Хорошо, пишу рассказ по плану, с диалогами через длинное тире, без иностранных слов и лишних символов, с тщательной проверкой логики и непрерывности сюжета.
—
Андрей Воронцов вернулся домой позже обычного. Пробки на въезде в город вымотали, хотелось тишины, плотного ужина и чтобы никто не трогал. Он бросил ключи на тумбу в прихожей, стянул ботинки и прошёл в гостиную.
С порога он почувствовал напряжение. За большим обеденным столом уже сидели мать Ирина Петровна и сестра Света. Обе с бокалами белого вина, обе с выражением сытых кошек на лицах. Катя, его жена, суетилась на кухне, раскладывая по тарелкам запечённую курицу с картофелем. Четырёхлетний Матвей тихо возился с конструктором в углу комнаты, косился на бабушку и молчал. Ребёнок всегда чувствовал, когда в доме назревает гроза.
— Андрюша, наконец-то! — Ирина Петровна подставила щёку для поцелуя. — Мы уже заждались. Твоя жена, как всегда, с ужином затянула. Говорила же, давай я кухарку оплачу, раз она не справляется.
Катя вышла из кухни с подносом, бледная, под глазами залегли тени. Второй месяц она мучилась токсикозом, но о беременности пока молчала — врач предупредил об угрозе выкидыша, прописал гормональную поддержку и полный покой. Покоя не было.
— Ужин готов, — тихо сказала Катя, расставляя тарелки. — Приятного аппетита.
— А чего такая постная? — Света картинно повела плечом. — Опять на всём экономишь? Андрей, ты посмотри, тарелки какие-то облупленные. У вас что, денег нет нормальную посуду купить?
— Нормальная посуда, — ответила Катя, садясь на край стула. Есть ей не хотелось совершенно.
Андрей потянулся за хлебом, отломил горбушку, макнул в подливку. Мать проводила его взглядом, поджала губы и переключилась на невестку.
— Катя, я тут с девочками из попечительского совета говорила. Они спрашивают, почему ты в благотворительной группе не участвуешь. Я, разумеется, отмазалась как могла, но ты бы хоть для приличия разок появилась. Или тебе совсем на людей наплевать?
— Ирина Петровна, я плохо себя чувствую последнее время, — ответила Катя, не поднимая глаз.
— Плохо ей! — фыркнула свекровь. — Сидит дома, не работает, ребёнок уже большой, в саду. Что ты целыми днями делаешь? Сериалы смотришь?
Катя стиснула вилку пальцами. Матвей в углу замер с кубиком в руке.
— Я занимаюсь домом, — произнесла она ровно. — И Матвеем.
— Домом она занимается! — Света расхохоталась, блеснув дорогими серьгами. — Мать, ты слышала? Пыль с телевизора вытирает, великое дело. Мой муж меня на руках носит, а я между прочим ещё и на фитнес хожу, и с детьми в бассейн, и в родительский комитет. А эта сидит на шее у брата и ноет.
Андрей жевал молча. Ему не нравился этот разговор, но мать и сестру перебивать было себе дороже — потом неделю будут пилить по телефону. Он надеялся, что само рассосётся.
Не рассосалось.
Ирина Петровна отложила вилку и посмотрела на невестку в упор.
— Катерина, я тут с Андрюшей днём разговаривала. Он сказал, ты просила крупную сумму. Опять на своих нищебродских родственников? У тебя ж никого нет, ты из детдома, откуда вдруг родня появилась?
Катя медленно подняла глаза. На скулах выступили красные пятна.
— Моя мама нашлась, — сказала она тихо, но твёрдо. — Несколько месяцев назад. Она тяжело больна, ей требуется срочная операция. Стентирование сердца. Я просила у мужа взаймы на лечение.
— Взаймы! — Света всплеснула руками. — Из каких доходов ты отдавать собираешься, кухарка доморощенная?
— Я бы заработала, — голос Кати дрогнул.
— На панели, что ли? — негромко уронила Ирина Петровна.
Тишина повисла звенящая, как натянутая струна.
Андрей стукнул ладонью по столу.
— Хватит! — рявкнул он. — Заткнулись все!
