Утро у меня в тот вторник началось с того, что в половине седьмого позвонила заведующая нашего сада, и я по её голосу — вежливому, но с той особой ноткой, которая появляется, когда человек уже устал извиняться, — сразу поняла: сегодня ничего хорошего не будет. Ночью в саду прорвало отопление, залило две группы, включая нашу, и до понедельника, а то и дольше, детей просят не приводить. С кем хотите, так и оставляйте.
Оставить мне было не с кем. Мама у меня в другом городе, с мужем мы развелись ещё когда сыну было два, платит он алименты аккуратно, но по факту в жизни ребёнка появляется раз в месяц на пару часов, и то не всегда. Няню за один день не найдёшь, а больничный по такому поводу не оформишь. Я стояла на кухне в халате, держала телефон и смотрела на Илюху, который ковырялся ложкой в каше и что-то напевал под нос, и понимала, что вариант у меня только один — самый плохой.
Тащить его в офис.
Дело в том, что у нас в компании с этим строго. Не потому, что кто-то там придумал жестокие правила, — а потому, что наш генеральный, Виктор Сергеевич, был человеком, у которого само слово «дети в офисе» вызывало примерно такую же реакцию, как у аллергика — вид цветущей амброзии. Никто ни разу не пробовал, все просто знали: не надо. Он и взрослых-то с трудом выносил, если те слишком громко смеялись у кулера, а тут — пятилетний ребёнок.
Про Виктора Сергеевича у нас в холдинге ходили легенды. Что он однажды выгнал с планёрки человека за то, что у того зазвонил телефон, — и это была правда, я сама там сидела. Что он в лицо главному бухгалтеру сказал такое, после чего женщина вышла в коридор и минут двадцать не могла успокоиться, — и это тоже была правда. Что он не терпит опозданий даже на минуту, что смотрит на подчинённых так, как будто прикидывает их вес на продажу, что не здоровается с теми, кого считает бесполезными, — всё правда. Высокий, седой, всегда в идеальном тёмном костюме, всегда в белой рубашке, всегда с этим тяжёлым, немигающим взглядом, от которого хотелось стать меньше ростом. Работать под ним было можно — платил он хорошо и никогда не задерживал, — но любить его было невозможно, и никто и не пытался.
И вот я собрала Илью, объяснила ему по дороге раз пятнадцать, как себя вести — сидеть тихо, не бегать, не шуметь, не выходить из уголка, — и повезла его в офис, молясь про себя, чтобы Виктор Сергеевич сегодня был на выезде, на встрече, в командировке, где угодно, только не у себя.
В офисе меня встретила Ирка с ресепшена — она у нас все новости узнаёт первой — и сразу зашептала: «Наташ, ты с ума сошла, что ли, а если увидит?» Я ей отвечаю: «А что мне было делать?» — и она махнула рукой и говорит: «Ладно, я его пока чаем отвлеку, если чего, ты только своего в самый дальний угол посади, там, где переговорка сто пятая, туда никто не ходит по утрам».
Я так и сделала. Устроила Илью в маленькой пустой переговорке в дальнем крыле, где обычно только я по вторникам созваниваюсь с региональными филиалами. Выложила ему альбом, коробку с фломастерами, две новых раскраски, которые специально для такого случая заранее купила и держала в столе, дала пакетик с крекерами и сок в коробочке. Сказала: «Илюх, ты сейчас на секретной миссии, тебе нельзя выходить отсюда, что бы ни случилось, — понял? Мама придёт за тобой каждый час, проверит, и в обед мы вместе поедим. Только сиди тихо». Он посмотрел на меня своими серьёзными глазами и кивнул: «Понял, мам, я как разведчик».
Первый час прошёл нормально. Я заглянула — Илья сосредоточенно раскрашивал какого-то динозавра, высунув язык от старания. Показала ему большой палец, он кивнул. Я побежала обратно.
Второй раз я подошла минут через сорок. Открыла дверь — и внутри у меня оборвалось всё.
Переговорка была пуста.
На столе лежал раскрытый альбом с недораскрашенным динозавром, рядом валялся зелёный фломастер без колпачка, на стуле стояла его маленькая куртка. Пакетик с крекерами был наполовину пустой. Илюхи не было.
Я не буду описывать, что со мной было в следующие пять минут. Кто мама — тот поймёт. Я обежала весь этаж: женский туалет, мужской (не постеснялась заглянуть, сказала уборщице, что ищу ребёнка), кухню, обе переговорки рядом, комнату отдыха, лестничную клетку до первого этажа и обратно. Никого. Я уже начала думать про охрану, про камеры, про то, что вот сейчас позвоню в полицию и заодно попрощаюсь с работой, — когда мне навстречу с ресепшена бежит Ирка. Не идёт — именно бежит, в туфлях на каблуках, что для неё в принципе нехарактерно, и лицо у неё какое-то такое, что я даже не поняла сразу, плакать мне или радоваться.
