Галина Петровна всегда знала, как уколоть. Но в тот вечер Рита не промолчала. Она достала из сумки конверт, который носила с собой уже две недели.
Рита услышала это в пятницу, в половине седьмого вечера, когда резала огурцы для салата.
— На себя посмотри, — сказала Галина Петровна из дверного проёма.
Нож замер. Огурец лежал на доске, разрезанный наполовину, и Рита смотрела на него, будто пыталась вспомнить, что с ним делать дальше. Пальцы левой руки сжали край разделочной доски так, что побелели костяшки.
Галина Петровна стояла, прислонившись плечом к косяку. Ростом она была невысокая, метр пятьдесят восемь, но умела занимать собой всё пространство. Короткая стрижка, покрашенная в каштановый, бордовый халат с вышитыми лилиями на кармане. Руки скрещены на груди. Подбородок чуть приподнят.
Рита не обернулась.
— Ты меня слышала? — голос свекрови был ровный, почти ласковый. Так говорят, когда уверены в своей правоте до последней буквы.
— Слышала.
— Ну и что молчишь?
Рита положила нож. Вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки. Полотенце было влажное. Она вытерла руки ещё раз, уже машинально.
— Я не молчу. Я думаю.
— А что тут думать, — Галина Петровна вошла в кухню и села на табуретку у стены. Та скрипнула. — Лёша приходит домой, а ты вечно с кислой миной. Посуда в раковине. Ребёнок не накормлен.
— Ребёнок накормлен, — сказала Рита тихо.
— Бутербродами.
— Рыбными котлетами. Я сделала утром, перед работой.
Галина Петровна махнула рукой. Жест был знакомый: широкий, от локтя, будто отгоняла муху.
— Утром, вечером. Какая разница. Ты на себя-то посмотри. Ходишь как тень. Волосы в пучок, и всё. Ни маникюра, ни каблуков. Мужчине нужна жена, а не домработница.
Рита прикусила губу изнутри. Привычка с детства. Когда нельзя было ответить, она прикусывала губу и считала до десяти. Сейчас досчитала до четырёх.
— Мне тридцать четыре года, Галина Петровна. Я работаю пять дней в неделю. Забираю Костю из сада, готовлю, убираю. Каблуки тут не при чём.
— Вот! Вот это я и говорю! — свекровь подалась вперёд, табуретка снова скрипнула. — Ты всё сводишь к бытовухе. А Лёша устаёт. Он мужчина. Ему нужна женщина рядом, а не список дел.
За окном лаяла собака. Не злобно, а так, для порядка. И пахло варёной картошкой из кастрюли на плите, которую Рита поставила сорок минут назад и забыла проверить.
Она подошла к плите, сняла крышку. Пар ударил в лицо, и она зажмурилась на секунду. Картошка была готова. Вода чуть мутная, крахмалистая.
— Галина Петровна, — Рита говорила в кастрюлю, не оборачиваясь. — Вы пришли помочь или сказать мне, что я плохая жена?
Тишина. Потом шорох халата.
— Я пришла, потому что сын позвонил и сказал, что ему плохо.
Рита обернулась. Кастрюля стояла на плите, крышка в руке. Горячая. Она переложила крышку на стол.
— Что значит «плохо»?
— То и значит. Плохо ему, Рита. Дома холодно. Не температура, а вот тут, — Галина Петровна приложила ладонь к груди. — Он мне мать. Я вижу.
Рита поставила кастрюлю на подставку. Взяла вилку, проткнула картофелину. Мягкая. Она слила воду в раковину, и пар заполнил кухню, размыв лицо свекрови в белое пятно.
Они познакомились семь лет назад. Лёша работал в страховой компании, Рита преподавала английский на курсах. Он пришёл оформлять полис для матери, она стояла в очереди за ним. Он уронил папку, бумаги разлетелись, и они оба опустились на корточки собирать. Его ухо было на уровне её глаз. Мочка была маленькая, аккуратная, без прокола. Почему-то это запомнилось.