Катя с надеждой посмотрела на мужа. Он встал, прошёлся по комнате, налил себе коньяка из бара, залпом выпил. Повернулся к жене. Усталость, раздражение, желание чтобы всё поскорее закончилось, скрутились в нём в тугой узел.
— Катя, ты правда считаешь, что сейчас время просить деньги? — спросил он сдавленно. — У меня бизнес, кредиты, налоги. Мать с сестрой помогают как могут. А ты даже ужин нормальный приготовить не можешь.
— Андрей, моя мама умирает.
— Ты её всю жизнь не видела! — он повысил голос. — Какая она тебе мама? Бросила тебя в детдоме, а теперь нашлась — и сразу денег давай? Удобно устроилась!
— Ты не понимаешь, — Катя встала, губы у неё побелели. — Я не могу её бросить. Она моя мать. Я прошу у тебя эту сумму как заём. Я всё верну.
Ирина Петровна демонстративно поднесла бокал к губам.
— Андрей, не будь тряпкой, — процедила она. — Покажи характер. Иначе она так и будет тащить из семьи деньги на своих сомнительных родственничков.
Катя сделала шаг к мужу.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Это вопрос жизни. У неё счёт идёт на дни. Мне нужно до четверга.
Андрей посмотрел в её заплаканные глаза, на дрожащие руки, на притихшего в углу сына. В нём что-то надломилось — не от злости, а от усталой безнадёжности. Он швырнул недопитый бокал в стену. Осколки брызнули на пол. Матвей заплакал.
— Жри на свои нищебродка, а у меня не проси! — заорал Андрей так, что стёкла задрожали в серванте.
Катя замерла на месте. Потом очень медленно вытерла ладонью щёку, повернулась и вышла из комнаты. Матвей, рыдая, побежал за ней.
— Правильно, — удовлетворённо кивнула Ирина Петровна. — Наконец-то ты её на место поставил.
Света улыбнулась, отпила вина.
— Я всегда говорила — эта девица тебе не пара. Ты посмотри, как она себя ведёт. Молчит, а потом исподтишка гадит. Детдомовская порода, что с неё взять.
Андрей сел на диван, обхватил голову руками. В висках стучало. Мать и сестра ещё что-то говорили, но он уже не слушал. Перед глазами стояло Катино лицо в тот момент, когда он прокричал эти слова. Лицо человека, которого ударили ножом в спину.
Через полчаса родственницы уехали. Андрей поднялся в спальню. Дверь была заперта. Он постучал.
— Катя, открой.
Тишина.
— Катя, я погорячился. Открой, поговорим.
За дверью послышались шаги, потом голос — глухой, безжизненный.
— Я не хочу с тобой разговаривать. Иди спать.
— Кать, ну прости. Выпил лишнего, мать с сестрой накрутили, работа эта проклятая. Открой, пожалуйста.
— Зачем? — спросила она через дверь. — Чтобы ты ещё раз сказал мне, что я нищебродка? Я и так это знаю. Ты мне напоминаешь об этом каждый раз, когда твоя мать открывает рот, а ты молчишь.
— Я не это имел в виду!
— Иди спать, Андрей.
Шаги удалились. Потом послышался детский плач, Катин шёпот, успокаивающий Матвея, и снова тишина.
Андрей спустился в гостиную, допил коньяк прямо из горлышка, лёг на диван и провалился в тяжёлый сон без сновидений.
Проснулся он в десятом часу оттого, что телефон надрывался где-то под подушкой. Голова гудела, во рту был вкус металла. Андрей сел, поморгал, глядя на разгромленный стол, на осколки бокала, которые никто не убрал.
Обычно по утрам пахло кофе и оладьями. Сейчас было тихо и пусто.
Он натянул джинсы, умылся на скорую руку, заглянул на кухню. Чисто, пусто, никого. В спальне тоже пусто. Дверь в детскую распахнута, кровать Матвея аккуратно заправлена. Андрей нахмурился. Обычно Катя отводила сына в садик к девяти, сейчас уже почти одиннадцать.
— Катя! — позвал он громко.
Никто не отозвался.
Андрей прошёлся по дому. Везде порядок, посуда вымыта, ковры пропылесошены. Словно никто здесь не жил. Он вернулся в спальню. На тумбочке лежал листок бумаги, сложенный пополам. Андрей взял его, развернул.