Она подбежала, схватила меня за локоть и зашептала, оглядываясь:
— Наташ, беги в кабинет к шефу.
— Что?
— Беги. Там твой ребёнок.
У меня, кажется, на секунду перестало биться сердце. Ирка это, видимо, увидела по лицу, потому что быстро добавила: «Он живой, он живой, всё нормально, ты только… ты просто иди, я тебе потом расскажу, откуда я знаю».
Я пошла. Не побежала — именно пошла, потому что ноги сделались чужие, тяжёлые, и в голове у меня уже прокручивалось заявление по собственному желанию, которое я сейчас положу ему на стол вместе с извинениями и с моим позорным ребёнком под мышкой. Коридор до его кабинета — метров двадцать, — я шла эти двадцать метров, наверное, целую вечность, и с каждым шагом мне становилось всё хуже. Я представляла себе, что там сейчас: Илья, растерянный, испуганный, у стола этого страшного человека, а тот выговаривает ему что-то своим ровным жутким голосом, от которого у взрослых дрожат руки.
Секретарша Виктора Сергеевича, Лариса, сидела за своим столом с очень странным выражением лица. Увидела меня — и молча, кивком головы, показала на двойную дубовую дверь: заходи.
Я подошла и услышала. Из-за двери шли какие-то очень странные звуки — сначала я не могла разобрать, что это, потому что мой мозг просто отказывался это принимать. А потом поняла.
Там смеялись.
Двумя голосами. Взрослым мужским — низким, коротким, слегка простуженным — и звонким, детским, захлёбывающимся, моим. Я стояла и слушала, и не могла двинуться, потому что мозг всё ещё пытался переварить то, что слышал.
Потом я аккуратно, обеими руками, приоткрыла тяжёлую дубовую дверь.
Первое, что я увидела, — не Виктора Сергеевича и не сына. Первое, что я увидела, — это была башня. Огромная, мне по грудь, шаткая башня, сооружённая посреди кабинета из синих канцелярских папок с фирменными логотипами, из книг в кожаных переплётах, которыми у него были заставлены полки, и, кажется, из нескольких коробок с бумагой для принтера. Наверху этой конструкции лежал раскрытый на изнанку дорогой кожаный ежедневник, изображающий, видимо, крышу.
А на полу вокруг башни, прямо на светлом ковре, — я до сих пор помню эту картину, я её никогда не забуду, — сидел наш генеральный. В своём тёмно-синем костюме за не знаю сколько тысяч, с ослабленным галстуком, с закатанными по локоть рукавами белой рубашки, с расстёгнутой верхней пуговицей. Волосы у него, всегда идеально уложенные, спереди слегка растрепались. Рядом с ним, поджав под себя ноги, сидел мой Илюха и держал в руках степлер, из которого он, видимо, только что закрепил очередной уровень башни.
— А теперь, боец, — говорил Виктор Сергеевич очень серьёзным голосом, каким он обычно объявлял об увольнении, — мы аккуратненько подводим сюда балку из этой линейки, вот так, и фиксируем степлером… нет, погоди, не туда, сюда, а то у нас крыша поедет, и всё население нашего города останется без крова, ты понимаешь ответственность?
— Понимаю, — очень серьёзно отвечал Илья.
— Тогда — вперёд.
Илья зафиксировал линейку. Башня качнулась, но устояла. Оба они выдохнули с таким одинаковым облегчением, что я поняла: они там уже давно, у них там уже свой мир, и я в этот мир только что вломилась в качестве непрошеного взрослого.
Илья первый меня увидел. Он подпрыгнул, замер, посмотрел виновато и сказал:
— Мам, я не убегал. Я в туалет пошёл, а потом дядю встретил, и он меня в гости позвал. Мы город строим.
Виктор Сергеевич поднял голову. Меня всегда поражало, что у него бесцветные, почти прозрачные глаза, — а тут я увидела, что они, оказывается, серые, и в них есть что-то очень человеческое, чего я за все годы работы ни разу не замечала. Он посмотрел на меня секунду, потом на башню, потом на свой закатанный рукав, и, кажется, впервые за всё время нашего знакомства слегка смутился. Аккуратно поднялся с пола — колени у него хрустнули, он поморщился, — отряхнул брюки, поправил рукав, подтянул галстук. Всё это молча.
Я стояла на пороге и понимала, что от меня, наверное, ждут каких-то слов. Но я не могла ничего сказать. Я открыла рот и сказала:
— Виктор Сергеевич, я… простите, я сейчас его заберу, я не знаю, как он…
— Наталья Владимировна, — перебил он меня, — присядьте.
Я села. Мимо стула я не села — это я приукрасила в мыслях, — но села я на самый краешек ближнего кресла, готовая в любую секунду встать и извиниться ещё раз.
Он вышел из-за башни, обошёл её, задумчиво посмотрел на Илью. Потом сказал:
— У вас талантливый парень. Он мне тут за сорок минут объяснил, как правильно делать так, чтобы конструкция не падала. Я, знаете, за свою жизнь провёл несколько проектов в строительстве. Так вот, у него интуиция лучше, чем у половины моих подрядчиков.
