— Да подавись ты своими пельменями, старая ты кукла! — выкрикнула Алина, со звоном швыряя скалку в раковину. Мучная пыль взвилась в воздухе, оседая на ее разгоряченном лице.
Тамара Петровна даже бровью не повела. Она стояла у окна, скрестив руки на пышной груди, и смотрела на невестку с брезгливым сочувствием, какое бывает у сытой кошки к загнанной мыши. В комнате повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь шипением убежавшего бульона на плите.
— Закончила истерику? — спросила свекровь ледяным тоном. — Я же просила тесто тоньше раскатывать. Для моего Стасика это не пирожки, а подошва для сапог.
Алина почувствовала, как к горлу подступает ком. Она с силой сжала край столешницы, чтобы не разреветься. Два месяца она жила в этой квартире. Два месяца ежедневной муштры, замаскированной под заботу. Сначала она терпела. Слушала бесконечные лекции о том, как правильно вываривать холодец, чтобы муж не ушел к другой. Записывала рецепты в блокнот, стараясь угодить. Но сегодня, когда Тамара Петровна в пятый раз заставила ее переделывать фарш, заявив, что «пальцами чувствует неправильную консистенцию», терпение лопнуло.
— При чем здесь Стас? — Алина вытерла руки о заляпанный фартук. — Он ест мои пирожки и говорит, что вкусно. Вы нарочно меня изводите.
— Вкусно! — передразнила Тамара Петровна. — Он тебе просто не хочет говорить правду, чтобы не обидеть. Мужчины вообще врут, когда дело касается еды, лишь бы дома тихо было. А я врать не буду. У тебя таланта нет.
— Какого таланта? Месить тесто сутками? Я, вообще-то, инженер-проектировщик, Тамара Петровна. Я мосты в программах считаю, а не соду в оладьях!
— Мосты… — свекровь нехорошо усмехнулась и опустилась на табурет, поправляя безупречный пучок крашеных волос. — Твой мост, милочка, не сойдется, если в доме бардак. А Стасик привык к уюту. Я его тридцать лет обихаживала. Ветром не обдуло, дождем не намочило. А ты хочешь его всухомятку посадить?
Алина смотрела на эту женщину и не могла понять, откуда в ней столько спокойной, уверенной силы. Тамара Петровна не орала. Она даже не повышала голоса. Она просто методично, капля за каплей, выдавливала из невестки душу, словно лишний сок из капусты.
— Я его люблю, — тихо сказала Алина. — И он меня любит. При чем тут вообще готовка?
— Ах, любовь! — Тамара Петровна поджала губы. — Я тоже своего Гришу до гроба любила, царствие небесное. Но он знал, что в шесть вечера на столе суп, в семь котлеты с пюре, а в девять чистые носки в шкафу. И ни разу он меня ни о чем не просил. Потому что все работало как часы. А у вас что за любовь? Полуфабрикаты и доставка пиццы?
Алина сняла фартук. Ее трясло. Она подошла к столу и села напротив свекрови, глядя ей прямо в глаза.
— У нас равная любовь. Понимаете? Стас умеет готовить. И убирать умеет. Мы с ним так решили: быт пополам.
Тамара Петровна побледнела. На ее щеках проступили красные пятна, что случалось только в минуты крайнего душевного волнения.
— Как это — убирать? — прошептала она. — Ты моего сына с тряпкой поставила?
— Он сам встал, никто его не ставил, — отрезала Алина.
— Врешь ты все! — свекровь стукнула ладонью по столу. — Он парень интеллигентный, из хорошей семьи. У него золотые руки для серьезных дел. А ты его… в хомут!
Это было уже слишком. Алина вскочила, собираясь уйти в комнату, чтобы не наговорить лишнего, но свекровь вцепилась ей в запястье мертвой хваткой. Пальцы у нее были сухие и горячие, как наждачная бумага.
— Сядь, — приказала она. — Раз начала — договаривай. Чего ты от моего сына хочешь?
— Чтобы он был моим мужем, — Алина вырвала руку. — А не вашим маленьким сыночком.
— Ах, вот оно что! Ревнуешь? — Тамара Петровна откинулась назад, и на ее лице расцвела торжествующая улыбка. — Понятно. Конкуренции испугалась.
— Да какая вы мне конкурентка? Вы же его мать!
