— Ты мне вот что скажи, Лёнь, — Вера шумно поставила тарелку с остывшей гречкой на стол, отчего стоявший рядом стакан с чаем испуганно звякнул. — У тебя совесть вообще есть? Или ты её вместе со старым диваном на помойку вынес, когда мы переезжали?
— Начинается… — Леонид, не поднимая глаз от планшета, лениво почесал небритую щеку. — Я только проснулся, Вер. Дай кофе хотя бы глотнуть, а не вот это вот всё с утра пораньше.
— С утра пораньше? — она уперла руки в бока, встав ровно напротив, так, чтобы тень от ее фигуры падала на экран его планшета. — Время, Лёня, час дня. Час! Домофон звонит — ты не слышишь. Кот орет — ты не слышишь. Соседей сверху заливает — а ты, святой человек, опять не слышишь, потому что у тебя там, видите ли, «важная конференция» в наушниках! Какой она, к черту, важная, если ты там мультики смотришь?
— Это не мультики, — с достоинством поправил Леонид, откладывая планшет. — Это аналитический обзор рынка криптовалют. И я, между прочим, сегодня ночью почти не спал, отслеживал тренды. Могу я, в конце концов, рассчитывать на минуту покоя в собственном доме?
— В моём доме, — отчеканила Вера, и голос ее стал тихим и опасным. — Эта квартира куплена на деньги, которые мне оставила бабушка. Ты, когда сюда въезжал с одним рюкзаком и пафосными речами о «цифровом будущем», клялся, что вот-вот, еще пара месяцев, и мы заживем как люди. Прошло два года, Лёнь. Где твой аналитический обзор? Где твои «тренды»? В помойном ведре? Там, кроме фантиков от твоих дешевых чипсов, вообще ничего ценного не появлялось!
— О, ну конечно! Ты опять про деньги! — Леонид вскочил, схватил пустую кружку и нервно заходил по кухне. — Как все приземленно, Вера! Неужели ты не понимаешь, что я работаю на перспективу? Сейчас рынок в боковике, нужно просто переждать. Все великие состояния строились на терпении. А ты со своей гречкой и квартплатой думаешь только о сиюминутной выгоде.
— О сиюминутной? — Вера нервно рассмеялась. — Я работаю менеджером в салоне сотовой связи. С девяти до девяти. Вчера у меня был рейд тайного покупателя, позавчера — пересортица на складе, за которую мне вычтут из премии. Я прихожу домой и мечтаю только об одном — лечь и сдохнуть. А ты, «великий финансист», даже пакет с мусором до контейнера не можешь донести, потому что у тебя «духовные скрепы не позволяют дышать помойкой». Какая, к чертям собачьим, перспектива, Лёня?!
— Не ори, — он поморщился, наливая воду из чайника в кружку, забыв, что она была для заварки. — Ты просто не веришь в меня. Все великие люди проходили через непонимание близких. Взять хотя бы Теслу…
— При чем здесь Тесла, господи? — Вера схватилась за голову. — Тесла изобретал, а не лежал пузом кверху! Ладно. Допустим. Бог с ним, с мусором. Но зачем, зачем ты опять звонил моей маме и просил у нее в долг?
Леонид замер на мгновение, потом сделал глоток теплой воды и скривился.
— Я не просил. Я обсуждал с Марьей Петровной возможность краткосрочного займа под гарантии будущей прибыли. Это деловой разговор двух взрослых людей.
— Мама — пенсионерка! — взвизгнула Вера. — У нее пенсия двенадцать тысяч! И ты, здоровый мужик, просишь у нее «краткосрочный займ» на очередное «плечо» в своей помойной бирже? У нее сердце больное, Лёнь! Она теперь мне названивает и плачет в трубку, что у нее на лекарства не хватает, но она «хочет помочь нашему мальчику». Нашему! Мальчику! Ему тридцать пять лет, а она его сиротой считает!
— Ну это ее право, — Леонид пожал плечами и снова уткнулся в планшет, давая понять, что разговор окончен.
Вера смотрела на его сутулую спину, на засаленные домашние штаны с вытянутыми коленками, на крошки от бутерброда, застрявшие в щетине, и чувствовала, как внутри, в груди, закипает что-то черное, липкое, отчаянное. Это была не злость. Это была какая-то вселенская, космическая усталость пополам с отвращением. Как будто ты тащишь на себе тяжеленный мешок с грязным бельем, а тебе говорят, что это не мешок, а крылья, и ты просто не умеешь летать.