Он позвал её пить кофе через дорогу. Кофе был плохой, из автомата, в пластиковом стаканчике. Но он говорил смешно, быстро, перескакивая с темы на тему, и она забыла, что ей нужно на занятие через двадцать минут.
Свадьбу сыграли через год. Тихую, на двадцать человек, в ресторанчике у набережной. Галина Петровна пришла в шляпе с широкими полями и сидела за столом с таким выражением лица, будто ждала, что официант принесёт не то блюдо. И будто заранее знала, что так и будет.
Первые два года было легко. Не идеально, но легко. Лёша приходил с работы, они ужинали вместе, смотрели что-то перед сном. Иногда гуляли вдоль реки. Он держал её за руку. Она привыкла к теплу его ладони, широкой, чуть влажной.
Потом родился Костя. И мир накренился. Не сломался. Накренился.
Рита помнила первые месяцы кусками. Бессонница, молоко, плач, запах детского крема, стерилизатор, и снова плач, и снова молоко. Лёша помогал. Искренне пытался. Вставал ночью, менял подгузники. Но через три месяца начал засыпать сразу, как только голова касалась подушки, и Рита перестала будить. Не из обиды. Из какой-то странной экономии: проще встать самой, чем тратить силы на объяснение.
А Галина Петровна начала приходить. Без звонка, без предупреждения. Открывала дверь своим ключом, который Лёша ей дал «на всякий случай», и входила. Осматривала квартиру, как прораб принимает работу. Пальцем по подоконнику. Носом в кастрюлю. Глазом по Рите.
— Ты не высыпаешься, — говорила она.
И это было правдой. Но в её устах правда звучала как обвинение.
В тот пятничный вечер, после разговора на кухне, Рита уложила Костю спать. Ему было четыре с половиной. Маленький, тёплый, пахнущий детским шампунем с запахом зелёного яблока. Она лежала рядом с ним на узкой кровати, пока он не засопел, и думала о том, что сказала свекровь.
«На себя посмотри.»
Рита встала, тихо вышла из детской и прошла в ванную. Включила свет. Зеркало было большое, от раковины до потолка, с трещиной в правом нижнем углу. Трещина появилась два года назад, когда Костя бросил игрушечный молоток. Никто не заменил.
Она посмотрела. По-настоящему. Не как утром, когда бросаешь взгляд на секунду, проверяя, нет ли зубной пасты на подбородке.
Русые волосы, собранные в хвост резинкой. Резинка была чёрная, растянутая, с катышками. Лицо бледное. Не болезненно, а так, от усталости и недостатка солнца. Круги под глазами. Не мешки, а именно круги, тонкие, синеватые. Губы без помады, чуть обветренные.
На ней была серая кофта. Она купила её три года назад на распродаже. Тогда кофта казалась уютной. Сейчас она просто была серой.
Рита стояла и смотрела. Долго. Минуту. Две.
И вот что странно: она не увидела плохую жену. Не увидела женщину, которая себя запустила. Она увидела человека, который устал. Вот и всё.
Зубная щётка мужа стояла в стаканчике рядом с её. Синяя и розовая. Розовая была потрёпанная, с растопыренной щетиной. Синяя выглядела новой.
Она выключила свет и вышла.
Лёша вернулся в десять. Рита сидела на кухне с ноутбуком, проверяла работы учеников. Он вошёл, поставил рюкзак у двери и сел напротив.
— Мать заходила?
— Да.
— И как?
Рита закрыла ноутбук.
— Как обычно.
Он потёр лицо ладонями. Щетина двухдневная, рубашка расстёгнута на две пуговицы сверху. Пахло табаком. Он бросил курить два года назад, но иногда срывался. Рита это знала по запаху, который он пытался перебить жвачкой с мятой.
— Лёш.
— М?
— Ты ей звонил?