— Вот именно, — отчеканила свекровь. — Мать — это навсегда. А жена — это так, временное недоразумение. Сегодня ты есть, завтра нет. А мать всегда рядом будет. И чем хуже ты готовишь, тем быстрее это недоразумение разрешится.
В коридоре щелкнул замок. Обе женщины синхронно повернули головы, как хищницы, почуявшие добычу. В прихожей раздался шум, стук сбрасываемых кроссовок и знакомый голос: «Я дома!».
Тамара Петровна мгновенно преобразилась. Маска надменности исчезла, сменившись выражением вселенской усталости и печали. Она ссутулилась, опустила плечи, и в уголках глаз, казалось, блеснули слезы.
— Стасик, сыночек, — пропела она слабым голосом, выходя в коридор. — Ты очень вовремя.
Алина осталась на кухне, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что случилось? — спросил Стас, входя в комнату. Он был высокий, слегка сутулый, с вечно взъерошенными светлыми волосами. В руках он держал пакет с апельсинами.
— Да ничего особенного, — Тамара Петровна приложила платок к глазам. — Просто давление поднялось. От расстройства.
— От какого расстройства?
Алина шагнула из кухни в коридор, прислонившись к косяку.
— Твоя жена сказала, что я для нее пустое место, — прошептала свекровь.
— Алина? — Стас уставился на жену. — Это правда?
В его голосе слышалось скорее удивление, чем злость. Он знал Алину два года до свадьбы. Знал, что она мухи не обидит, но характер у нее был бронебойный.
— Не совсем, — ответила Алина ровным голосом. — Я сказала, что не собираюсь соревноваться с твоей мамой за место главной женщины в твоей жизни. И не собираюсь превращать квартиру в кулинарный полигон.
— А я что говорила! — всплеснула руками Тамара Петровна. — Ей лень! Ей просто лень палец о палец ударить ради мужа!
— Мам, подожди, — Стас поморщился и повесил куртку в шкаф. — Алин, давай поговорим спокойно. Мама просто переживает.
— Она не переживает, Стас, — Алина скрестила руки на груди. — Она меня терроризирует. Каждый день. Она заставила меня мыть полы на коленях вчера, потому что швабра «недостаточно хорошо смывает грязь по углам». Она вылила мой готовый суп, сказав, что бульон мутный. А сегодня… сегодня мы считали крупинки соли.
Стас переводил взгляд с жены на мать. Он чувствовал себя как сапер на минном поле.
— Мам, это правда?
— Боже мой, какая неблагодарность! — трагическим шепотом произнесла Тамара Петровна и осела на пуфик в прихожей. — Я ее как дочь родную учу жить, передаю опыт, хочу, чтобы ваш дом был полной чашей, а она…
— Она меня за человека не считает, — перебила ее Алина. — Я для нее — функция. Кухарка и уборщица. И пока ты молчишь и киваешь, она будет продолжать.
— Ты слышишь, сын? Она меня оскорбляет! В моем же доме!
— Мам, — Стас вздохнул, — ну перестань. Давайте просто поужинаем и разойдемся по комнатам.
— Поужинаем! — вскрикнула Тамара Петровна, забыв о своей «слабости». — А кто готовить будет? Я, старый больной человек? Или ты, может быть, сынок? Фартук наденешь?
В этот момент Алина ждала, что Стас скажет: «Я приготовлю, ничего страшного». Скажет, что быт действительно не должен быть причиной войны. Скажет то, что говорил ей сотню раз за время их романа.
Но Стас молчал.
Он отвел взгляд и начал развязывать шнурки на толстовке, будто это требовало невероятного сосредоточения.
— Стас, — позвала Алина тихо. — Ты чего?
— Я думаю, мама права, — произнес он наконец, не поднимая глаз. — Ну не еда эта из доставки. Пустая она. И дорого. Нормальная жена должна уметь варить. Что тут такого?
Алина почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. В ушах зазвенело. Она смотрела на мужа, с которым они еще позавчера строили планы на поездку в горы, и видела чужого человека. Человека, который за два месяца жизни под одной крышей с мамой превратился в безвольного подростка.
— Ты серьезно? — переспросила она. — Мы же договаривались. Ты говорил, что тебе не нужна домохозяйка. Тебе нужен друг, соратник, жена, а не кухарка!