И тут, как по команде, зазвонил телефон. На экране высветилось фото улыбающейся женщины в шляпке — «Свекровь Эльвира».
— О, нет, — выдохнула Вера.
— Ответь, — бросил Леонид, не оборачиваясь. — Мама просто так трезвонить не будет. Может, что случилось.
Вера медленно, словно к ядовитой змее, протянула руку к трубке. И ответила.
— Верочка, детка, добрый день! — голос Эльвиры Станиславовны, бывшего педагога по вокалу, звучал неестественно бодро, как у ведущей детского утренника, но с металлическими нотками. — Я не вовремя? Ты не на работе?
— Нет, Эльвира Станиславовна, я сегодня со смены отсыпаюсь. Что-то срочное?
— Срочное, увы, всегда случается некстати, — вздохнула свекровь. — Я, Верочка, хочу обсудить с тобой судьбу нашей дачи.
Вера покосилась на Леонида. Тот, услышав про дачу, даже оторвался от планшета и уставился на жену.
— Дачи? — переспросила Вера, чувствуя, как холодеет в животе. — А что с ней не так?
— Понимаешь, детка, участок — это не просто сорок соток и яблони. Это родовое гнездо. Там Лёнечка вырос, там каждая яблоня полита его детскими слезами, когда он с велосипеда падал, — голос Эльвиры набрал трагическую высоту. — И сейчас это гнездо под угрозой. Дом требует капитального ремонта. Крыша течет, фундамент поехал. Нужно менять сруб, укреплять склон. Я подсчитала смету… выходит около миллиона восьмисот тысяч.
— Сколько?! — у Веры перехватило дыхание.
— Не перебивай, будь добра. Я понимаю, для вас это сумма. Но я подумала: вы люди молодые, у вас своя квартира. Зачем вам лишние хлопоты с недвижимостью? Вы же не ездите туда. А вот квартирка у вас, я знаю, в отличном районе, да и метраж, как ты говорила, шестьдесят два квадрата? Очень ликвидная жилплощадь.
Вера молчала. В голове шумело так, будто она стояла под водопадом. Смысл сказанного доходил медленно, словно сквозь толстый слой ваты.
— Я не совсем понимаю… — прошептала она. — Вы предлагаете нам оплатить ремонт дачи?
— Ну что ты, глупенькая! — рассмеялась Эльвира Станиславовна. — Кто ж такие деньги просто так отдает? Я предлагаю вам продать вашу квартиру. Подумай сама: вы переедете ко мне, у меня прекрасная трешка, места всем хватит. А разницу от продажи мы пустим на восстановление дачи. И Лёнечка заживет как у Христа за пазухой: и мама рядом, и участок с шашлыками. И тебе, Верочка, не придется горбатиться на трех работах. Будешь жить как человек, на всем готовом. Ну разве я плохое предлагаю?
— Продать… квартиру? Мою квартиру? — Вера пыталась заставить голос не дрожать. — Вы сейчас серьезно? Вы предлагаете мне продать квартиру моей бабушки и отдать деньги на ремонт вашей дачи, которая и вам-то не особо нужна?
— Ну почему же не нужна? Очень нужна! И ты не должна говорить «моя квартира». Вы же семья! Это общее. И вообще, я думаю о вашем будущем. Ты сама посуди: ты работаешь как лошадь, Лёнечка дома не видит жену. А так — продадите, купим хорошую машину, чтобы на дачу ездить, часть отложим… Я уже и риэлтору знакомому позвонила, он говорит, вашу двушку можно толкнуть за хорошие деньги…
Дальше Вера не слушала. Она держала трубку на отлете, и до нее доносился только монотонный, визгливый лай, в котором слова «семья», «должны» и «будущее» сплелись в тошнотворный коктейль. Она перевела взгляд на Леонида. Он стоял, прислонившись к косяку, и на его лице играла абсолютно идиотская, мечтательная улыбка. Он кивал в такт словам матери. Он был согласен. Он был полностью, на сто процентов, согласен с этим бредом сумасшедшей.
— Эльвира Станиславовна, — Вера перебила свекровь на полуслове, и голос ее был похож на звон закаленной стали. — Я продам квартиру.
— Вот и умничка! — торжествующе пропела трубка.
Леонид расплылся в улыбке еще шире и даже сделал шаг к жене, раскрыв объятия, словно хотел ее расцеловать.
