В тот день я встала в шесть утра. Не потому что боялась, а потому что хотела всё сделать идеально. Моя квартира на улице Ленина, та самая двушка в хрущевке, за которую я выложила свои кровные два миллиона четыреста тысяч, должна была сиять. Я копила на нее пять лет. Работала на двух работах. Отказывала себе в отпусках, в новых сапогах, в походах в кафе. И вот теперь я здесь хозяйка. И сегодня с этой хозяйкой приедет знакомиться Галина Петровна, мать моего Саши.
Саша спал на диване в гостиной. Я смотрела на него и верила, что всё будет хорошо. Он инженер на заводе, зарабатывает мало, но он добрый. И квартиры у него нет. Снимает комнату в коммуналке на окраине. Мы встречались восемь месяцев, и он переехал ко мне месяц назад. Сказал, что хочет быть ближе. Я согласилась, потому что любила. Глупо, да?
Я надраила полы до блеска. Поставила пирог с яблоками в духовку. Купила белые хризантемы — три ветки, как любят женщины ее поколения. В вазу налила воды с сахаром, чтобы дольше стояли. В ванной разложила новое полотенце с вышивкой лебедей. Я старалась. Очень старалась.
— Ты чего мечешься? — спросил Саша, открывая глаза.
— Твоя мама приезжает в одиннадцать. Вставай, помоги мне.
— Да расслабься, она нормальная. — Он зевнул и натянул одеяло на голову.
Я не стала спорить. Я просто продолжила готовить. В одиннадцать ноль семь раздался звонок в дверь. Я поправила платье, выдохнула и открыла.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти. Короткая стрижка, волосы крашенные в медный цвет, на плечах норковая шуба, хотя на календаре было пятнадцатое сентября и на улице плюс шестнадцать. В руках она держала целлофановый пакет. В пакете что-то хрустело.
— Здравствуйте, Катенька, — сказала она, не дожидаясь моего приветствия. — Проходите, раздевайтесь, — ответила я, хотя она уже шагнула внутрь и начала озираться по сторонам с таким видом, будто пришла на инспекцию.
Я назову ее Галиной Петровной. Так она представилась сама, когда мы обменялись парой фраз в телефоне. Галина Петровна скинула шубу прямо в мои руки. Не спросила, куда её повесить. Просто отдала. Я повесила шубу в шкаф и повернулась.
А она уже ходила по коридору.
— Ой, а здесь у вас тесно, — сказала она, рассматривая стены. — И обои светлые. Практичного мало. Вы быстро их испачкаете. Я запланировала через три недели переезд? — уточнил Саша, выходя из спальни в семейных трусах. — Мам, ты чего рано?
— Ничего не рано. Я такси взяла от метро. Дорого, кстати. Катенька, вы бы машину завели, что ли. Невестка должна быть мобильной.
Я промолчала. У меня была машина. Старый фольксваген поло, двенадцатого года. Он стоял во дворе. Но я почему-то не стала ничего говорить. Я просто позвала их на кухню.
На кухне я разливала чай. Галина Петровна уже сидела на моем стуле, на том самом, который я купила в икее за три тысячи девятьсот. Она вертелась, трогала скатерть, заглянула в холодильник, когда я отвернулась за сахаром.
— А пирог у вас, я смотрю, подгорел, — сказала она, кивая на духовку.
Я открыла дверцу. Пирог действительно потемнел с одного бока. Я расстроилась, но виду не подала. Я достала его, переложила на блюдо и порезала.
— Ничего, мам, ты попробуй, она вкусно готовит, — сказал Саша, уже откусывая кусок.
Галина Петровна отодвинула тарелку.
— Я на диете. Лучше расскажи, Катенька, где вы работаете?
— Я бухгалтер в строительной компании.
— Ах, бухгалтер. — Она скривила губы. — Это хорошо, это стабильно. А сколько получаете?
— Мам, ну зачем ты? — Саша толкнул её локтем.
— А что такого? Мы свои люди. Должны знать доходы, чтобы планировать бюджет.
Я назвала сумму. Сорок две тысячи после вычета налогов. Галина Петровна поджала губы и посмотрела на потолок.
— Маловато, конечно. Но мы вас подтянем. Саша у меня золото. Он привык к хорошему.
Я хотела спросить, к какому именно хорошему привык мужчина, который до тридцати трех лет снимал комнату в коммуналке с двумя алкашами-соседями. Но я сдержалась. Я просто улыбнулась и предложила чай.
— А давайте я вам квартиру покажу, — сказала я, чтобы сменить тему.
— О, это мы с удовольствием, — ответила Галина Петровна, вставая и потирая руки. И она пошла вперед меня. Сама. Как хозяйка.
Она заглянула в спальню. Открыла шкаф-купе, который я собирала сама по инструкции три вечера.
— У вас здесь порядок, — одобрительно кивнула она. — Но вещей маловато. Где шубы?
— У меня нет шубы.
— Как это нет? Девушка без шубы — это не девушка. Мы это исправим. После свадьбы я отдам вам свою старую. Ей всего восемь лет. Норка, но местами потертая. Ничего, поносите.