Пауза. Он убрал руки от лица.
— Когда?
— Сегодня. Она сказала, что ты звонил. Что тебе плохо.
Он не ответил сразу. Встал, открыл холодильник, достал бутылку воды, налил в стакан. Выпил. Поставил стакан. Все эти действия были чуть медленнее, чем нужно.
— Я не говорил «плохо».
— А что ты говорил?
— Что мы мало разговариваем. Что дома тихо. Что мне… — он замолчал.
— Что?
— Одиноко, — он произнёс это так, будто слово было физически тяжёлым. Будто нёс его и наконец поставил на стол.
Рита сцепила руки под столом. Ногти впились в ладони.
— Тебе одиноко.
— Да.
— А мне нет?
Он поднял глаза. Карие, чуть усталые, с сеткой красных капилляров в уголках. Они смотрели друг на друга через стол, и между ними стояла сахарница с отколотой крышкой, солонка и салфетница, из которой торчала одна салфетка.
— Я не знаю, Рит. Ты не говоришь.
— Потому что когда я начинаю, ты берёшь телефон.
— Это неправда.
— Вспомни вторник. Я рассказывала про Костю, про то, что воспитательница сказала. Ты открыл приложение с футболом.
— Я просто посмотрел счёт.
— Ты просто посмотрел счёт. А я просто замолчала.
Он сел обратно. Стул скрипнул по линолеуму.
— Ладно. И что делать?
Рита не знала. Она знала только, что «на себя посмотри» застряло в ней, как заноза, и что-то внутри сдвинулось. Не сломалось. Сдвинулось. Как мебель, которую передвинули, и теперь комната выглядит незнакомо.
В субботу утром Рита отвезла Костю к своей маме. Людмила Фёдоровна жила на другом конце города, в панельной девятиэтажке с лифтом, который вечно пах сырой тряпкой. Маме было пятьдесят девять. Невысокая, полная, с короткими пальцами и привычкой поправлять очки, даже когда они сидели ровно.
— Надолго? — спросила она, принимая Костю.
— До вечера.
— Случилось что?
— Нет, мам.
Людмила Фёдоровна посмотрела внимательно. Она умела смотреть так, что хотелось отвернуться. Не потому что осуждала. Потому что видела.
— Ладно, — сказала она.
Рита поцеловала Костю в макушку, вышла на лестничную площадку и достала телефон. Набрала номер. Три гудка.
— Алло?
— Галина Петровна, это Рита.
— Слышу, что Рита. Что случилось?
— Ничего. Я хочу поговорить. Можно к вам заехать?
Пауза. Короткая, но заметная.
— Заезжай.
Галина Петровна жила в двухкомнатной квартире на Ленинском. Чисто, тесно, много вещей. Ковёр на стене в гостиной, хрустальная ваза на серванте, фотографии в рамках на каждой горизонтальной поверхности. Лёша в пять лет. Лёша на выпускном. Лёша и Рита на свадьбе. Последнюю фотографию свекровь поставила не на самое видное место, а сбоку, за вазой с сухоцветами.
Рита заметила это давно. Не обижалась. Или обижалась, но привыкла.
Свекровь открыла дверь в домашнем платье, синем с белыми цветами. Тапочки, причёсанная, губы тронуты помадой. Даже дома.
— Проходи. Чай будешь?
— Буду.
Они сели на кухне. Кухня у Галины Петровны была маленькая, четыре квадратных метра, но каким-то чудом туда помещались и стол, и два стула, и полка с банками, и иконка в углу. Пахло чем-то сладким. Рита не сразу поняла: пирог. С яблоками.
— Я пекла с утра, — сказала свекровь, будто оправдываясь. — Для Лёши хотела отвезти, но раз ты здесь.
Она налила чай. Крепкий, коричневый, в белых чашках с золотой каймой. Рита обхватила чашку двумя руками. Фарфор был горячий, почти обжигал.