— Я продам квартиру в тот день, когда рак на горе свистнет, а ваш сын устроится на работу, — отчеканила Вера. — И не просто на работу, а туда, где не надо отслеживать «тренды» в трусах и майке. А до тех пор, пока этого не случилось, ни я, ни моя квартира, ни мои нервные клетки не имеют к вашей прогнившей даче ровным счетом никакого отношения. Всего доброго.
Она нажала «отбой» и швырнула телефон на диван. В комнате повисла гробовая тишина. Леонид стоял с нелепо растопыренными для объятий руками и медленно багровел.
— Ты… ты что творишь? — просипел он.
— Я ставлю блокировку на спам-звонки, — ледяным тоном ответила Вера. — И начинаю расхламлять квартиру. И знаешь, Лёнь, с чего я начну? С самого крупногабаритного мусора.
— Ты… ты стерва последняя! — заорал Леонид. Вены вздулись на его тощей шее, и он стал похож на обиженного индюка. — Ты мою мать сейчас послала! Ты самого близкого моего человека! Ты, которая ничего в жизни не понимает, кроме своих симок и тарифов! Да кто ты такая вообще?! Живешь в квартире и думаешь, что это тебе дает право нас унижать?!
— Вот именно, — Вера смотрела на него не мигая. — Я живу в квартире. И это дает мне право не слушать бредни про продажу моей собственности ради того, чтобы у твоей мамы не протекала крыша над верандой. Ты хоть раз за два года сам заработал хотя бы на гвоздь для этой дачи? Ты хоть раз вывез туда навоз? Ты хоть раз держал в руках что-то тяжелее компьютерной мышки? Нет, Лёнь. Ты только «инвестировал» и «ждал трендов». Так вот. Инвестируй теперь в поиск съемной квартиры. И ищи тренд на упаковку чемоданов.
— Ты меня выгоняешь? — он не верил своим ушам.
— Я тебя выселяю, — уточнила она. — Как недобросовестного квартиранта. За злостное уклонение от реальности и попытку рейдерского захвата жилплощади.
— Да кому ты нужна! — Леонид сорвался на визг. — У тебя ни женственности, ни ласки! Ты же сухарь! Ты считаешь каждую копейку, ты зануда, рядом с тобой я не чувствую себя мужчиной! Ты даже ужин нормальный не можешь приготовить! А все потому, что ты думаешь только о себе и своей бабкиной квартире!
— А ты, значит, думаешь обо мне? — Вера горько усмехнулась. — Когда последний раз ты интересовался, как прошел мой день? Когда ты просто заварил мне чай, не ожидая за это медаль «Герой кухни»? Ты хоть раз спросил, почему я плачу в ванной, когда думаю, что ты спишь? Тебе это неинтересно. Тебе интересен только мой квадратный метр и моя зарплата.
Леонид схватил со стола злополучный стакан и с размаху грохнул его об пол. Стеклянные осколки брызнули во все стороны, смешавшись с холодной заваркой. Это был последний аргумент. Самый весомый в его понимании. Вера даже не вздрогнула. Она только посмотрела на осколки, потом на него, и в ее глазах погас последний огонек сожаления.
— Это ты зря, — сказала она, доставая из кармана телефон. — Теперь к неоплаченным кредитам и моральному паразитизму добавится еще и порча имущества. Собирай вещи, Лёня. Или я сейчас вызову участкового, и ты соберешь их в другом настроении. Вставай и иди к маме. Скажи ей, что родовое гнездо тебя ждет с распростертыми объятиями. А моя гречка для тебя отныне — запретный плод.
Она демонстративно взяла тарелку с остатками каши, подошла к ведру и с грохотом вывалила туда содержимое.
— Вот так. Паразитам паек не положен.
Леонид, тяжело дыша, смотрел на нее, и в его глазах читалась паника пополам с бессильной злобой. Он вдруг понял, что спектакль окончен. Что зритель ушел. Что в зале осталась только холодная, расчетливая администраторша, которая гасит софиты и требует освободить помещение.
— Ты еще пожалеешь, — прохрипел он, отступая в коридор. — Ты локти кусать будешь, да поздно будет! Я стану миллионером, а ты так и останешься продавщицей симок!
— Очень на это надеюсь, — кивнула Вера. — Надеюсь, что ты станешь. И тогда, возможно, вернешь маме долг за лекарства. А я уж как-нибудь переживу крах своего финансового благополучия без твоих миллионов. Чемодан бери в кладовке. И чтобы через час духу твоего здесь не было.