Я кивнула. Потому что не знала, что ответить. Мы перешли в ванную. Галина Петровна открыла аптечку на стене. Я даже не заметила, как она её нашла. Аптечка висела над раковиной, белый пластиковый ящичек.
— О боже, — сказала она, вытаскивая пачку цитрамона. — Это ж ведь просрочка! Июнь прошлого года. Вы что, травитесь?
— Я просто забыла выбросить, — начала оправдываться я.
— Забыла? За здоровьем надо следить. — Она собрала все лекарства из аптечки, сгребла их в пакет и протянула мне. — Выбросила. Я вам нормальных лекарств привезу. У меня знакомый фармацевт в тридцать восьмой аптеке. Делает скидку.
Я взяла пакет. Внутри у меня всё кипело. Но я молчала. Потому что это мать Саши. Потому что мы хотим пожениться в декабре. Потому что я люблю его. И потому что я дура, которая не умеет говорить нет.
Мы вернулись на кухню. Галина Петровна села на свое место, отпила чай и вдруг стала очень серьезной. Она сложила руки на столе, как директор школы на линейке.
— Ну что, Катенька, — сказала она. — Поговорим по-честному.
Саша замер с куском пирога на вилке. Я тоже замерла.
— Я женщина простая. Люблю прямые разговоры. Услуга за услугу, как говорится.
— Какая услуга, Галина Петровна? — спросила я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.
— Вы же с Сашей в моей квартире будете жить после загса. У меня трешка в центре. Соседи тихие. Ремонт, правда, старый, но это ничего. Вы сделаете новый. Так вот. — Она откашлялась. — Перепишите пока свою двушку на меня.
Я не поняла сначала. Наверное, в ушах зашумело от напряжения.
— Простите, что?
— Перепишите квартиру, говорю. На меня. Оформите дарственную. А то мало ли что у вас с Сашей будет. Вы люди молодые. Поссоритесь, разбежитесь. А я потом вам её верну. По-родственному.
Я посмотрела на Сашу. Он смотрел в тарелку. Молчал.
— Саша, ты слышал, что сказала твоя мама? — спросила я. Голос у меня дрожал.
— Ну мама же старше, ей виднее, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Ты чего, жадная? Или тебе нашу квартиру жалко? Я сказала, что я жадная? — я встала из-за стола. Стул упал. Галина Петровна даже не моргнула.
— Катенька, не кипятитесь. Это стандартная практика. Моя подруга Люба так сделала, когда её дочь выходила замуж. И ничего, живут. А я вас не обижу. Вот увидите.
Я смотрела на эту женщину. На её медные волосы, на её потертую норку, на её белые хризантемы, которые я купила с любовью. И мне захотелось вылить чай ей на голову. Но я не вылила. Я просто сказала:
— Мне нужно подумать.
— Думайте, — кивнула Галина Петровна, вставая. — Только недолго. Свадьба через два месяца. Я хочу, чтобы все бумаги были готовы до регистрации. Так спокойнее.
Она взяла шубу, оделась сама, даже не глядя в мою сторону. На пороге она обернулась.
— И пирог ваш, Катенька, я с собой возьму. Дома покормлю кота.
Она забрала пирог. Тот самый, подгоревший с одного бока. Ушла. Закрылась дверь. Я стояла в прихожей и смотрела на пустую вазу с хризантемами. Цветы она не взяла. Они остались на столе. Как и я. Никому не нужная.
— Саша, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Твоя мать только что попросила меня подарить ей мою квартиру. Ту, за которую я работала пять лет. Ты понимаешь, что это значит?
— Ты просто не знаешь мою маму. Она добрая. Она заботится о нас.
— Заботится? Она украла мой пирог и мои лекарства!
— Катя, ну хватит истерить. — Он подошел ко мне и хотел обнять. Я отшатнулась.
— Иди к своей маме, Саша. Если ты считаешь, что это нормально, иди к ней.
— Ты ничего не понимаешь, — обиделся он и ушел в спальню. Хлопнул дверью.
Я осталась на кухне. Посмотрела в окно. Во дворе у подъезда Галина Петровна садилась в такси. Она улыбалась и что-то говорила в телефон. На коленях у неё лежал мой пирог, завернутый в мою салфетку. Я вдруг поняла, что в этой семье любовь измеряется квадратными метрами. И что я для них не невестка. Я источник. Квартира. Еда. Лекарства. А потом будет ребенок. И его они тоже попросят. По-родственному. Я села на пол, прямо на холодный линолеум, и заплакала. Но не от обиды. От страха. Потому что в глубине души я уже знала, что подпишу эти бумаги. Ради Саши. Потому что люблю дурака. И это самое страшное.
Я просидела на полу кухни двадцать минут. Может, полчаса. Я не засекала. Линолеум был холодным, но мне было все равно. Я смотрела на белую хризантему в вазе. Один цветок уже поник. Стоило выбросить, но я не шевелилась. В спальне Саша включил телевизор. Оттуда доносились крики футбольных болельщиков. Ему было плевать. Ему всегда было плевать, когда дело касалось не его.