— Галина Петровна.
— Что?
— Вы вчера сказали, чтобы я на себя посмотрела.
— Ну сказала. И что? Правда глаза колет?
Рита сделала глоток. Чай был горький, без сахара. Она не попросила.
— Я посмотрела.
— И?
— И увидела женщину, которая работает на полторы ставки. Которая каждый день забирает ребёнка из сада, потому что Лёша не успевает. Которая готовит, убирает, стирает, проверяет тетрадки учеников по вечерам. И которая при этом виновата, что у неё нет маникюра.
Галина Петровна поставила чашку. Звук был резкий: фарфор о блюдце.
— Ты пришла ко мне жаловаться на мою сына?
— Нет. Я пришла поговорить.
— Ну так говори. Только не надо мне тут изображать жертву. Я тоже работала. Я тоже растила сына. Одна, между прочим. Без мужа.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это, когда муж уходит, а тебе двадцать восемь, и ребёнку три года, и ты стоишь на почте и плачешь, потому что алименты не пришли. И никто, слышишь, никто не говорит тебе «бедная ты, устала».
Голос Галины Петровны поднялся. Не крик, но близко. Щёки порозовели, и она сжала губы, будто пытаясь удержать то, что уже вырвалось.
Рита молчала.
Пирог стоял между ними на столе. Золотистая корочка, запах корицы и кислых яблок. Из щели в тесте поднимался пар.
— Я не говорю, что вам было легко, — сказала Рита.
— Мне было невозможно. Я справилась. И ты справишься, если перестанешь себя жалеть.
Рита отпила чай. Поставила чашку точно на блюдце. Руки не дрожали. Она удивилась этому.
— У меня есть кое-что, — сказала она.
Открыла сумку, которая висела на спинке стула. Достала конверт. Обычный белый конверт формата А4, чуть помятый по углам. Он лежал в её сумке уже две недели. Иногда она доставала его, смотрела и убирала обратно.
— Что это? — спросила Галина Петровна.
— Результаты обследования.
Свекровь не протянула руку. Смотрела на конверт, потом на Риту.
— Какого обследования?
— Полного. Я ходила к врачу месяц назад. Терапевт отправила к эндокринологу. Потом к невропатологу.
Рита положила конверт на стол, рядом с пирогом.
— У меня гипотиреоз, Галина Петровна. Щитовидная железа работает плохо. Это влияет на всё: на энергию, на настроение, на вес, на кожу, на волосы. На всё.
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор. Глухо, неразборчиво, как голос из-под воды.
— Я не жалею себя. Я больна. Не тяжело, не смертельно, но больна. Я хожу на работу через силу. Я готовлю ужин через силу. Я улыбаюсь через силу. И когда вы приходите и говорите мне «на себя посмотри», я хочу, чтобы вы знали, на что именно вы предлагаете мне смотреть.
Галина Петровна не двигалась. Руки лежали на столе, пальцы чуть согнуты. На безымянном левом кольцо обручальное. Она его не сняла после развода. Носила тридцать четыре года. Рита знала это, но никогда не спрашивала почему.
— Лёша знает? — голос свекрови стал тихим.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я сначала хотела понять сама. А потом… не знала, как сказать.
— Как сказать? Просто. Лёша, я больна. Вот так.
Рита покачала головой.
— Вы думаете, это просто? Сказать мужчине, который и так считает, что дома «холодно», что его жена больна? Что это не лень, не равнодушие, не «кислая мина»? Что это диагноз?
Она не повышала голос. Говорила ровно, как объясняла правило на уроке. Но руки под столом сцепились так, что хрустнули суставы.
Галина Петровна потянулась к конверту. Взяла. Достала листы. Два листа, плотных, с печатями и штампами. Рита видела, как свекровь щурится, пытаясь разобрать мелкий шрифт.
— Тут написано… тиреотропный гормон. Норма от ноль четыре до четырёх. У тебя… — она поднесла лист ближе. — Одиннадцать и семь.