«Матвея отведи в сад, завтрак в холодильнике. Я всё поняла. Прости меня. Катя.»
Почерк был неровный, буквы плясали. Андрей перечитал записку дважды, и вдруг холод скрутил внутренности. «Я всё поняла» — что именно? И это «прости меня» звучало не как просьба, а как прощание.
Он набрал её номер. Длинные гудки. Снова набрал. Снова гудки. Потом сброс. Потом телефон отключился — вежливый голос сообщил, что абонент вне зоны доступа.
В этот момент зазвонил его мобильник. На экране высветилось: «Детский сад № 47, воспитатель Матвея».
— Андрей Викторович? — голос воспитательницы был встревоженным. — Извините за беспокойство, но Матвея до сих пор не привели. У нас по плану прогулка через полчаса, я хотела уточнить, он сегодня будет?
Андрей почувствовал, как немеют пальцы.
— Катя его не приводила?
— Нет. И не звонила. А разве она не с вами?
— Я перезвоню, — выдавил он и сбросил вызов.
Сын. Сына нет в саду. Катя исчезла. Записка на тумбочке — прощальная.
Андрей бросился в гараж. Машина Кати стояла на месте, старый серый седан, который он всё обещал поменять. Но ключей на крючке в прихожей не было. Он вернулся, обшарил шкафы, комоды. Ключи от машины исчезли. Как и её сумочка. Как и лёгкая куртка из прихожей.
Он снова набрал её номер. Телефон по-прежнему молчал.
Андрей выскочил на улицу, завёл свою машину и погнал по району, всматриваясь в лица прохожих, выискивая глазами серый седан. Детские площадки, скверы, магазины — пусто. Он позвонил единственной Катиной подруге, Лене.
— Андрей, она мне не звонила, — голос Лены был растерянным. — А что случилось?
— Мы поругались, — выдавил он. — Сильно. Лен, если она объявится, сразу мне сообщи. Умоляю.
— Андрей, ты что натворил? — тихо спросила подруга.
Он сбросил звонок и повернул к дому. В голове колотилась одна мысль — Катя не могла уйти далеко с ребёнком. Она вернётся. Она обязательно вернётся.
Он вбежал во двор, рванул входную дверь на себя. Заперто изнутри.
Сердце ухнуло вниз. Заперто изнутри — значит, дома кто-то есть.
— Катя! — заорал он, колотя кулаками по двери. — Катя, открой! Катя!
Тишина.
Андрей бросился к гаражу за инструментами. Через три минуты он высадил дверь плечом и ввалился в прихожую. В доме было тихо, как в склепе. Пахло странно — лекарствами и чем-то горьким. Из кухни доносился звук льющейся воды.
Он шагнул туда. На полу расплывалась лужа — кто-то забыл выключить кран, и вода перелилась через край раковины. На столе стояла открытая аптечка, рядом валялись пустые упаковки от таблеток. Андрей узнал их — Катя принимала эти препараты по назначению врача. Блистер был пуст. Рядом лежал вскрытый конверт, на котором детским корявым почерком было написано: «Матвейке».
— Катя! — закричал он и бросился в ванную.
Она лежала на полу, в одежде, неловко подвернув руку. Лицо было серым, губы — синюшного оттенка. Рядом валялся ещё один пустой блистер — снотворное, которое он принимал от бессонницы. Катя выпила всё, что нашла в аптечке.
— Нет, нет, нет, — забормотал Андрей, падая на колени и хватая её за плечи. — Катя, очнись. Катя! Слышишь меня? Катя!
Она не реагировала. Дыхание было слабым, едва уловимым. Пульс нитевидный.
Андрей дрожащими пальцами набрал скорую.
— Жена, двадцать девять лет, без сознания, — закричал он в трубку, путаясь в словах. — Приняла препараты, много, всю упаковку. Адрес: Центральная, четырнадцать, частный дом. Скорее!
Он бросил телефон и попытался привести Катю в чувство. Тряс за плечи, хлопал по щекам, кричал в ухо. Бесполезно.