Я встала. Подошла к раковине. Открыла кран и умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало на стене. Оттуда на меня смотрела растерянная женщина с красными глазами. Тридцать два года. Две высших образования. Своя квартира. А веду себя как школьница, которую отругала учительница. Я вытерла лицо полотенцем, глубоко вздохнула и пошла в спальню.
Саша лежал на кровати в телефоне. Листал ленту. Рядом на тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, который я заварила ему утром.
— Саша, нам нужно поговорить.
— Да говори, я слушаю. — Он даже не отложил телефон.
— Выключи, пожалуйста.
— Кать, ну что ты как маленькая. Мама просто предложила. Она не имела в виду ничего плохого.
Я села на край кровати. Взяла его руку. Он не убрал, но и не сжал в ответ. Просто позволил держать, как разрешают трогать чужую вещь, если очень просишь.
— Объясни мне, пожалуйста, почему твоя мама считает нормальным попросить у меня квартиру? Я ее не подарила тебе. И тем более ей. Я ее заработала.
— Ты будешь моей женой. А моя мама — теперь твоя мама. Что ты делишь?
Я убрала руку. Села прямо.
— Хорошо. Давай по логике. Если я перепишу квартиру на твою маму, где будем жить мы?
— Как где? У нас ее трешка. Я же сказал.
— А моя квартира?
— Ну, мама распорядится. Может, продаст. Может, сдаст. Она разберется. Она старше, у нее опыт.
У меня заныло в груди. Как будто кто-то сжал сердце холодными пальцами.
— То есть я отдаю свою квартиру безвозмездно. Твоей маме. А она делает с ней что хочет.
— Не безвозмездно. Ты получаешь мужа. — Саша улыбнулся своей улыбкой, той самой, из-за которой я в него и влюбилась. Но сейчас эта улыбка выглядела как оскал.
— Ты серьезно? Ты оценил себя в два миллиона четыреста тысяч рублей?
— Катя, не перекручивай. Мама болеет. У нее давление. Если мы откажем, она расстроится. А у нее от переживаний случаются кризы. Ты хочешь, чтобы она умерла от стресса? Это ты готова взять на совесть?
Он говорил это спокойно. Даже ласково. Как будто просил передать соль. Не просил. Требовал. И прикрывался здоровьем матери, как щитом.
Я встала. Подошла к окну. На улице начинался дождь. Серое небо, мокрый асфальт, бабушка с тележкой идет к автобусной остановке. Обычная жизнь. А у меня тут черный театр абсурда.
— Нет, — сказала я тихо.
— Что нет?
— Я не подпишу. Никакой дарственной. Ни сейчас, ни после свадьбы. Квартира моя. Я за нее отвечаю.
Саша тоже встал. Подошел ко мне сзади. Я чувствовала его дыхание на своих волосах.
— Кать, ну пожалуйста. Хотя бы подумай. Не отвечай сразу. Мама просила дать ей ответ в пятницу. Сегодня вторник. У тебя есть два дня.
— А если я откажусь?
— Ну… — Он замолчал на секунду. — Не знаю. Тогда мама расстроится. И я расстроюсь. Мы же семья. Мы должны доверять друг другу.
— Доверие не строится на отъеме квартир. Это называется мошенничество, Саша.
— Ой, не начинай. Ты слышала слово «дарственная»? Это законно. Никто тебя не обманывает. Ты сама подписываешь.
Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Серые, красивые, с длинными ресницами. Глаза маминого сынка.
— Скажи честно. Ты сам это придумал или мама?
— А какая разница? Мы вместе думали. Это общее решение.
Мы вместе думали. Не я решил. Мы. То есть он и его мать. Меня в этот «мы» не входило. Я была просто исполнителем. Той, кто должна подписать бумагу.
— Убирайся, — сказала я.
— Что?
— Убирайся из моей квартиры. Прямо сейчас. Собирай вещи и уходи.
— Кать, ну зачем ты так? Мы же…
— Я сказала. Пожалуйста, не усложняй.
Он стоял три секунды. Потом пожал плечами, взял с тумбочки телефон и вышел в коридор. Я слышала, как он открыл шкаф, бросил в сумку джинсы, свитер, кроссовки. Он не плакал. Не кричал. Он делал это механически, как будто собирался в командировку. Через семь минут он стоял в прихожей, полностью одетый, с рюкзаком за плечами и пакетом в руке.
— Ты потом пожалеешь, — сказал он спокойно.
— Возможно. Но сейчас я не жалею.
— Мама говорила, что ты окажешься такой.
— Какой?
— Сложной. Жадной. Мы думали, ты другая.
Он открыл дверь. Шагнул на лестничную клетку. И тут я услышала звук. Громкий. Резкий. Это зазвонил его телефон. Он достал его, посмотрел на экран и поднес к уху.
— Да, мам.
Он не ушел. Он стоял в дверях и слушал. Я видела его спину. Напряженную, как у солдата перед атакой. Он кивал. Говорил «угу», «понял», «хорошо».
— Катя, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Мама сейчас приедет.
— Зачем?
— Мы поговорим. Вместе. Ты выслушаешь ее до конца.