— Ну… — протянул Стас, скривившись, — я, наверное, не понимал тогда всей серьезности быта. Мама объяснила, как это сложно. И что я слишком мягкий.
— Ах, мама объяснила! — Алина повысила голос. — А я тебе не жена, значит? Со мной ты за два года не разобрался, кто я тебе?
— Не кричи на мальчика! — тут же встряла Тамара Петровна. — У него работа нервная, ему дома покой нужен, а не скандалы!
— А у меня работа не нервная?! — взорвалась Алина. — Я тоже с людьми работаю, если вы забыли! И прихожу домой — и начинается вторая смена! Бесплатная! Неблагодарная!
Стас вздохнул, потер переносицу и, глядя в пол, выдал то, что добило Алину окончательно:
— Может, тебе правда уволиться? У меня зарплата хорошая, нам хватит. Детей бы родила, пока молодая. А мама бы тебе по дому помогала. Идиллия же.
В кухне повисла звенящая тишина. Тамара Петровна замерла с выражением глубочайшего удовлетворения на лице. Алина стояла, открыв рот. Уволиться? Бросить работу, которую она получала пять лет кровью и бессонными ночами? Работу, которая ей нравилась?
— Ты хоть понимаешь, что ты сказал? — прошептала она.
— А что такого? — Стас наконец поднял глаза. — Все так живут. Ну что ты взъерепенилась?
Дальше начался кошмар. Тамара Петровна, почувствовав слабину невестки и полную поддержку сына, пошла в наступление. Она перестала притворяться хрупкой старушкой. Теперь в ней проснулся полководец.
— Вот, — заявила она на следующее же утро, выкладывая на стол перед Алиной толстую тетрадь. — Семейный бюджет. Я тут рассчитала. Твоя зарплата уходит на бред.
Алина пролистала исписанные мелким почерком страницы. Графы: «еда», «коммуналка», «страховка на машину». Напротив ее личных расходов стояли красные жирные минусы и надпись: «нецелевое использование».
— Это мои деньги, — сказала Алина. — Я зарабатываю почти столько же, сколько Стас.
— Неважно, — отмахнулась свекровь. — Теперь ты замужем. Общий котел. И я считаю, что тратить деньги на эти твои кофейни с подружками и какие-то онлайн-курсы — это транжирство. Надо откладывать Стасику на новую машину.
— Стасику на машину пусть Стасик и откладывает. А свои премии я трачу как хочу.
— Вот оно что! — Тамара Петровна театрально всплеснула руками. — Значит, раздельно жить хотите? Не как семья, а как соседи по коммуналке? Тогда зачем замуж выходила?
С этого дня началось финансовое удушение. Тамара Петровна требовала чеки. Она залезала в сумку Алины, пересчитывала наличные и устраивала разносы за каждую новую помаду. Стас на все попытки Алины поговорить отмахивался, как от назойливой мухи: «Мам, ну хватит», но в его голосе не было стали. Это было вялое поблеивание, которое никого не останавливало.
Через месяц Алина перестала чувствовать себя дома. Она старалась задерживаться на работе до последнего, лишь бы не идти в квартиру, пропитанную запахом чужих духов и уксусной эссенции. Она спала на краю кровати, отвернувшись к стене. Стас то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает.
Но истинное дно открылось в субботу дождливым вечером.
Алина вернулась с объекта пораньше. В квартире было подозрительно тихо. Она сняла ботинки, прошла в зал и замерла на пороге. Посреди комнаты стояли три большие коробки. Ее коробки. С ее вещами. Книги, свитера, коллекция минералов, которую она собирала со школы, — все было небрежно свалено в картонные ящики.
— Что это значит? — спросила она у Тамары Петровны, которая спокойно вязала в кресле, словно ничего не произошло.
— Мы тут со Стасиком посовещались, — пропела свекровь, не отрываясь от спиц. — И решили сделать косметический ремонт. Твоя комната пойдет под кабинет для Стасика. Ему нужно место для работы, а ты, как мы поняли, свою работу скоро бросишь. Так что тебе отдельное пространство ни к чему.
— Какую еще комнату? — закричала Алина. — Это квартира Стаса, купленная до брака! У меня здесь нет своей комнаты по документам, но мы договорились, что зал общий, а спальня — наша!