В углу ванной он заметил Матвея. Сын сидел на полу, прижимая к груди плюшевого зайца, и смотрел на мать огромными сухими глазами.
— Папа, мама спит? — спросил он шёпотом. — Я её зову, а она не просыпается.
Андрей схватил сына на руки, вынес в гостиную, усадил на диван.
— Матвей, мама заболела, — проговорил он срывающимся голосом. — Сейчас приедут врачи и помогут ей. Сиди здесь, никуда не уходи. Понял?
Мальчик кивнул, всё так же прижимая к себе зайца.
Скорая приехала через двенадцать минут, которые показались вечностью. Врачи ворвались в дом, растолкали Андрея, склонились над Катей.
— Давление сорок на двадцать, — бросил фельдшер. — Пульс слабый. Что приняла?
— Вот, — Андрей сунул им пустые блистеры. — Это её препараты от угрозы выкидыша, гормональные, и ещё снотворное, моё. Она всю упаковку выпила.
Врач, женщина лет пятидесяти, подняла на него тяжёлый взгляд.
— Она беременна? Какой срок?
— Не знаю точно, — пролепетал Андрей. — Она мне не говорила. Катя лечилась, у неё угроза была, но я не знал про срок.
— Восемь недель, — сухо сказала врач, приподняв Катину футболку и осмотрев живот. — По состоянию матки видно. Вы понимаете, что натворили?
— Я ничего не делал! — закричал Андрей.
— А это мы в больнице разберёмся, — отрезала врач. — Грузите, быстро. Реанимация наготове.
Катю уложили на носилки, подключили капельницу, понесли к машине. Андрей бросился следом.
— Я с вами!
— Садитесь.
Матвея наскоро одели, посадили в машину. Сын всю дорогу молчал, глядя на мигалки, а Андрей держал жену за ледяную руку и повторял как заведённый:
— Прости меня, Катя. Прости. Пожалуйста, только живи.
В больнице их встретил дежурный реаниматолог, высокий мужчина с усталыми глазами. Катю сразу увезли в отделение, Андрея с сыном оставили в коридоре.
Через час вышел врач.
— Состояние тяжёлое, но стабильное. Промыли желудок, ввели антидоты. Передозировка спровоцировала сосудистый коллапс. Ребёнок пока жив, но угроза выкидыша максимальная. Будем бороться.
— Можно её увидеть?
— Пока нельзя. Ждите.
Андрей сел на жёсткий больничный стул, обхватил голову руками. Матвей прикорнул рядом, положив голову на отцовское колено.
Он не знал, сколько прошло времени, когда двери отделения распахнулись и в коридор влетела Ирина Петровна. Следом, стуча каблуками, спешила Света. У обеих в руках были дорогие сумки, на лицах — смесь возмущения и брезгливого любопытства.
— Андрей, что за цирк? — с порога зашипела мать. — Мне позвонили из твоего офиса, сказали, ты срываешь встречу с поставщиками! Какая-то скорая, больница. Что случилось?
— Катя пыталась покончить с собой, — глухо ответил он, не поднимая головы.
Ирина Петровна остановилась как вкопанная. Потом фыркнула:
— Истеричка. Лишь бы внимание привлечь. Типичные нищебродские фокусы. В детдоме небось нагляделась на такие спектакли.
— Мама, замолчи, — сказал Андрей тихо.
— Что значит замолчи? — взвилась Света. — Она травится, а мы должны сопли размазывать? Андрей, включи голову! Это чистой воды манипуляция. Наказать тебя решила за вчерашнее. Ты перед ней извиняться побежишь, а она тебе условия выкатит. Психология нищебродов — мы с мужем на консультациях у семейного психолога разбирали.
— Она беременна, — сказал Андрей.
Повисла пауза.
— Что? — переспросила мать.
— Восемь недель. Врач сказал. Из-за передозировки ребёнок может погибнуть.
Ирина Петровна поджала губы, но в глазах мелькнула растерянность.
— Она скрыла беременность. Скрыла! — тут же нашлась Света. — А это вообще уголовная статья — доведение до самоубийства. Андрей, ты понимаешь, что она тебя под монастырь подводит? Надо срочно звонить нашему юристу.
В этот момент из отделения вышла медсестра, немолодая полная женщина с решительным лицом.
