Семейные застолья всегда напоминали мне минное поле. Знаете, это то самое чувство, когда ты сидишь за столом, уставленным хрустальными салатницами с «Оливье» и «Селедкой под шубой», улыбаешься, передаешь хлеб, но внутренне всегда готов к взрыву. И главным сапером-неудачником, а точнее, минером в нашей семье была мамина старшая сестра — тетя Римма.
Тетя Римма считала себя непререкаемым авторитетом во всех областях человеческого существования: от геополитики до правильного рецепта засолки огурцов. Но ее самой любимой, поистине священной темой был мой вес.
Хроника необъявленной войны
Сколько я себя помню, я никогда не была худышкой. В подростковом возрасте у меня появились щечки, округлые бедра, и, хотя я была абсолютно здоровой, активной и вполне симпатичной девушкой, для тети Риммы я стала ходячей мишенью.
— Мариночка, а ты уверена, что тебе нужен этот кусочек сыра? — громко, так, чтобы разговоры за столом стихли, вопрошала она на моем пятнадцатилетии. — В твоем возрасте девочки должны порхать как бабочки, а ты у нас, того и гляди, стул продавишь.
Тогда я краснела до слез, опускала глаза и отодвигала тарелку. Мама под столом сжимала мою коленку и шептала: «Не обращай внимания, она же любя, просто характер такой. Старших надо уважать».
Годы шли, я росла, окончила университет, нашла хорошую работу, съехала от родителей и, что самое главное, научилась принимать и любить свое тело. Я занималась плаванием, стильно одевалась и чувствовала себя прекрасно в своем 48-м размере. Но для тети Риммы время остановилось. Каждая наша встреча на семейных праздниках неизменно превращалась в ее бенефис.
Она действовала изощренно. Это никогда не было прямой оскорбительной бранью (что, возможно, было бы легче пресечь). Это была пассивная агрессия, завернутая в фольгу фальшивой заботы.
— Ой, Маринка, какое платье! Смело, очень смело с твоими-то габаритами носить горизонтальную полоску, — вздыхала она на юбилее дедушки.
— Тебе бы на кефирчике посидеть, дорогая. Мужчины, они ведь глазами любят. Кому ты такая «уютная» нужна будешь? — вещала она на мамин день рождения, накладывая себе третью порцию свиной отбивной.
Я терпела. Из уважения к маме, из нежелания портить праздник, из-за вбитой в голову установки «не хамить старшим». Я отшучивалась, переводила тему, иногда просто молча глотала обиду. До одного памятного дня.
День X: Юбилей дяди Вити
Это было шестидесятилетие дяди Вити — мужа тети Риммы. Праздновали с размахом, сняли банкетный зал в неплохом ресторане. Собралась вся многочисленная родня, друзья, коллеги.
Я тщательно готовилась. Купила потрясающее изумрудное платье, которое идеально подчеркивало грудь и талию, сделала красивую укладку, легкий макияж. Глядя в зеркало перед выходом, я видела красивую, уверенную в себе молодую женщину. Настроение было отличным. Я пообещала себе, что сегодня никакие комментарии тети Риммы меня не заденут.
Когда я вошла в зал, многие делали мне комплименты. Дядя Витя крепко обнял, мама восхищенно ахнула. Тетя Римма тоже меня заметила. Ее взгляд, как сканер штрих-кодов в супермаркете, прошелся по мне сверху вниз. Губы сжались в тонкую, недовольную линию.
Надо сказать пару слов о внешности самой тети Риммы. Ей было около шестидесяти, но она отчаянно и довольно нелепо пыталась молодиться, застряв в эстетике провинциального гламура конца девяностых. На ней было леопардовое платье из блестящей синтетики, которое трещало по швам на ее собственном далеко не идеальном животе. На голове возвышалась жесткая от лака «башня» из обесцвеченных, пережженных волос оттенка больной соломы. Но главной ее гордостью был татуаж: угольно-черные, графичные брови, нарисованные где-то на середине лба, и губы, обведенные коричневым карандашом, выходящим далеко за естественный контур.
Банкет начался. Тосты, звон бокалов, салаты. Первые два часа все шло гладко. Я сидела напротив тети Риммы, болтала с двоюродным братом и наслаждалась вечером.