— Не кричи, милочка, — Тамара Петровна подняла на нее тяжелый взгляд. — Это квартира моего сына. Я здесь хозяйка ровно настолько же, насколько и он. А ты здесь пока гостья. И если ты не умеешь быть благодарной, будешь жить в одной комнате со всеми, без своего угла. И вообще, Стасик считает, что нам нужна детская. Так что твои побрякушки пока полежат в кладовке.
Алина бросилась к коробкам. Она рылась в вещах, пытаясь понять, не пропало ли чего, и вдруг наткнулась на бархатную коробочку. Внутри лежали старые серьги ее покойной мамы — единственное, что у нее осталось от родного человека. Камни были выковыряны. Вместо голубых топазов в гнездах зияли пустоты.
— Вы… — она повернулась к свекрови, не в силах вымолвить ни слова, только трясущейся рукой показывая на коробочку. — Вы продали камни?!
— Зачем же продавать, — усмехнулась Тамара Петровна, наконец откладывая вязание. — Я их сдала в скупку. Деньги пошли в семейный бюджет. Будешь знать, как кофе пить с подружками, пока у мужа ботинки каши просят.
— Это не ваше! Это моей мамы! Это память! — голос Алины сорвался на визг.
— Память не прокормит, — отрезала Тамара Петровна. — И вообще, мы со Стасиком покумекали и решили: чтобы сохранить семью, ты должна доказать, что тебе можно доверять. Перепиши свои накопления на общий счет. И дачу свою, что от бабки осталась, на Стаса переоформи. А то вдруг разбежитесь — а он у разбитого корыта останется.
— Вы что, ненормальная? — Алина попятилась. — Вы хотите, чтобы я оставила себя без гроша? В чужой квартире, без работы, с ребенком на шее и без права голоса?
— Это называется «доверие», — пояснила свекровь. — Если ты любишь моего сына, тебе не жалко.
В этот момент в коридоре раздался шум открываемой двери. Вошел Стас. Алина, захлебываясь слезами ярости, кинулась к нему.
— Стас, посмотри! Посмотри, что она сделала! Она разорила мамины серьги! Она выселяет меня из комнаты! Она…
Стас отстранился.
— Алин, ну ты чего как истеричка? — поморщился он. — Мама ради нас старается.
— Ради нас?! — Алина отшатнулась.
— Да. — Стас не смотрел ей в глаза. Он вообще теперь редко смотрел ей в глаза. — Она хочет как лучше. Чтобы мы были крепкой семьей. А ты все в штыки воспринимаешь. Может, тебе правда расслабиться и заняться домом? Нервная ты стала. Мама говорит, это от неправильного питания. Надо тебе холодца поесть.
— Холодца… — выдохнула Алина. — Стас, опомнись! Она нас поссорила! Она меня грабит! Ты кого слушаешь?
— Я слушаю старших, — отрезал он. — И тебе советую. Мама жизнь прожила, она знает, что говорит. А ты… Ты просто эгоистка.
Это был нокаут. Алина прислонилась спиной к стене. В комнате стало очень холодно. Она переводила взгляд с торжествующей свекрови на понурого мужа. Точнее, на существо, которое заняло место ее мужа. До нее вдруг дошла простая и страшная истина: она для них — ресурс. Биологический и финансовый материал.
— Хорошо, — вдруг сказала она очень спокойно. Голос был чужим, металлическим. — Раз так… Я согласна.
Тамара Петровна удивленно подняла бровь, но тут же снова заулыбалась:
— Вот и умница! Я знала, что ты девочка разумная, просто ветер в голове.
— Я подпишу все бумаги. Завтра же поедем к нотариусу и все переоформим. И дачу, и счета, и долю в машине, — Алина улыбнулась усталой, измученной улыбкой. — Вы правы. Семья — это главное. Оставьте меня одну, мне надо собраться с мыслями.
Тамара Петровна, нарадоваться не в силах, упорхнула на кухню ставить чайник. Стас, бросив на жену виноватый взгляд (первый за долгое время), поплелся за матерью — поедать плюшки.
Алина закрыла дверь в спальню. Она не плакала. Она действовала.
Убедившись, что свекровь смотрит очередной сериал, а муж уснул перед телевизором, Алина тихо собрала тревожный чемоданчик. Она не взяла ничего лишнего — только оставшиеся уцелевшие документы, ноутбук и чистую футболку. Всю ночь она работала. Пальцы летали по клавиатуре.