— Вы кто такие? — спросила она, глядя на Ирину Петровну и Свету.
— Родственники пациентки, — надменно произнесла свекровь. — Я мать мужа.
— А я сестра мужа.
— Пациентка в реанимации, — отчеканила медсестра. — Посещения запрещены. А вам, — она посмотрела на Свету в упор, — я бы посоветовала помолчать про статьи. Ваша родственница едва не погибла. Если бы муж нашёл её на пятнадцать минут позже, мы бы сейчас говорили о трупе. И знаете, что?
Она шагнула ближе, понизив голос.
— У неё нашли предсмертную записку. Там ни слова упрёка. Только просьба простить и позаботиться о сыне. Такие записки пишут не для манипуляции, а когда действительно хотят уйти.
Ирина Петровна побелела.
— Что за бред. Какая ещё записка.
— Обычная, — жёстко сказала медсестра. — И ещё. Я переодевала пациентку. У неё всё тело в синяках от уколов. Она колола себе препараты для сохранения беременности, два раза в день. Это очень болезненные инъекции. Ваша невестка терпела и боролась за ребёнка. А вы что для неё сделали?
Света открыла рот, но медсестра не дала ей сказать ни слова.
— Всё, покиньте отделение. Оба. Ждите за дверями. И если вы сейчас устроите скандал, я вызову охрану. Вы не в ресторане, здесь реанимация. Люди умирают. Идите.
Ирина Петровна развернулась и вышла, чеканя шаг. Света поплелась следом, на ходу доставая телефон. Андрей остался сидеть. Медсестра помолчала, потом тронула его за плечо.
— Вы муж?
— Да.
— Зачем вы её довели?
Андрей поднял на неё красные глаза.
— Я не хотел. Я дурак. Я ей такого наговорил вчера. Если бы можно было вернуть время назад.
— Время назад не возвращается, — сказала медсестра. — Но молитесь. Ваша жена крепкая, она выкарабкается. А ребёнок — как бог даст.
Она ушла. Андрей остался в коридоре с тишиной и спящим сыном на коленях.
Ночью его пустили к Кате. Она лежала на больничной койке, опутанная проводами и трубками, бледная до прозрачности. Рядом мерно пикал монитор, отслеживая сердцебиение. Андрей сел на стул, взял её безвольную руку в свои ладони. Она была прохладной, почти неживой. Он сидел и смотрел на жену, и слёзы катились по его щекам, а он даже не замечал их.
— Катя, — прошептал он. — Прости меня. Ты слышишь? Прости. Я тебя не брошу. Я всё исправлю. Только живи. Слышишь? Ты нужна мне. Ты нужна Матвею. Ты нужна нашему малышу.
В ответ — только размеренный писк монитора.
Утром Андрей поехал домой, чтобы взять вещи для Кати и сына. Мать и сестру он выставил ещё вчера, но осадок от их визита остался. Дом встретил его тишиной и запахом застоявшихся духов Ирины Петровны.
Он поднялся в спальню, открыл шкаф. Нужно было найти Катин паспорт для больницы. Она хранила документы в нижнем ящике комода, в красной пластиковой папке. Андрей выдвинул ящик, достал папку, раскрыл.
Сверху лежало свидетельство о браке, свидетельство о рождении Матвея, страховой полис. Ниже — Катин паспорт. Он уже собирался закрыть папку, когда заметил ещё какие-то бумаги, подшитые аккуратно, по датам.
Андрей вытащил их и начал читать.
Первым было свидетельство о смерти на имя Маргариты Викторовны Семёновой. Три дня назад. Он нахмурился — фамилия была Катина, девичья. Семёнова — это её биологическая мать. Женщина, которая бросила дочь в детдоме много лет назад, нашла её несколько месяцев назад и теперь умерла.
Следующий документ — завещание, заверенное нотариусом. Маргарита Викторовна Семёнова завещала всё своё имущество дочери, Екатерине Валерьевне Воронцовой. Квартира в центре города, трёхкомнатная, площадь семьдесят два квадратных метра. Рыночная оценка на момент смерти — семь с половиной миллионов рублей.