Илья слушал и раздувался от гордости, как маленький воздушный шар.
— Виктор Сергеевич, я правда очень извиняюсь, — начала я снова. — У нас в саду прорвало трубы, оставить его было не с кем, я думала — только один день…
Он поднял руку, останавливая меня. Помолчал. Посмотрел в окно. Потом сказал негромко:
— У меня внуку в этом году тоже пять.
И вот тут я, если честно, потерялась окончательно. Про то, что у него есть внук, у нас в компании не знал никто. У нас в компании про его жизнь вообще никто ничего не знал. Он был как памятник — стоял на своём месте, работал на своём месте, и всё.
— Живёт с дочерью в другой стране, — продолжил он, не поворачиваясь. — Видимся по видеосвязи. Прилетают раз в год, летом. — Он повернулся, посмотрел на Илью, потом на меня. — Ваш зашёл, спросил, где туалет. А потом спросил, чем я занимаюсь. Я объяснил. Он посмотрел на мои папки и сказал, что из них получится отличная крепость. Ну и…
Он развёл руками. Мол, а что мне оставалось.
Я не знала, что сказать. Виктор Сергеевич сам решил проблему за меня — подошёл к столу, нажал кнопку интеркома и сказал Ларисе: «Ларис, перенеси мне совещание с региональными на завтра на девять. Скажи, у меня сегодня форс-мажор». Отключил. Повернулся ко мне.
— Наталья Владимировна. Забирайте бойца, идите домой. Оформите сегодня и завтра как отгулы за счёт компании — я подпишу. Найдите нормальный вариант с ребёнком, договоритесь с садом, с няней, — как удобно. И вот ещё что.
Он подошёл ближе. Понизил голос.
— В понедельник зайдите ко мне. У нас в компании, оказывается, нет никакой политики на такие случаи. А надо бы. Я хочу, чтобы вы этим занялись — вы всё-таки в кадровой части сидите, вам виднее. Продумайте, как сделать, чтобы сотрудники в подобной ситуации не выкручивались за спиной у начальства. Комнату детскую можно оборудовать, например. У нас на пятом этаже как раз пустое помещение стоит.
Я моргнула. Один раз. Второй. Кивнула.
— Хорошо. Продумаю.
— Вот и славно.
Илья тем временем деловито собрал свой рюкзачок, подошёл к башне, серьёзно её осмотрел, повернулся к Виктору Сергеевичу и сказал:
— Дядя Витя, только вы не разбирайте её, ладно? Пусть постоит.
Виктор Сергеевич посмотрел на этого пятилетнего человека, который только что дал ему указание в его собственном кабинете, и очень серьёзно ответил:
— Даю слово. До понедельника постоит точно.
Илья кивнул удовлетворённо, взял меня за руку, и мы пошли к двери.
Уже в дверях я обернулась. Виктор Сергеевич стоял посреди кабинета, рядом с этой нелепой башней из папок и ежедневников, в помятом костюме, с растрёпанными на макушке волосами, и смотрел нам вслед. И, кажется, впервые за всё время моей работы у него в компании — а это уже не первый год, — я увидела на его лице выражение, которое иначе как усталой и очень человеческой улыбкой не назовёшь.
Мы с Ильёй вышли в приёмную. Лариса сидела с абсолютно каменным лицом, но, когда мы прошли мимо, она мне очень быстро подмигнула. Я подмигнула ей в ответ.
По коридору мы шли молча. У лифта я присела на корточки перед сыном, поправила ему шапку.
— Илюх. Как ты вообще решил к нему зайти?
Он подумал. Пожал плечами.
— Я по коридору шёл, а его дверь была открыта. Он сидел за столом и такой… грустный. Я подумал: наверное, ему скучно. Ну и зашёл.
Я обняла его. Долго. Он потерпел, потом деловито сказал:
— Мам, а можно я в понедельник тоже с тобой? Мы с дядей Витей ещё мост не построили.
Мост они, кстати, построили. Уже в новой детской комнате на пятом этаже, которую мы через месяц открыли, — Виктор Сергеевич пришёл лично на открытие, принёс огромную коробку конструктора, подарил её вслух «всему коллективу малышей», а потом вечером остался и с моим Ильёй, и ещё с двумя чужими детьми часа два строил этот злополучный мост.
А про башню в кабинете — знаете, что самое смешное? Она правда простояла до понедельника. Лариса потом рассказывала, что уборщицам было строжайше запрещено к ней прикасаться. А сам он в те выходные её сфотографировал и, говорят, отправил фотографию своей дочери в другую страну — с подписью, которую Лариса, конечно, увидеть не могла, но по глазам его в понедельник поняла: подпись там была хорошая.
— Зачем тебе своя квартира? — возмутилась Раиса Николаевна. — Нормальная жена должна терпеть и молчать.