Она развернулась и ушла в комнату, с силой захлопнув за собой дверь. Прислонилась к косяку спиной и медленно сползла вниз. Сердце колотилось как бешеное, грозя пробить грудную клетку. В висках стучали молоточки, а перед глазами плыли круги. Она прислушалась. За дверью слышалась какая-то возня, шуршание пакетов, злобное шипение Леонида, который, видимо, искал свои кроссовки. Потом хлопнула входная дверь.
Тишина.
Вера обхватила колени руками и замерла. Квартира вдруг стала огромной и пустой. Где-то в углу жалобно мяукнул кот, напуганный грохотом. Она поднялась, подошла к окну и увидела, как ее бывший муж, сутулясь и путаясь в незавязанных шнурках, пинает урну у подъезда. А потом достает телефон, видимо, чтобы звонить маме и жаловаться на жизнь.
Она отошла от окна. Взяла веник и начала сметать осколки разбитого стакана. Это было символично. Она выметала хлам. Она не чувствовала ни слез, ни истерики. Было только опустошение и странное, зудящее чувство… свободы? Да, именно так пахнет свобода. Холодной заваркой, разбитым стеклом и страхом перед завтрашним днем. Но к этому запаху примешивалось что-то еще. Что-то похожее на надежду.
Через два часа позвонила соседка снизу, тетя Рая.
— Вер, ты дома? — голос у нее был взволнованный и радостный одновременно. — Ты это… осторожнее, что ли. Там твой-то… ну, бывший… у него истерика прямо у подъезда. Приехала его мамаша на такси, орет на весь двор, что ты последняя тварь. А он… он представляешь? В сугроб сел. Прямо в ботинках, в пальто. Сидит и рыдает. И всё кричит: «Она меня соковыжималкой назвала! Она меня соковыжималкой назвала! А я — аналитик!»
— Да нет, теть Рай, — Вера впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. — Я его по-другому назвала. Но «соковыжималка» ему, наверное, даже больше подходит.
— Так это… может, скорую вызвать? Психушку там? А то он снег ест.
— Не надо скорую, — вздохнула Вера. — Эльвира Станиславовна сама кого хочешь в чувство приведет. У нее педагогический стаж сорок лет. Она его сейчас вокалом поднимет. А мне пора.
Она положила трубку и встала. На ней был легкий свитер и джинсы, она была не накрашена, волосы собраны в небрежный пучок. Но ей было плевать. Ей нужно было сделать одну важную вещь. Она открыла ключом входную дверь в салоне сотовой связи, прошла в подсобку и положила на стол начальнику заявление.
— Что это? — устало спросил начальник, не отрываясь от монитора.
— Увольнение по собственному желанию, — спокойно сказала Вера.
— Шутишь? У тебя план горит, до конца месяца всего ничего. Куда ты? Кто тебя отпустит?
— Я так больше не могу, — честно призналась она. — Я так устала от нищих духом, что готова рискнуть. Я хочу попробовать открыть свое дело. Онлайн-консультации по финансам. Психология личного бюджета. Я больше не хочу продавать сим-карты людям, которые просят перевести им гигабайты в долг.
Начальник снял очки и впервые посмотрел на нее с интересом.
— Значит, в свободное плавание? А потянешь? Квартира, кредиты, конкуренция…
Вера вспомнила сугроб, Леонида, жрущего снег, визгливый голос его матери и свои личные сбережения, которые она упорно прятала на отдельный счет все эти годы.
— Потяну, — кивнула она. — У меня теперь гораздо больше ресурсов. И голова светлая. И никаких «аналитиков» на иждивении.
Она вышла из салона. Серый, пасмурный день казался ей самым ярким в жизни. Она стояла на пороге и смотрела, как люди бегут по своим делам, и мир не рухнул. Наоборот, он только начинал строиться. И строить его предстояло ей самой. С нуля. По собственному проекту. Без воронок, без протекающих крыш и без вечных просьб «немного подождать». В кармане пискнул телефон. Снова мама Леонида. Вера достала трубку, посмотрела на экран и, поддавшись порыву чистейшего, незамутненного вдохновения, отправила единственное сообщение: «Эльвира Станиславовна, дача продана. Квартира тоже. Живу в шалаше, питаюсь корой. Денег нет. P.S. Ваш сын уволен с поста мужа за непрохождение испытательного срока».
Она заблокировала номер и сунула телефон поглубже. И, улыбаясь, пошла в сторону кафе, чтобы выпить свой первый кофе в новой жизни. Без сахара, но с невероятно сладким послевкусием свободы.
Конец.
— Проблемы золовки — это не статья расходов в нашем семейном бюджете. Помогать ей я больше не намерена, — холодно заявила супруга.