Андрей оцепенел. Квартира в центре. Семь с половиной миллионов. Его жена — наследница недвижимости, а он кричал ей «нищебродка».
Следующий лист. Черновик заявления в банк. Катя писала его от руки, с помарками и исправлениями. Она собиралась досрочно погасить кредит Андрея за автосервис. Тот самый кредит, который душил его уже два года. Тот самый, из-за которого он срывался на домашних. Сумма к погашению — шесть миллионов восемьсот тысяч рублей.
Катя хотела продать квартиру, оставленную матерью, и закрыть его долги. Все до копейки. Потратить наследство не на себя, не на операцию матери, а на спасение его бизнеса.
У Андрея подкосились ноги. Он опустился на пол, сжимая в руках эти листки, и завыл. Громко, страшно, как раненый зверь. Всё, что она делала, — молча, не жалуясь, терпя унижения его родни, — всё было ради него. Она копила не на тряпки. Она не просила денег просто так. Она пыталась спасти его дело, пока он топтал её достоинство перед своей матерью и сестрой.
Он схватил телефон и набрал номер нотариуса, указанный в документах.
— Сергеев слушает, — ответил мужской голос.
— Здравствуйте, это Андрей Воронцов, муж Екатерины Воронцовой. Я нашёл документы на наследство. Скажите, когда Катя была у вас последний раз?
— Екатерина Валерьевна была у меня за день до смерти своей матери, — сухо ответил нотариус. — Она просила ускорить оформление права собственности. Сказала, что ей срочно нужно продать квартиру для погашения кредита мужа. Очень переживала, что не успеет. Мы оформили всё максимально быстро. Я не знал, что у них с мужем какие-то проблемы.
— Спасибо, — выдавил Андрей и повесил трубку.
Он сидел на полу спальни, окружённый документами, и в голове звучали его собственные слова, брошенные ей в лицо: «Жри на свои нищебродка, а у меня не проси». Он назвал нищебродкой женщину, которая молча собиралась отдать ему семь с половиной миллионов.
Вечером того же дня в дверь его дома позвонили. На пороге стояла Ирина Петровна с чемоданом.
— Я приехала тебя поддержать, — заявила она, пытаясь войти.
Андрей загородил проход.
— Мама, уезжай.
— В смысле уезжай? — она опешила. — Андрей, ты не в себе. Я понимаю, стресс, эта её выходка. Но мы семья, мы должны быть вместе.
— Ты называла её нищебродкой, — произнёс он глухо. — Ты травила её годами. Ты вчера сказала ей, чтобы она шла на панель зарабатывать. Из-за тебя и из-за меня она едва не умерла. Ты этого хотела?
— Не говори ерунды, — голос матери стал жёстким. — Я защищала тебя. От её влияния. Она бы тебя по миру пустила.
— У неё квартира в центре, — сказал Андрей. — Семь с половиной миллионов. Она хотела продать её и заплатить мой кредит. Все шесть миллионов восемьсот тысяч. А ты называла её нищебродкой. Ты, которая всю жизнь тянула из меня деньги на свои клубы и салоны.
Ирина Петровна побледнела.
— Что за квартира? Откуда?
— От матери. Она нашла мать, мать умерла, оставила ей жильё. Катя молчала, чтобы не выглядеть попрошайкой. Она молча несла это всё в себе, пока ты травила её за каждую тарелку супа.
— Ты лжёшь! — выкрикнула мать. — Никакой квартиры нет! Это всё её выдумки, чтобы тебя разжалобить!
Андрей молча показал ей копию завещания.
— Вот. Читай. А теперь уходи.
— Ты не можешь меня выгнать, — зашипела Ирина Петровна, но в голосе её появился страх. — Ты мне сын!
— Я тебе сын, — согласился он. — Но ты больше не зайдёшь в мой дом. И к Кате ты не приблизишься. Я тебе запрещаю. Если ты появишься в больнице или у нашего порога, я вызову полицию. У тебя есть неделя, чтобы съехать из квартиры, которую я купил. Всё. Разговор окончен.
— Ты пожалеешь! — взвизгнула мать.
— Я уже жалею, — ответил он. — О том, что слушал тебя столько лет. Прощай.
Он закрыл дверь перед её лицом.
