— Мам, ну чего ты застыла, заноси сумки, дети на солнце сгорят!
Тамара уже стояла на дачном крыльце брата, а точнее — золовки, потому что дача была Ирмина, покойной тёткой отписанная, но Тамара про это не думала. Она вообще про такое не думала. Дача была семейная. Раз брат тут жил, значит, и родня тут своя.
Она первой протиснулась в сени, поставила на лавку сумку с купальниками — большую, спортивную, с надписью «SPORT» на боку, купленную ещё зимой специально под лето.
— Ирм, ну наконец-то. Мы с шести утра выехали. Дениска в машине укачался.
Ирма вышла из комнаты не сразу. Медленно. И это Тамару кольнуло — обычно золовка выбегала, руками всплёскивала, «ой, приехали, ой, сейчас чайник». А тут вышла тихо, в кофте с длинным рукавом, хотя июнь стоял тёплый.
— Здравствуй, Тома, — сказала Ирма.
— Ну здравствуй-здравствуй. — Тамара уже пошла по комнатам, привычно, по-хозяйски. — Мы в дальней ляжем, как всегда. Дети на веранде. Слав, неси матрасы!
Из машины выгружался Слава, муж, — молча, как он всё делал молча. Двое детей уже носились по участку.
Тамара дошла до огорода и остановилась.
— Ир. А чего у тебя грядки-то пустые?
Земля лежала неровными комьями, некопаная, заросшая по краям сурепкой. У забора — три нетронутые с прошлого года гряды.
— Так ты ж всегда сажала. И огурчики, и помидоры, и зелень эта твоя. А тут пусто. Запустила?
Ирма стояла на крыльце, держалась за перила.
— Не сажала в этом году.
— Ну ты даёшь. — Тамара покачала головой. — А баня когда? Мы ж на баню рассчитывали. Дениске нос надо пропарить, у него сопли который месяц.
Она говорила это без злости. Правда без злости. Она приезжала сюда семь лет подряд, каждое лето, и каждое лето была баня, и грядки, и Ирмины пироги с капустой. Так было заведено. А заведённое Тамара уважала.
— Баня не топится, — сказала Ирма.
— Это почему?
— Дрова не колоты.
Тамара развела руками, как будто ей сообщили какую-то нелепицу.
— Ну так пусть Слава наколет. Слав! Слыхал? Дрова тут наколоть надо!
Слава что-то буркнул из-за машины. Он всегда что-то буркал и никогда не выходило понять — согласился или нет.
Про то, что было весной, Тамара к тому моменту почти забыла. Ну, лежала Ирма в больнице. Что-то там вырезали, по-женски. Слава тогда сказал: «надо позвонить», и она позвонила — один раз, вечером, сказала «ну ты держись там, Ир, всё наладится» и положила трубку, потому что Дениску надо было к репетитору везти. Позвонила же. Что тут ещё.
Тамара прошла на кухню, открыла холодильник — по-свойски, как всегда.
— Ой, а чего пусто-то у тебя? Ир, надо ж в магазин. Дети голодные.
Она достала из сумки блокнот. Настоящий блокнот, на пружинке, она с ним всегда приезжала — записывала, что купить, что приготовить. Хозяйственная была, этого не отнять.
— Значит, смотри. Мясо бери на рынке, у Гургена, магазинное дети не едят, там одна вода. Курицу тоже деревенскую. Творог возьми на развес. Я тебе тут напишу на неделю, а ты уж расстарайся, ты ж умеешь.
Она вырвала листок, положила на стол перед золовкой. Аккуратный список. Понедельник — плов. Вторник — котлеты. Среда — окрошка, только квас настоящий, не из бутылки.
— И вот ещё. — Тамара понизила голос, по-родственному. — Дениске без соли готовь отдельно. У него почки. Ты ж не против, тебе не сложно.
Ирма взяла листок. Посмотрела на него. И — Тамара это заметила, но не придала значения — как-то странно поставила его обратно на стол, ровно, углом к углу, будто прицеливалась.
— Не сложно, — сказала Ирма.
И ушла в комнату.
«Ну вот, — подумала Тамара удовлетворённо. — Отдохнём.»
Отдохнуть она собиралась основательно. Целых семь дней.
Первый вечер прошёл почти как всегда. Почти. Ирма не жарила, сказала — устала, легла рано. Тамара пожала плечами и налепила пельменей из своих же, замороженных, которые на всякий случай везла. Дети накупались в бочке. Слава молча починил калитку и молча ушёл спать.
Ночью Тамара слышала, как золовка встаёт, ходит по кухне, пьёт воду мелкими глотками. Подумала: чего это она. И уснула.