Рита кивнула.
— Одиннадцать и семь.
Галина Петровна положила листы на стол. Медленно, будто они стали тяжелее.
— И что теперь?
— Таблетки. Каждый день. Контроль каждые три месяца. Врач говорит, через полгода станет лучше. Если правильно подобрать дозу.
— Через полгода…
— Да.
Свекровь смотрела на листы. Потом на пирог. Потом в окно. За окном было серо, ноябрь. Деревья стояли голые, и ветер гнал по тротуару пустой пакет из-под молока.
Когда Рита собралась уходить, Галина Петровна встала и пошла за ней в прихожую. Рита надевала ботинки, сидя на низкой скамейке. Шнурки не слушались. Она завязала левый, потом правый, и почувствовала, что свекровь стоит рядом и молчит.
— Рита.
— Да.
— Я… — Галина Петровна сглотнула. Кадык дёрнулся под тонкой кожей. — Я не знала.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Я… мне Лёша позвонил, и я решила, что ты просто… Ну.
— Обленилась.
— Да.
Она произнесла это слово и тут же отвернулась к вешалке. Поправила куртку, которая висела ровно. Поправила шарф. Поправила ещё раз.
— Я думала, что если ты соберёшься, возьмёшь себя в руки, будет как раньше. Как в первые годы.
Рита встала. Она была выше свекрови на двенадцать сантиметров и сейчас смотрела на неё сверху вниз. Галина Петровна выглядела меньше обычного. Плечи чуть опущены, правая рука теребила пуговицу на платье.
— Как раньше не будет, — сказала Рита. Без жёсткости. Как факт.
— Я знаю.
И Рита впервые за семь лет услышала в голосе свекрови что-то похожее на растерянность. Не раскаяние, нет. Галина Петровна не из тех, кто раскаивается вслух. Но вот эта трещина в голосе, маленькая, как трещина в зеркале ванной, была настоящей.
— Пирог возьми, — сказала свекровь.
— Не надо.
— Возьми. Для Кости. Он любит с яблоками.
Рита взяла пакет с пирогом. Он был тёплый. Через полиэтилен чувствовался жар теста.
Она вышла на лестничную площадку, и дверь за ней закрылась. Не хлопнула. Закрылась тихо, с мягким щелчком замка.
В лифте Рита стояла, прижимая пакет к животу. Зеркала в лифте не было. Только царапины на металлических стенках и чья-то надпись маркером, которую пытались стереть, но буквы всё равно проступали.
Она вышла во двор. Ноябрьский воздух ударил по лицу, холодный, мокрый. Пахло палой листвой и выхлопами от машин на стоянке. Рита шла к автобусной остановке и думала о том, как расскажет Лёше.
Не о визите к свекрови. О диагнозе.
Две недели она носила этот конверт в сумке, как камень. Доставала по вечерам, когда все засыпали, перечитывала цифры, будто они могли измениться. Одиннадцать и семь. Одиннадцать и семь. Потом убирала.
Она боялась. Не диагноза. Она боялась реакции. Боялась, что Лёша скажет «ну вот, теперь ещё и это». Боялась, что свекровь скажет «а я говорила». Боялась, что жалость хуже обвинений.
А Галина Петровна взяла и сказала «на себя посмотри». И Рита посмотрела. И оказалось, что смотреть на себя, по-настоящему смотреть, это не про маникюр и не про каблуки. Это про то, что ты наконец признаёшь: тебе плохо. И это не твоя вина.
Автобус подъехал. Номер семнадцатый. Рита вошла, села у окна. Стекло было запотевшее, она провела пальцем и в образовавшуюся полоску увидела двор: качели, лавочку, женщину с коляской. Обычная жизнь.
Дома Лёша сидел на диване и смотрел что-то в телефоне. Рита повесила куртку, поставила пакет с пирогом на кухонный стол. Разулась. Прошла в комнату.