— Я уже выслушала. Она хочет мою квартиру.
— Ты недопоняла. Она хочет помочь. Сейчас она все объяснит.
Я хотела сказать нет. Хотела закрыть дверь перед его носом. Но моя рука не поднялась. Потому что я все еще надеялась. Надеялась, что это ошибка, что она приедет и извинится, скажет, что пошутила. Надеялась. Дура.
Галина Петровна приехала через сорок минут. Я за это время успела убрать посуду, вытереть пол на кухне и переставить цветы в другую вазу. Свежих сил мне это не придало. Просто руки заняты, пока голова молчит.
Она вошла без стука. Саша держал дверь открытой. У нее в руках был не пакет с хрустом, а черная кожаная папка. На молнии. Дорогая.
— Здравствуйте, Катенька, — сказала она так, будто мы расстались подругами. — Садись, поговорим.
Я не села. Я стояла у окна в гостиной. Руки скрестила на груди.
— Я слушаю вас, Галина Петровна.
— Ну зачем ты выгнала сына? Он же переживает. Я переживаю. Это никуда не годится.
— Он попросил подарить вам мою квартиру. Я отказалась. Он не захотел оставаться. Всё просто.
— Ах, вот оно что. — Она открыла папку. Внутри лежали бумаги. Три листа. Мелкий шрифт. — Давай разберемся по порядку. Я ни у коса ничего не отнимаю. Я предлагаю временное решение. Видишь, здесь написано «безвозмездная передача в доверительное управление».
Я подошла ближе. Посмотрела на бумаги. Там действительно была шапка, подпись, печать. Но внизу мелко, очень мелко, было напечатано: «дальнейшее отчуждение имущества по усмотрению принимающей стороны».
— Вы это читали? — спросила я.
— Мне юрист составил. Хороший юрист. Платный. Я за него три тысячи отдала.
— Галина Петровна, здесь написано, что вы можете продать мою квартиру без моего согласия. Если я это подпишу.
Она отмахнулась, как от мухи.
— Ерунда. Это стандартная формулировка. Я тебе потом все верну. У нас же свадьба. Мы теперь родственники.
Саша стоял рядом и молчал. Молчал и смотрел на мать, как на икону. Я поняла, что он не просто мамин сынок. Он ее солдат. Ее исполнитель. Ее маленький молоток, который она берет, когда нужно забить чужой гвоздь.
— Нет, — сказала я твердо. — Я не подписываю ничего. Вообще ничего. Ни сегодня, ни завтра, ни через год.
Галина Петровна вздохнула. Убрала бумаги обратно в папку. Закрыла молнию.
— Знаешь, Катя, а ведь Саша говорил, что ты умная. А ты нет. Ты обычная жадная девка, которая не понимает добра.
— Ваше добро стоит два миллиона четыреста тысяч рублей. Это цена моей квартиры. Вы за нее ничего не даете. Ни квартиры в центре, ни любви, ни семьи. Вы просто хотите меня обокрасть.
Я сказала это вслух. Впервые сказала правду. И сразу стало легче. Как будто сняла тяжелый рюкзак.
Галина Петровна покраснела. Ее щеки стали такого же медного цвета, как волосы.
— Ты как с матерью разговариваешь? Я тебя в семью приняла! Я тебя полюбила! А ты…
— Вы меня не любите. Вы меня не знаете. Вы пришли в мою квартиру, открыли мою аптечку, забрали мой пирог и попросили отдать вам жилье. Это не любовь. Это грабеж.
Тогда она сделала неожиданное. Она заплакала. Не по-настоящему, как мне показалось. Глаза у нее остались сухими, но она издавала звуки, похожие на всхлипы.
— Саша, — сказала она тонким голосом. — Сашенька, ты видишь? Она меня унижает. Она меня оскорбляет. Я старенькая, больная. А она…
Саша подошел к матери, обнял ее за плечи. И посмотрел на меня. С ненавистью. Той самой ненавистью, которую обычно прячут, но когда прикрывать нечем, она вылезает наружу.
— Ты все испортила, — сказал он тихо. — Я любил тебя. А ты просто дрянь.
— Иди к своей маме, Саша. Вы друг друга стоите.
Он вывел Галину Петровну в коридор. Она не успокаивалась, продолжала хныкать. Я не пошла их провожать. Я осталась в гостиной. Смотрела на пустой диван, где Саша спал еще сегодня утром. Там осталась вмятина от его головы. И запах его шампуня. Я села на это место. Положила руку на подушку. Еще теплую.
Хлопнула дверь. Я осталась одна.
Прошло пять минут. Зазвонил телефон. Номер Саши. Я взяла трубку, потому что сердце мое трепыхалось, как пойманная птица.
— Кать, — сказал он. — Мама разрешила тебе подумать до пятницы. До вечера. Не торопись. Пожалуйста.
Я сбросила звонок. Легла на диван. Уткнулась лицом в подушку и закричала. Глухо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Я кричала от обиды, от глупости, от того, что даже сейчас, даже после всего, я думала: а может, они правы? Может, я и правда жадная? Может, надо отдать квартиру, чтобы сохранить семью?