На следующий день, в понедельник, она предупредила Стаса, что отпросилась с работы на пару часов, чтобы ехать к нотариусу. В офисе у Тамары Петровны, которая вызвалась их сопровождать, было прекрасное настроение. Она даже купила Алине цветок в горшке — «для уюта в новой семейной жизни».
— Здесь все документы? — спросила Алина юриста, когда они уселись в душном кабинете.
— Да, договор дарения на дачу, согласие на перевод накоплений, доверенность на управление счетами… — юрист, лысоватый мужчина в очках, монотонно перечислял бумаги. — А где ваш муж?
— Он занят, — вмешалась Тамара Петровна. — Мы с невесткой сами справимся. У меня от сына полная доверенность на руках. Можем расписываться?
Алина медлила. Она вертела в руках авторучку. Свекровь аж ерзала на стуле от нетерпения.
— Знаете что, Тамара Петровна, — тихо сказала Алина. — Я ведь соврала.
— Что? — не поняла свекровь.
— Не будет никаких подписей. Я ухожу от вашего сына. Сегодня же подаю заявление на развод.
Тамара Петровна побледнела. Ручка выпала из ее пальцев и застучала по полу.
— Как… уходишь? А как же… Ты обещала…
— Я обещала подумать, — Алина встала. — Я подумала. Спасибо вашему юристу. Я заплатила ему втрое больше, чтобы он составил для меня другой пакет документов. Я перевела все свои деньги на закрытые счета, а на общих не осталось ни копейки. Я уже поговорила с риелтором, моя дача продана вчера вечером третьему лицу по цепочке. Вы до нее не дотянетесь ни через один суд.
— Ах ты дрянь! — заверещала Тамара Петровна, вскакивая. — Ты нас обокрала!
— Я забрала свое, — жестко произнесла Алина. — То, что вы не успели украсть у меня. А серьги, Тамара Петровна… Я написала заявление в полицию о краже семейной реликвии. Вы оставили свои отпечатки на коробочке и на квитанции из скупки. Камеры в ломбарде тоже снимали. Ваше счастье, если я заберу заявление после развода.
Свекровь схватилась за сердце. На этот раз по-настоящему. Юрист бросился за водой. Алина спокойно вышла из кабинета.
Дома ее ждал Стас. Видимо, мать уже успела набрать ему, потому что он стоял в коридоре белее мела.
— Это правда? — спросил он.
— Ты о чем? О том, что я ухожу, или о том, что ваша семейка — мошенники? — Алина скинула туфли и прошла в зал. — И то, и другое правда.
— Но как же так… — он шел за ней, разводя руками. — Ты же меня любила.
— Любила, — согласилась Алина, укладывая вещи в сумку. — Но знаешь, любовь заканчивается там, где начинаются пельмени твоей матери. Если серьезно, Стас, любовь не выживает там, где неуважение. Ты не защитил ни меня, ни нас. Ты предал все, во что я верила. Ты позволил своей матери выковырять серьги моей покойной мамы, и ничего не сказал. Ты молча смотрел, как меня превращают в прислугу.
— Но мама говорила… — залепетал он.
— Мама! — Алина резко повернулась к нему. — Да ты хоть раз в жизни свое мнение имел? Ты удобный. Ты удобный сын, но ты ужасный муж. Оставайся с мамой. Женись на ее борще.
Она застегнула сумку. В прихожей хлопнула дверь. Это вернулась Тамара Петровна. Вид у нее был затравленный, пучок волос растрепался, тушь потекла.
— Не смей уходить! — закричала она с порога. — Я не позволю! Ты разрушила моего мальчика!
— Ваш мальчик разрушил себя сам, — Алина обернулась, глядя ей прямо в душу. — И вы ему в этом помогли. Без меня вам будет скучно, понимаете? Играть будет не с кем.
Она подошла к двери. Стас стоял, беспомощно опустив руки.
— Прощай, — бросила она ему через плечо и уже взялась за дверную ручку, как Тамара Петровна внезапно рухнула на колени.
Это было настолько неожиданно, что Алина оторопела. Стас кинулся поднимать мать, но та оттолкнула его и поползла к невестке, хватая ее за подол плаща.