Через час позвонила Света. Голос сестры был ледяным.
— Андрей, ты выгнал мать? Ты в своём уме?
— Я впервые за много лет в своём уме, — ответил он.
— Мой муж говорит, что ты не имел права её выселять. Это самоуправство, статья Уголовного кодекса. И доведение до самоубийства твоей жены — тоже статья. Ты понимаешь, что мы можем подать заявление?
Андрей усмехнулся. Впервые за эти дни он почувствовал нечто похожее на холодную ясность.
— Света, передай своему мужу-юристу. Доведение до самоубийства — это когда человека систематически унижают и травят. Кто травил Катю все эти годы? Ты и мать. Я запросил записи с камер в доме. Там есть видео со вчерашнего ужина. Мать говорит Кате «на панель иди», ты смеёшься. Я тоже хорош, но я хотя бы пытаюсь исправить. А вы? Вы даже не раскаялись. Поэтому либо вы исчезаете из нашей жизни навсегда, либо я подаю заявление о воспрепятствовании семейной жизни и причинении морального вреда. И поверь, адвокаты у меня найдутся.
В трубке повисла пауза. Потом Света прошипела:
— Ты ещё пожалеешь об этом, братец.
И бросила трубку.
Андрей отшвырнул телефон и поехал в больницу.
Катя очнулась на следующий день. Андрей сидел у её постели, когда она открыла глаза. Взгляд у неё был пустой, словно она смотрела сквозь стены, сквозь него, куда-то в пустоту.
— Катя, — он подался вперёд. — Ты очнулась. Слава богу.
Она медленно перевела глаза на него.
— Матвей, — прошептала она, разбитыми губами.
— С ним всё хорошо. Он у Лены. Лена присматривает за ним. Он ждёт тебя.
Катя закрыла глаза. Потом снова открыла.
— Ребёнок? — спросила она едва слышно.
— Ребёнка сохранили, — сказал Андрей. — Врач сказал, угроза миновала. Но нужен покой. Полный покой. И гормональная поддержка.
По её щеке скатилась слеза. Она не улыбнулась, не заплакала в голос. Просто лежала и смотрела в потолок.
— Катя, я знаю про квартиру, — тихо сказал он. — Про завещание. Про кредит. Я нашёл твои документы.
Она повернула к нему голову.
— Ты зачем это делала? — спросил он. — Почему молчала?
— А что бы это изменило? — её голос был слабым, но ровным. — Ты бы стал лучше ко мне относиться, потому что у меня появились деньги? Твоя мать стала бы меня уважать, потому что я наследница? Мне не нужна такая любовь. Я хотела, чтобы ты любил меня просто так. Просто потому что я твоя жена и мать твоего сына.
— Я люблю тебя, — проговорил он срывающимся голосом. — Я идиот. Я поддался. Я слушал их, а не тебя. Прости меня.
Катя долго молчала. Потом заговорила, и каждое её слово падало как камень в ледяную воду.
— Вчера ночью умерла моя мама. Маргарита Викторовна. В областной больнице. Операция была назначена на четверг. Сегодня понедельник. Ей нужны были деньги до четверга, чтобы заплатить за стентирование. Ты отказал. Она не дождалась. Умерла ночью от обширного инфаркта.
Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Катя, я не знал. Я думал, это обман. Я думал.
— Ты думал, — повторила она с горечью. — Твоя мать думала. Твоя сестра думала. Все думали, что я нищебродка и попрошайка. А моя мать умирала в областной больнице и ждала, что дочь привезёт ей деньги на операцию. Я не успела.
Она отвернулась к стене.
— Ребёнка я сохраню, — сказала она сухо. — Ради Матвея. Ради него самого. Я не буду лишать жизни нашего второго сына или дочь. Но жить с тобой я больше не буду.
— Катя.
— Не перебивай меня, — в её голосе впервые прорезалась сталь. — Ты унизил меня на глазах у сына. Ты позволял своей матери и сестре унижать меня годами. Ты швырял бокалы в стену и называл меня нищебродкой. Я всё это терпела. Думала, люблю тебя, думала, семья, думала, дети вырастут и всё наладится. Но вчера я поняла — не наладится. Не с тобой. Не с ними.