Но потом я села. Открыла телефон. Набрала в поиске «юрист по недвижимости». И записалась на прием на завтра на девять утра. Потому что я бухгалтер. Потому что я считаю деньги. И потому что я не дура. По крайней мере, я так думаю. По крайней мере, сейчас.
Утром я проснулась в пустой квартире. Сначала не поняла, почему так тихо. Потом вспомнила. Саша ушел. Свекровь требовала квартирy. Вчерашний день давил на виски тяжелой гирей. Я посмотрела на телефон. Шесть сорок пять. Прием у юриста в девять. Я встала, заставила себя сварить кофе, выпить его стоя у окна. Дождь кончился. На улице было серо и сыро. Как у меня на душе.
Я оделась в строгий брючный костюм. Тот самый, в котором хожу на важные встречи с налоговой. Волосы собрала в пучок. Я должна была выглядеть уверенно, даже если внутри все тряслось. Юридическую контору я нашла по отзывам в интернете. Она называлась «Фемида-право» и находилась в бизнес-центре на проспекте Мира. Я приехала за двадцать минут до открытия. Постояла у входа, глядя на вывеску. Потом зашла.
На ресепшене сидела девочка лет двадцати в очках. Она улыбнулась и спросила, к кому я.
— Мне нужен юрист по недвижимости. Лучше женщина.
— Светлана Викторовна сейчас вас примет. Проходите, кабинет триста двенадцать.
Кабинет оказался маленьким, но аккуратным. На стенах грамоты, на столе ноутбук и стопка папок. Сама Светлана Викторовна вошла через минуту. Женщина лет сорока, с короткой стрижкой, в темно-синем пиджаке. Глаза внимательные и спокойные. Она села напротив, открыла блокнот.
— Рассказывайте.
Я рассказала все. С самого начала. Как познакомились с Сашей, как он переехал ко мне, как пришла свекровь, как открыла мою аптечку, как требовала квартиру. Показала ту самую бумагу, которую я сфотографировала тайком, пока Галина Петровна выходила на кухню за водой. Светлана Викторовна взяла телефон, приблизила фото, прочитала мелкий текст. И засмеялась. Но смех был невеселый.
— Знаете что, Катерина? Вас хотели развести как последнюю дуру.
— В смысле?
— В прямом. Документ, который вам подсунули, называется «договор дарения с правом последующего отчуждения». Это не законно. Точнее, законно, но только если вы подписываете его добровольно, без давления. Однако здесь есть пункт, который позволяет одаряемой стороне продать квартиру без вашего ведома. Вы теряете право собственности в момент подписания. Полностью.
— Но она говорила, что потом вернет.
— На словах. А на бумаге написано, что не вернет. Собственник теперь она. Вы можете идти лесом. Суды выиграть почти невозможно, потому что дарственную оспаривают только в одном случае: если докажут, что вас обманули или угрожали. Есть у вас доказательства?
Я покачала головой.
— Нет. Только мои слова.
— Значит, проиграете. — Светлана Викторовна отложила телефон. — Но есть хорошая новость. Дарственная от невесты свекрови — это юридически серая зона. Вы не родственники. Налоговая может доначислить налог на дарение. Тринадцать процентов от стоимости квартиры. Это почти триста двенадцать тысяч. Кто их платить будет? Она? Вряд ли.
— Что же мне делать?
— Во-первых, не подписывать ничего. Во-вторых, собрать доказательства давления. Диктофон, переписки, свидетели. В-третьих, написать заявление в полицию о мошенничестве. Если они начнут угрожать или шантажировать.
Я вышла от юриста через час. В голове был план. Я чувствовала, как внутри что-то переключается. Страх уходил. На его место приходила злость. Хорошая, холодная, расчетливая злость. Я не собиралась отдавать квартиру. Я собиралась выиграть.
Вернулась домой. Села за стол. И написала сообщение Саше: «Приезжайте завтра в шесть вечера. Поговорим». Он ответил через минуту: «Хорошо. Мама тоже приедет». Я не спорила. Я ждала.
Весь следующий день я готовилась. Купила новый диктофон в магазине электроники за две тысячи рублей. Маленький, черный, он помещался в кармане джинсов. Проверила его трижды. Работает. Позвонила знакомому участковому — дяде Васе из соседнего подъезда. Он служил в полиции двадцать лет, сейчас на пенсии, но дружил с действующим участковым. Я попросила его прийти ко мне завтра в семь вечера и ждать в подъезде на лестничной клетке. Если услышит крик, пусть заходит. Дядя Вася согласился. Я ему когда-то помогла с налоговой декларацией, он не забыл.
В шесть часов вечера раздался звонок. Я открыла дверь. На пороге стояли Галина Петровна и Саша. Свекровь была в другой шубе. На этот раз черной, из каракуля. И снова с пакетом.
— Здравствуйте, Катенька. Ну что, надумали?
— Здравствуйте, Галина Петровна. Проходите.
Они прошли на кухню. Все на те же места. Я села напротив. Руки положила на стол. Диктофон в кармане джинсов уже работал. Красная лампочка не горела, но звук записывался. Я проверила перед их приходом.