А утром на веранде висел лист.
Обычный лист А4, приколотый кнопкой к косяку двери. Так, что мимо не пройдёшь. Тамара вышла в халате, зевая, наткнулась на него взглядом и сначала не поняла, что это.
Печатными буквами, от руки, аккуратно:
«СЕЗОН РЕАБИЛИТАЦИИ.
Огород не сажен — врачом запрещено поднимать тяжёлое.
Баня не топится — дрова не колоты, топить некому.
Проживание на даче — в обмен на работу. Список работ:
прополоть грядки, натаскать воды в бочки, покрасить забор со стороны улицы.
Питание — что привезёте, то и приготовите сами.
Хозяйка дачи — Ирма.»
Тамара прочитала. Потом ещё раз. Что-то у неё внутри качнулось — не обида даже, а недоумение.
— Ирма! — крикнула она в дом.
Золовка вышла на веранду. В той же кофте с длинным рукавом. Спокойная. Слишком спокойная для человека, который повесил такое.
— Это что? — Тамара ткнула пальцем в лист.
— Это условия, — сказала Ирма.
— Какие условия?! Ты сдурела? Мы родня! Мы к тебе на отдых приехали!
— Отдыхайте. — Ирма села на табурет у стола, медленно, придерживая бок. — Прополете, воды натаскаете — и отдыхайте.
Тамара стояла с этим листом и чувствовала, как в ней поднимается что-то горячее, знакомое.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Я — сестра твоего мужа. Я тут семь лет отдыхаю! Всегда! Это семейная дача!
— Не семейная, — сказала Ирма ровно. — Тёткина. Тётка мне отписала. По завещанию. Перед смертью.
Она встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда сложенную вчетверо выписку. Развернула. Тамара, сама не желая, скользнула глазами — печать, фамилия Ирмина, «6 соток», год.
Вот он, тот самый козырь. Ирма его держала на этот случай. Ждала, наверное, что бумага всё решит — покажет, и родственница притихнет, поймёт, что находится в чужом доме.
Но Тамара на бумагу почти не посмотрела.
— Да мне плевать, что тётка отписала! — Голос у неё зазвенел. — Тётка — она общая была! Она моего Славу нянчила! А ты влезла в семью двадцать лет назад и всё под себя гребёшь! Бумажку она мне тычет! Совести у тебя нет, Ирма! Мы к тебе с душой, с детьми, а ты — список! Как батрачке!
Вот тут у Ирмы что-то дрогнуло. Впервые. Она стояла с этой выпиской в руке — дорогой ей, наверное, единственным её щитом, — и видела, что щит не работает. Что Тамару бумага не остановила ни на секунду.
Она даже растерялась. Тамара это заметила и, как всякий человек, почуявший слабину, надавила сильнее — это в ней было природное, не злое, само так выходило.
— Положи ты эту бумажку. Мы ж свои. Ну сходишь на рынок, ну пожаришь, что тебе, руки отвалятся? Мы ж один раз в год. Дети ждали. Дениска всю дорогу про баню говорил. А ты нам — забор красить! Стыдно, Ирма.
И вот тогда Ирма убрала выписку обратно в ящик. Медленно задвинула. И заговорила — уже не про завещание. Про другое.
— Тома. Я в апреле лежала. Резали меня. Две недели в палате, на шестерых, у окна дуло. Потом месяц дома. На бульоне. Вставала до туалета — за стенку держалась.
— Ну болела, с кем не бывает…
— Слава твой знал. — Ирма не повышала голоса. — Ты знала. Мать вашего мужа знала. Никто не приехал. Ни воды принести, ни в аптеку.
— Я звонила! — Тамара вспыхнула праведно. — Я тебе звонила! Спрашивала, как ты!
— Один раз. Вечером. Полторы минуты.
— А что я должна была?! У меня Дениска, у меня репетитор, у меня своя жизнь! Я не могу через полгорода мотаться, у меня семья!
— У меня тоже была операция. — Ирма помолчала. — А в июне, значит, купальники и список, что мне пожарить.
Тамара открыла рот. Закрыла. И — вот что было в ней настоящего, живого, узнаваемого — она не устыдилась. Она искренне не понимала, что не так. В её голове это были две разные вещи. Болезнь — это болезнь, отдых — это отдых. Одно к другому не пришивалось.
— Так то весной было, — сказала она уже тише, но с той же убеждённостью. — А сейчас лето. Ты ж вон, на ногах.
— На ногах, — согласилась Ирма. И села обратно на табурет. Устало. — Прополоть, натаскать, покрасить. Или езжайте. Третьего нет.