Затем подали горячее — шикарную запеченную рыбу с картофелем. Я положила себе порцию.
— Мариночка, — голос тети Риммы прорезал шум зала, как сирена скорой помощи. Разговоры за соседними столиками начали стихать. — Я смотрю, аппетит у тебя все такой же богатырский. Картошечка на ночь глядя? Ну-ну.
Я глубоко вздохнула.
— Тетя Римма, сегодня праздник. Рыба отличная.
— Праздник праздником, а о здоровье думать надо, — она промокнула свои нарисованные губы салфеткой. — Ты себя в зеркало видела? Платье, конечно, красивое, но обтянуло все твои… складочки. Как гусеничка. Я же тебе добра желаю! Вот посмотри на Ирочку (она кивнула на мою тощую троюродную сестру, которая весь вечер ковыряла лист салата), любо-дорого посмотреть! А ты… Ну, честно, Марин, тебе самой-то не противно?
В зале повисла неловкая тишина. Мама побледнела и попыталась вмешаться:
— Римма, ну зачем ты так, Марина прекрасно выглядит…
— Да я же правду говорю! Кто ей еще скажет, кроме родной тетки? — возмутилась Римма, оглядывая притихших родственников в поисках поддержки. — Она же скоро в дверь не пройдет! Замуж-то хочешь, наверное? А кому ты нужна такая корова?
Что-то внутри меня щелкнуло. Тот самый предохранитель, который годами сдерживал мое воспитание, чувство такта и страх конфликта, просто перегорел. Я положила вилку. Вытерла губы салфеткой. Подняла глаза и посмотрела на тетю Римму. Прямо, не мигая, абсолютно спокойным взглядом.
Анатомия возмездия
В тишине зала мой голос прозвучал тихо, но отчетливо:
— Знаете, тетя Римма. Я долго думала, почему вы так одержимы моим весом. И только сейчас поняла. Вы просто считаете, что раз мы родственники, то у нас есть негласное право публично и в красках обсуждать внешность друг друга. Что ж… раз мы открыли этот ящик Пандоры, давайте поговорим.
Тетя Римма удивленно вскинула свои черные нарисованные дуги.
— А что тут говорить? Я констатирую факт! — фыркнула она.
— Именно. И я сейчас тоже констатирую пару фактов, — я оперлась локтями о стол и подалась вперед. — Давайте начнем с вашего лица, тетя Римма. Я давно хотела спросить, кто ваш мастер по татуажу? Я хочу знать его имя, чтобы случайно, даже под дулом пистолета, не оказаться в его кресле. Ваши брови… это же архитектурная катастрофа. Они выглядят так, словно две пьяные вороны попытались свить гнездо у вас на лбу, но поссорились и разлетелись в разные стороны. Одна бровь всегда удивленно приподнята, а вторая агрессивно смотрит вниз, из-за чего кажется, что у вас перманентный инсульт левой половины лица.
Кто-то из родственников на другом конце стола подавился минералкой. Двоюродный брат рядом со мной замер с открытым ртом. Тетя Римма открыла рот, чтобы что-то сказать, но я подняла руку, призывая к тишине.
— Я не закончила. Мы же говорим правду, верно? Из любви и заботы! Так вот, о заботе. Ваши губы. Этот коричневый контур, который выходит за границы ваших настоящих губ миллиметра на три… Тетя Римма, вы выглядите так, будто ели шоколадный торт в темноте и забыли умыться. Это не делает ваши губы пухлыми, это делает вас похожей на клоуна, который устал от жизни и начал пить.
Лицо тети Риммы пошло красными пятнами. Краска пробивалась даже сквозь толстый слой тонального крема цвета дешевого автозагара.
— Марина! Да как ты смеешь… — прошипела она.
— А теперь перейдем к волосам, — мой голос стал еще мягче, еще ядовитее. Меня было не остановить. Годы унижений требовали выхода. — Вы постоянно критикуете мою фигуру, но почему-то забываете посмотреть на свою голову. Этот пергидролевый кошмар… Цвет желтка, выжженный дешевой химией. Когда вы делаете эту свою «башню», она не добавляет вам статуса. Она делает вашу голову похожей на пересушенный одуванчик, в который ударила молния. Волосы настолько мертвые, что если бы в зале разрешили курить, вы бы вспыхнули как спичка от одной искры.