— Чай будете? — спросила я, чтобы потянуть время.
— Давай, только покрепче, — сказала Галина Петровна, снимая шубу и вешая ее на спинку стула. — У меня давление скачет. Нервы, знаешь.
Я заварила чай. Разлила в кружки. Саша молчал. Он выглядел уставшим и злым. Под глазами круги. Не спал, наверное. Или мать не давала спать.
— Ну, — начала Галина Петровна, отпивая глоток. — Бумаги я принесла. Вот они. Смотри. — Она достала из пакета те же три листа. — Подпишешь здесь, здесь и здесь.
— Я не буду подписывать.
Галина Петровна поставила кружку на стол. Звонко. Так, что чай расплескался на скатерть.
— То есть как это не будешь? Мы же договорились подумать до пятницы. Сегодня пятница. Решай.
— Я решила. Нет.
Саша дернулся на стуле. Сжал кулаки.
— Катя, ты что, издеваешься? Мы приехали специально. Мама с работы отпросилась.
— Я не просила тебя отпрашиваться. Я сказала: приезжайте поговорить. Я поговорила. Мой ответ нет.
— Объясни почему, — потребовала Галина Петровна. — Я хочу слышать причины. Разумные причины.
Я выдохнула. Посмотрела ей в глаза.
— Потому что вы хотите украсть мою квартиру. Потому что дарственная с правом отчуждения — это потеря права собственности. Потому что вы никогда не вернете мне ее обратно. Я не дура.
— Кто тебе сказал? — Галина Петровна побледнела. — Ты к юристу ходила?
— Да. И юрист сказал, что это мошенничество.
— Какое мошенничество? Я тебе родственница! Я мать твоего жениха!
— Вы никто мне пока. И никогда не станете матерью, если пытаетесь меня обокрасть.
Саша встал. Опрокинул стул. Он был красный, как рак.
— Ты не смеешь так говорить о моей маме!
— А ты не смей приносить в мой дом договор, который оставляет меня без жилья!
Галина Петровна вдруг перестала кричать. Она наклонилась ко мне через стол. Ее лицо было близко. Очень близко.
— Слушай сюда, дрянь. Если ты не подпишешь бумаги, я расскажу твоему начальнику, что ты воруешь деньги из кассы. Я знакома с твоей директрисой, мы вместе в бассейн ходим. Она мне поверит.
Я опешила. Это был шантаж. Чистой воды.
— Вы не посмеете.
— Посмею. И не такое посмею. У меня знакомые в администрации. Я сделаю так, что тебя уволят. И в другой компании на работу не возьмут. Останешься без квартиры и без работы. Будешь у меня как шелковая.
Саша молчал. Он смотрел на мать, на меня, потом снова на мать. И не сказал ни слова в мою защиту.
— Саша, — позвала я. — Ты слышишь, что твоя мать говорит? Она угрожает мне.
— Она волнуется, — пробормотал он. — Ты сама виновата.
Я достала телефон. Нажала запись видео. Направила на Галину Петровну.
— Повторите, пожалуйста, что вы сказали. Для камеры.
Она отшатнулась. Закрыла лицо рукой.
— Ты что, снимаешь? Выключи сейчас же!
— Не выключу. У меня есть диктофон, есть камера. Я запишу все ваши угрозы и пойду в полицию. Статья сто семьдесят девятая. Мошенничество. Статья сто девятнадцатая. Угрозы. Вы сядете, Галина Петровна. А ваш сын будет вас навещать в следственном изоляторе.
Она вскочила. Схватила шубу.
— Пошли, Саша. Здесь не о чем разговаривать.
— Стойте, — сказала я. — Я еще не закончила.
Они замерли у двери.
— Я даю вам два часа. Вы забираете все вещи Саши из моей квартиры. Ключи кладете в почтовый ящик. Если я увижу его или вас на пороге, я пишу заявление в полицию. Все разговоры прекращаем. Свадьбы не будет. И не звоните мне больше. Никогда.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова. Но ничего не сказала. Только хлопнула дверью. Саша побежал за ней. Через минуту я услышала, как он вернулся, прошел в спальню, собрал свои вещи. Я сидела на кухне и не выходила. Слышала его шаги, сопение, тяжелые вздохи. Он хотел, чтобы я вышла. Чтобы я пожалела. Я не вышла.
Через пятнадцать минут дверь хлопнула в последний раз. Ключи звякнули в почтовом ящике. Я подошла к двери, открыла ящик. Там лежали его ключи. Два одинаковых железных кругляшка. Я сжала их в кулаке. В кармане джинсов диктофон все еще писал. Я выключила его, переслушала запись. Голос Галины Петровны звучал отчетливо. Особенно слова про воровство из кассы и про увольнение. Я сохранила файл на телефоне и на облачном диске. Мало ли что.
Дядя Васа заглянул в приоткрытую дверь.
— Ну что, Катя? Все тихо?
— Все кончено, дядя Вася. Спасибо, что пришли. Можете идти домой. Я справлюсь.