— Я выгнал их, — быстро сказал Андрей. — Мать и сестру. Я сказал им, чтобы они больше никогда не появлялись в нашем доме. Я порвал с ними.
— Это ничего не меняет, — ответила Катя. — Дело не в них. Дело в тебе. В тот момент, когда мне нужна была твоя поддержка, ты встал на их сторону. Ты назвал меня нищебродкой. Ты швырнул хлеб и сказал — жри на свои. Я запомнила эти слова на всю жизнь.
Она повернулась к нему. Глаза были сухими и очень уставшими.
— Я подаю на развод. Квартира матери теперь моя. Я продам её и куплю жильё поменьше, нам с детьми хватит. Ты будешь платить алименты и видеться с Матвеем по расписанию. Я не буду препятствовать. Но я больше не твоя жена.
— Катя, пожалуйста, — он схватил её за руку. — Дай мне шанс. Я изменюсь. Я всё исправлю.
Она высвободила руку.
— Ты говорил это после первой грубости. После второй. После того, как твоя мать при Матвее назвала меня дешёвкой. После того, как твоя сестра при всех спросила, не подворовываю ли я из семейного бюджета. Ты всегда обещал, что это в последний раз, а потом всё повторялось. Третьего раза не будет. Я больше не верю твоим обещаниям. И тебе не верю.
Она закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.
Андрей вышел в коридор, прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол.
Месяц спустя он стоял в парке, глядя издалека на скамейку у фонтана. Там сидела Катя — уже с заметно округлившимся животом, в лёгком летнем платье. Рядом возился Матвей, пуская в фонтане бумажный кораблик. Катя улыбалась, поправляя сыну воротник, и лицо её было спокойным, умиротворённым, каким он не видел его уже много лет.
Они договорились о встрече в парке — Катя не хотела пускать его в новую квартиру. Она продала наследство, купила небольшую двушку в тихом районе, оформила развод. Андрей исправно платил алименты и забирал сына по выходным. Бизнес он удержал чудом, кредит закрыл сам, продав оборудование одного из сервисов.
К Кате подошёл мужчина. Высокий, с добрым лицом, в очках и с папкой в руках. Коллега, наверное. Она нашла работу — удалённую, переводчиком, чтобы сидеть с детьми. Мужчина что-то сказал, Катя рассмеялась, заправила волосы за ухо. Они заговорили, обсуждая какие-то дела, и Андрей увидел, как она кивнула и улыбнулась снова.
Матвей заметил отца первым.
— Папа! — закричал он, бросая кораблик и бегом несясь к нему.
Андрей присел, подхватил сына на руки, прижал к себе. От Матвея пахло солнцем и мороженым.
— Привет, богатырь. Как дела?
— Хорошо! Мы сегодня с мамой в зоопарк ходили. И мама больше не плачет.
Андрей проглотил комок в горле.
— Это очень хорошо, сынок. Очень хорошо, что мама больше не плачет.
Катя заметила его и приветственно кивнула — ровно так, как кивают хорошему знакомому, не более. Он кивнул в ответ. Матвей побежал обратно к матери. Мужчина в очках протянул Кате папку, она расписалась в каких-то бумагах, они обменялись рукопожатием, и коллега ушёл.
Андрей стоял у края фонтана и смотрел, как его бывшая жена поднимается со скамейки, берёт Матвея за руку и медленно идёт по аллее к выходу из парка. Солнце золотило её волосы. Ветер играл подолом платья. Она была свободна и спокойна. Она больше не принадлежала ему.
Он вспомнил свои слова, брошенные ей в тот проклятый вечер: «Жри на свои нищебродка, а у меня не проси». Тогда они показались ему просто грубой фразой, сказанной сгоряча. Теперь он понимал — каждое слово имеет свою цену. И цена его слов оказалась слишком высокой. Он потерял жену, он потерял семью, он потерял всё, что делало его жизнь осмысленной.
Катя скрылась за поворотом аллеи, и Андрей остался один у фонтана, под шум воды и крики чаек. Один со своей памятью и со своими словами, которые теперь никто и никогда не сможет отменить.
Вернувшись от любовницы, муж со спокойной душой развалился перед телевизором — но записка на столе всё изменила