На веранду вышел Слава. Он всё слышал — в дачном доме стены картонные. Встал в дверях, большой, сутулый, посмотрел на сестру, посмотрел на жену брата.
— Тамар, — сказал он наконец. — Может, правда… наколю дров-то. Чего.
И это было самое неожиданное. Тамара обернулась к мужу так, будто он предал.
— Ты чью сторону держишь?
Слава пожал плечами. Тяжело.
— Ирка болела, Том. Мы правда не приехали. Я потом… думал про это.
— Ах, ты думал! — Тамара уже почти кричала. — А про меня ты думал, когда я одна тут всё?! Наколет он дров! Да пусть сама себе колет, раз такая гордая с бумажками!
Слава ничего не ответил. Вышел во двор. Постоял у поленницы, взял топор — и не наколол. Просто постоял. Потом положил топор обратно. Он был из тех мужчин, у кого совести хватает почувствовать, а характера — уже нет. На большее его не достало.
Тамара собралась к вечеру следующего дня.
Полтора суток — вот сколько продержался её отпуск. Не потому, что устыдилась. А потому, что стало неинтересно. Не топили баню. Не жарили мясо. Ирма ушла в себя, готовила только себе, детям Тамара варила макароны из своих запасов и злилась. Забор красить она, конечно, не стала. Грядки не полола. Воду носил Слава — по два ведра, украдкой, чтобы жена не видела.
— Поехали, — сказала Тамара мужу на второй день. — Скучно тут стало. Раньше хоть по-людски принимали. А теперь — как в санатории для нищих, всё сам да сам.
Она складывала купальники обратно в сумку с надписью «SPORT» — сухие, ни разу не надёванные, потому что бочка — это не купание, а баню так и не затопили.
Уезжая, она задержалась у калитки. Обернулась к золовке, которая вышла проводить — из вежливости, не из тепла.
— Знаешь, Ирма, — сказала Тамара, и голос у неё был почти жалобный, почти обиженный, и в этой обиде она была абсолютно искренна. — Я думала, ты человек. А ты — сыч. Сидишь одна тут со своим забором. Ну и сиди. Больше не приедем.
Ирма кивнула. Просто кивнула. И это Тамару обидело больше всего — что золовка не спорила, не уговаривала, не бросилась мириться.
Машина уехала. И вот что странно: горько было обеим. Тамара всю дорогу молчала, глядя в окно, и чувствовала себя обманутой — её, хорошую сестру, приехавшую с детьми, с души, выставили за забор. А Ирма осталась в доме одна, с непрополотыми грядками и остывшей баней, и никакой победы не было. Была бумага, которую никто не уважил. Был брат мужа, который почувствовал — но не наколол. Была тишина.
Никто не выиграл. Просто одни уехали, другая осталась. Между ними теперь стояла та весна, которую Тамара так и не поняла.
В июле на дачу приехал Витя. Племянник — сын другой сестры, той, что давно в Кемерове. Тот самый Витя, который в апреле звонил Ирме дважды. Один раз — узнать, как операция прошла. Второй — через неделю, спросить, не привезти ли чего.
Он приехал без звонка, но с тушёнкой и хлебом. Про купальники не спрашивал. Про меню не диктовал. Молча оглядел двор, увидел поленницу — и взял топор.
— Теть Ир, ты иди, посиди. Я наколю.
Он колол дрова весь вечер, до темноты, и не жаловался, и не ждал, что его будут кормить пловом. Соседка по даче, Валентина, потом рассказывала знакомым — от неё, собственно, и стало известно, как всё было на участке, — что Ирма в тот вечер сама затопила Вите баню. Своими руками, хоть и не разрешал врач. Натаскала воды в бак. Растопила. Первый раз за лето из трубы пошёл дым.
Про Тамару Валентина знала мало — та больше не приезжала. Слава пару раз звонил брату, всё собирался «как-нибудь заглянуть», да так и не заглянул. Мать мужа Ирмы вычеркнула невестку из списка «своих» окончательно и всем говорила, что «Ирка родню от дома отвадила». Витя после того лета звонил тёте по воскресеньям, недолго, но каждый раз.
Огурцы в тот год Ирма всё-таки посадила — в июле, поздно, но взошли. Первый огурец, кривоватый, в пупырышках, она сорвала в конце августа, стоя над грядкой в той же кофте с длинным рукавом.
Раньше она бы отложила его — гостям, на гостинец, «пусть попробуют мой, дачный».
Ирма обтёрла огурец о рукав и съела прямо там, над грядкой, ни кусочка никому не откладывая.
Пока я выхаживала мужа, его мать и сестра пытались переоформить нашу квартиру