— А этот, жених твой, больше не придет?
— Нет. Я его выгнала.
— Правильно сделала. С такими связываться — себя не уважать. — Он покачал головой и ушел. Я закрыла дверь на цепочку. Села на пол в прихожей. И заплакала. Но это были не слезы обиды. Это были слезы облегчения.
Через два часа пришло сообщение от Саши. Одно единственное: «Мама зла на тебя. Она написала заявление в полицию, что ты украла у нее золотые часы. Скоро придут с обыском. Пожалела?»
Я не ответила. Но внутри у меня все похолодело. Часы. Какие часы? Я не брала никаких часов. Но в эту игру можно играть вдвоем. Я открыла папку на телефоне, где лежала запись сегодняшнего разговора. Включила то самое место, где Галина Петровна угрожала мне увольнением и требовала подписать бумаги. Я переслала файл своему адвокату Светлане Викторовне. И написала ей: «Свекровь угрожает заявлением в полицию. Ложный донос. Готовим встречный иск».
Светлана Викторовна ответила через пять минут: «Приходите в понедельник. Начнем процедуру. Ничего не бойтесь».
Я не боялась. Я злилась. И это было лучшее лекарство.
В полицию они действительно пришли. На третьи сутки после того, как я выгнала Сашу. В воскресенье утром. Я как раз пила кофе и смотрела сериал. Ничего не предвещало. Но в девять пятнадцать раздался звонок в дверь. Настойчивый, громкий, с перерывами в две секунды. Так звонят или очень близкие люди, или те, кто уверен в своей правоте. Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стояли двое в форме. Участковый и еще один полицейский, помоложе. За ними я увидела соседку тетю Машу из сорок второй. Она приоткрыла свою дверь и подглядывала. Я вздохнула. Открыла.
— Здравствуйте. Екатерина Сергеевна? — спросил участковый. Мужчина лет тридцати пяти, усталый, с папкой в руках.
— Да. Что случилось?
— На вас поступило заявление от гражданки Галины Петровны Соловьевой. О краже. Золотые часы, якобы, пропали после вашего визита.
— После моего визита? Мы виделись один раз. Она пришла ко мне домой. Я не была у нее.
— Это детали. Нам нужно осмотреть квартиру. Вы не возражаете?
— Нет, конечно. Заходите. Только я хочу позвонить адвокату. Это мое право.
— Звоните, — кивнул участковый. — Мы подождем.
Я набрала Светлану Викторовну. Трубку не взяли. Воскресенье. Я оставила голосовое сообщение. Кратко, по факту. Потом позвонила дяде Васе. Он пришел через пять минут, в тапках и тренировочных штанах. Встал в дверях, скрестил руки на груди.
— Что за дела? — спросил он у участкового. — Девушку обижаете?
— Работаем, Василий Иванович. Не мешайте.
— Я не мешаю. Я свидетель. Вы поняли?
Полицейские осмотрели квартиру. Заглянули в шкафы, под кровать, на кухню. Часов, конечно, не нашли. Потому что их и не было. Младший полицейский, тот, что помоложе, спросил меня:
— А где ваш жених? Почему у него вещей нет?
— Я его выгнала. Попросил квартиру подарить его маме. Я отказалась. Теперь они мстят.
Участковый вздохнул. Закрыл папку.
— Понятно. Составим акт об отсутствии имущества. Заявление принять обязаны, но это девяносто девять процентов ложный донос. Будет проверка.
— Я напишу встречное заявление, — сказала я. — У меня есть запись разговора. Там она угрожает мне и требует подписать дарственную под угрозой увольнения и вот этого самого — ложного доноса.
Участковый поднял бровь.
— Есть запись?
— Да. На диктофоне и на телефоне. Хотите послушать?
— Пока не надо. Приходите завтра в отдел, напишете заявление. Приложите файлы.
Они ушли. Тетя Маша быстро закрыла дверь. Дядя Вася покачал головой и сказал:
— Ну и влипла ты, Катя. Но ты молодец. Не струсила.
— Спасибо, дядя Вася. Завтра в отдел пойду. Не отступлюсь.
В понедельник я пришла в отдел полиции. Написала заявление о ложном доносе и вымогательстве. Приложила запись. Светлана Викторовна приехала через час. Она поговорила со следователем. Тот пообещал разобраться. Через неделю пришел ответ: в возбуждении уголовного дела против Галины Петровны отказано, но ей вынесено предупреждение за ложный донос. Административное нарушение. Штраф три тысячи рублей. Мне пришло уведомление. Я повесила его на холодильник. На память.
Саша звонил еще несколько раз. Сначала просил прощения. Потом угрожал. Потом умолял вернуться. Последний звонок был через месяц.
— Кать, давай забудем всё. Мама разрешила тебе жить в трешке с нами. А свою квартиру мы будем сдавать и копить мне на новую машину. Ну что тебе стоит?
— Саша, ты серьезно? — спросила я. — Твоя мама написала на меня заявление в полицию. Она хотела посадить меня. И теперь ты предлагаешь жить вместе?
— Ну она же извинилась мысленно.
— Что значит мысленно?