Я встала из-за стола, медленно обошла свой стул и окинула взглядом ее наряд.
— И, наконец, гардероб. Вы говорите, что мое платье обтянуло «складочки»? Тетя Римма, давайте смотреть правде в глаза. Вы сидите в леопардовом платье, которое мало вам размера на два. Этот бедный леопард растянулся на вашей талии так сильно, что пятна превратились в широкие полосы зебры. Вы осуждаете мой вес, но при этом ваш собственный живот лежит на столе, а пуговицы на декольте держатся на честном слове и законах физики. Выглядеть как постаревшая жрица любви из придорожного мотеля на юбилее собственного мужа — это, по-вашему, пример для подражания?
В зале стояла абсолютная, звенящая, гробовая тишина. Не играла музыка — видимо, диджей тоже прислушивался к происходящему. Было слышно только тяжелое, свистящее дыхание тети Риммы.
Она сидела, вцепившись руками в скатерть. Ее глаза метались по лицам родственников, ища поддержку, защиту, хоть слово осуждения в мой адрес. Но все молчали. Мама смотрела в свою тарелку, и, клянусь, я видела, как уголки ее губ дрожат в попытке сдержать улыбку. Дядя Витя, виновник торжества, внезапно взял бокал с коньяком, залпом выпил его и громко, на весь зал, сказал:
— А ведь Маринка-то права, Риммусь. Я тебе про эти брови пять лет талдычу, что ты как Брежнев после контузии, а ты все «мода, мода»…
Это стало последней каплей. Зал взорвался хохотом. Смеялись не злобно, а скорее с облегчением — лопнул гнойник, который зрел десятилетиями.
Тетя Римма резко вскочила. Схватила свою блестящую сумочку, злобно зыркнула на дядю Витю, потом на меня.
— Хамка! Неблагодарная, жирная хамка! — взвизгнула она, развернулась на своих неудобных каблуках и, гордо подняв голову с пережженным гнездом, зашагала к выходу.
Правда, эффектный уход был немного испорчен тем, что она зацепилась подолом леопардового платья за стул и чуть не упала, но никто даже не бросился ей помогать.
Праздник после ухода тети Риммы не просто продолжился — он расцвел. Атмосфера стала легкой, непринужденной. Родственники, которые раньше боялись лишний раз пошутить, чтобы не нарваться на критику Риммы, вдруг расслабились. Дядя Витя, казалось, помолодел лет на десять. Он подошел ко мне, чокнулся своим бокалом с моим и подмигнул:
— Спасибо, племяшка. Отличный подарок на юбилей.
Мама позже, когда мы ехали домой в такси, долго молчала. Потом взяла меня за руку и тихо сказала:
— Наверное, не стоило так жестко при всех…
Я напряглась, ожидая лекции о воспитании.
— Но, боже мой, как же долго я мечтала ей все это высказать! — мама расхохоталась, откинувшись на сиденье. — «Две пьяные вороны»! Я теперь не смогу на нее смотреть без смеха.
С того дня многое изменилось. Тетя Римма со мной не разговаривала около года — играла в оскорбленную невинность. На семейных праздниках, если мы пересекались, она поджимала губы и демонстративно отворачивалась.
Но знаете, что самое интересное? Когда мы случайно столкнулись с ней спустя почти два года на свадьбе двоюродного брата, я ее не сразу узнала. У нее была аккуратная короткая стрижка пепельно-русого цвета. Никакого татуажа — брови были аккуратно оформлены мастером в естественной форме. И вместо обтягивающего леопарда на ней был элегантный темно-синий брючный костюм, который действительно ей шел.
Она прошла мимо меня. Мельком взглянула на мое новое платье (я к тому времени ничуть не похудела), открыла было рот… затем, видимо, вспомнила мой монолог про ворон и желток, плотно сжала губы и молча прошла к своему столику.
А я положила себе на тарелку большой кусок свадебного торта и с удовольствием его съела. Потому что еда — это просто еда, тело — это просто тело. А вот умение вовремя и красиво поставить хама на место — это искусство. И, кажется, я овладела им в совершенстве.
Ты всего лишь жаL кая уб0рщица? А шмотки дорогущие напяливала, чтобы развести меня? – выs меял избранницу, но вскорости горько пожалел.