— Не уходи! — голос у нее был уже не властный, а жалкий, надтреснутый. — Ты не можешь так поступить! Я не переживу позора! Что я скажу людям? Что соседям? Что сына бросили? Я же всем рассказала, какая у нас идеальная семья… Я говорила, что ты золото, что ты лучше всех…
Алина замерла. Вот он, момент истины.
— Вам не стыдно за то, что вы со мной сделали? — спросила она, глядя на старуху, ползающую у ее ног. — Вам стыдно только за то, что «скажут люди»?
Тамара Петровна подняла на нее красные, заплаканные глаза.
— Мне… мне просто страшно, девочка, — прошептала она вдруг совсем другим, настоящим голосом, без театрального налета. — Я всю жизнь пахала, чтобы вырастить сына. Я вложила в него все. А потом пришла ты, молодая, красивая, с профессией, и забрала его. А мне-то что осталось? Сериалы и гипертония. Я хотела быть полезной… Я не знаю, как по-другому. Я только командовать умею.
Алина перевела взгляд на Стаса. Тот стоял красный, глаза блестели, и он смотрел на мать так, будто видел ее впервые в жизни.
— Мама… ты поэтому нас изводила? — тихо спросил он. — Я думал, ты правда видишь, что она плохая хозяйка… а ты просто… боялась остаться одна?
Тамара Петровна молчала, уткнувшись лбом в грязный коврик у двери.
Алина медлила лишь секунду. Она поняла главное: они оба — заложники этой больной игры. Стас не злой идиот, он просто слепой котенок, раздавленный материнским эгоизмом. А Тамара Петровна — не монстр, а диктатор, панически боящийся отставки.
— Я ухожу не назло, — тихо сказала Алина, высвобождая плащ из ее пальцев. — Я ухожу, чтобы выжить. Чтобы остаться личностью. Иначе через пять лет я сойду с ума и возненавижу вас всех.
— Нет, нет, нет… — зашептала Тамара Петровна.
— Но я забирать заявление не буду, — твердо добавила Алина. — Оно будет лежать в прокуратуре. Просто так, на всякий случай. И если вы, Тамара Петровна, еще раз попытаетесь манипулировать сыном или его будущей девушкой, я пущу его в ход. А теперь вставайте с пола. Не позорьтесь.
Алина открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло весенним ветром и свободой. Она не оглянулась, хотя сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьет ребра. Она спустилась по лестнице, села в такси и только там, за закрытой дверью, дала волю слезам. Но это были слезы очищения.
Прошел год.
Алина снимала небольшую уютную студию в новом районе. Работа кипела, на работе ее повысили до начальника отдела, а в холодильнике по-прежнему царили йогурты и полуфабрикаты. Но она была свободна.
Однажды вечером раздался звонок. Номер был незнакомый.
— Алло, — сказала она.
— Алина… Это Стас. Не бросай трубку.
Она тяжело вздохнула, но трубку не положила.
— Чего тебе?
— Я просто хотел сказать спасибо, — голос у него был какой-то другой, более взрослый и ломаный. — После твоего ухода ад продолжался еще месяц. Мать слегла с давлением, а когда очухалась, устроила мне веселую жизнь за то, что я «рохля». И тут я впервые психанул. Я собрал вещи и съехал на съемную квартиру.
— Поздравляю, — сухо ответила Алина.
— А через неделю она пришла ко мне с пирожками. И плакала. Мы впервые за двадцать лет поговорили нормально. Я не вернулся, но мы… мы лечимся. Она ходит к психологу. Я тоже хожу. Я понял, что вел себя как тряпка. Прости меня. Искренне. Ты была права во всем.
Алина молчала. За окном шумел вечерний город.
— Я рада за вас, — сказала она наконец. — Но вместе нам быть не суждено. Слишком много грязи.
— Я знаю, — тихо ответил Стас. — Я и не надеюсь. Просто живи счастливо, Алинка. Ты заслужила.
Она положила трубку и улыбнулась. В кухне тихо гудел холодильник, наполненный совсем не по правилам Тамары Петровны. И этот гул был для Алины лучшей музыкой. Война окончилась. Победила жизнь.
— Я уже пригласил пацанов, будет человек двадцать! Мы просто посидим, отметим повышение, пива попьем! И не смей мне тут лицо кривить! Твоя задача — нарезать салаты, нажарить мяса и свалить к своей сестре с ночевкой, чтобы не мешать мужскому разговору!