— Она сказала мне передать, что если ты вернешься, она простит тебя за всю эту историю.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время. Смех вышел горький, но настоящий.
— Передай своей маме, что я не нуждаюсь в ее прощении. И тебе передай. Мы закончили. Навсегда.
Я сбросила звонок. Заблокировала номер. Потом удалила его из контактов. Не сразу. Подержала палец над кнопкой «удалить» несколько секунд. Потом нажала.
Прошло полгода. Я сменила работу. Ушла из строительной компании, где директорша оказалась той самой подругой Галины Петровны по бассейну. Они действительно были знакомы. Директорша не уволила меня, но отношения стали холодными. Я нашла новое место. Бухгалтером в небольшую транспортную компанию. Зарплата меньше на пять тысяч, зато спокойно. Никто не угрожает, не требует квартир.
В апреле я встретила нового мужчину. Его звали Алексей. Он работал дальнобойщиком. Был в разводе, детей нет. Мы познакомились в очереди в поликлинике. Он уступил мне место. Обычный жест. Но я почему-то улыбнулась. Он тоже. Разговорились. Через три месяца он переехал ко мне. Не насовсем, он часто в рейсах. Но когда он дома, мы вместе готовим ужин, смотрим фильмы, спим в обнимку на моем старом диване. Он не просил квартиру. Он вообще не просил ничего. Только чай. Покрепче.
Однажды я рассказала ему про Сашу и Галину Петровну. Он слушал молча. Потом сказал:
— Жалко их.
— Кого?
— Их. Мать и сына. Жить с таким чувством, что весь мир должен отдать тебе квартиру — это тяжело. Они несчастные люди.
— А я?
— Ты счастливая. У тебя есть дом. И я есть. — Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб. Я не плакала. Я улыбнулась в ответ.
В мае я случайно увидела Сашу в супермаркете. Он толкал тележку. Рядом шла Галина Петровна. Она что-то говорила, он кивал. Они выглядели уставшими, постаревшими. Саша заметил меня. Остановился. Открыл рот. Я кивнула ему и пошла дальше. К молоку и хлебу. Не обернулась.
Через неделю мне пришло письмо на почту. От неизвестного адресата. Я открыла. Там было фото. Галина Петровна и Саша стоят у подъезда. На фоне машины риелтора. Надпись под фото: «Продаем трешку. Уезжаем в другой город. Новую невесту для Саши нашли. У нее тоже есть квартира. Мама довольна. Прощай».
Я закрыла письмо. Удалила. Потом достала телефон, зашла на страницу Галины Петровны в соцсетях. Там было свежее фото: Саша с другой девушкой. Молоденькая, лет двадцать пять. С испуганными глазами. Подпись: «Мой новый сын и его невеста. Скоро свадьба». Я хотела написать ей. Предупредить. Но потом подумала. Не мое дело. Каждый сам выбирает своих монстров.
В субботу мы с Алексеем поехали на природу. Жарили шашлыки. Он рассказывал про свой рейс в Новороссийск. Я смеялась. Потом он достал маленькую коробочку. Красную. Открыл. Там было кольцо. Золотое, тонкое, красивое.
— Катя, я не прошу у тебя квартиру. И не давай мне ничего. Просто будь со мной. Пожалуйста.
Я смотрела на кольцо. Потом на него. Потом опять на кольцо. И заплакала. Но теперь это были хорошие слезы.
— Да, — сказала я. — Да, Лёша. Да.
Мы не пошли в загс через два месяца. Мы пошли через три. Свадьба была скромной. Только близкие. Дядя Вася был свидетелем. Он надел свой старый пиджак с медалями и всю дорогу говорил тост: «Главное, чтобы квартира оставалась вашей. А любовь приложится». Светлана Викторовна тоже пришла. С цветами. Сказала: «Я таких клиентов обожаю. Которые слушают адвоката». Я обняла её.
Сейчас мы живем в моей двушке. Алексей в рейсах, я дома. Копим на трешку. Вместе. Никто никому ничего не дарит. Мы просто строим жизнь. По кирпичику. По чеку. По одному спокойному утру.
Галину Петровну я больше не видела. Но иногда вспоминаю. И думаю: как хорошо, что я не подписала те бумаги. Как хорошо, что я не стала женой маминого сынка. Как хорошо, что я проснулась вовремя.
Мораль этой истории простая. Если свекровь в первый день лезет в шкафы и требует квартиру — беги. Не оборачивайся. Не жалей. Квартира, которую ты копила годами, дороже любых семейных уз. А если ты сомневаешься, вспомни мою историю. И не дай себя обмануть. Никому. Даже если этот кто-то говорит, что любит. Особенно если говорит. Потому что любовь не просит квадратных метров. Она просто есть. Или её нет. Как в моём случае. В первом и во втором.
Не будьте как я — не давайте себя дурить. Подпишись на канал, впереди ещё история о том, как свекровь пыталась украсть моего нового мужа. Но это уже совсем другая история. И она заканчивается хорошо. Обещаю.
— Пока ты был уверен, что дом твой, я молча оформила развод и вернула всё своей матери