— Лёш.
Он поднял глаза.
— Мне нужно тебе что-то рассказать.
Он отложил телефон. Не на подлокотник, а на журнальный столик, экраном вниз. Это было так непохоже на него, что Рита задержала дыхание.
— Что случилось?
Она села рядом. Не близко, но и не далеко. Расстояние в одну диванную подушку.
— Я месяц назад ходила к врачу. Потом ещё к двум. У меня проблемы с щитовидной железой. Гипотиреоз. Это… когда гормонов мало, и тело работает на минимуме.
Он молчал. Лицо не менялось, но пальцы правой руки нашли шов на подушке и начали его теребить.
— Это серьёзно?
— Не смертельно. Лечится. Но объясняет, почему я такая… — она подбирала слово. — Погасшая. Последний год. Это не потому что мне всё равно, Лёш. Мне не всё равно. Мне просто физически тяжело. Каждый день тяжело.
Он перестал теребить шов.
— Почему ты не сказала раньше?
— Потому что я думала, что это я виновата. Что я просто ленивая. Или слабая. Или не справляюсь, потому что другие справляются.
Она говорила это, и голос был ровный, но где-то внутри, за рёбрами, что-то сжималось и не отпускало.
— Твоя мама права в одном, — сказала Рита. — Я посмотрела на себя. И наконец увидела.
Лёша протянул руку. Положил на её колено. Ладонь была тёплая. Та самая ладонь, широкая, чуть влажная, которую она помнила с первого дня.
— Рит. Почему ты всё несёшь одна?
— А кому нести?
Он убрал руку. Не резко, просто убрал. Посмотрел в пол.
— Мне, — сказал тихо.
— Ты последний год живёшь в телефоне, Лёш. Когда я начинаю говорить, ты киваешь и листаешь ленту. Когда Костя показывает рисунок, ты говоришь «молодец» и не смотришь.
Он не перебил. Сидел, сцепив руки между коленей, и ждал.
— Я не обвиняю. Я объясняю. Почему молчала. Потому что говорить в стену больно. А я и так еле держусь.
За окном зашумел дождь. Мелкий, осенний, без ветра. Капли стучали по карнизу ровно, как метроном.
Они просидели на диване до темноты. Свет не включали. За окном горели фонари, и жёлтые пятна лежали на полу, как лужи.
Лёша спросил про лечение, про таблетки, про врача. Рита рассказала. Спокойно, по порядку: эндокринолог, анализы, доза левотироксина, контроль через восемь недель.
— Я поеду с тобой, — сказал он.
— Не надо.
— Я поеду.
Она не стала спорить. Потому что в его голосе было что-то, чего она давно не слышала. Не жалость. Не чувство вины. Присутствие. Он был здесь, на этом диване, рядом, и его «я поеду» означало не «я контролирую», а «я рядом».
А может, она себе это придумала. Она уже давно не доверяла своему восприятию. Когда каждый день устаёшь до дрожи в коленях, трудно отличить настоящее внимание от вежливости.
— Лёш.
— Да?
— Позвони маме. Скажи, что я приезжала.
— Зачем?
— Просто позвони.
Он достал телефон. Набрал номер. Рита слышала гудки и потом голос Галины Петровны, приглушённый, неразборчивый.
— Мам, привет. Рита у тебя была?
Пауза.
— Да. Знаю. Она мне всё рассказала.
Ещё пауза. Длиннее.
— Мам. Мам, подожди. Я знаю.
Рита встала и пошла на кухню. Поставила чайник. Достала тот самый пирог из пакета, порезала на куски. Нож шёл легко, тесто было мягкое, яблоки внутри потемнели от корицы.
Из комнаты доносился голос Лёши. Тихий. Она не разбирала слов и не пыталась.
В воскресенье утром позвонила Галина Петровна. Рита увидела имя на экране и несколько секунд держала телефон в руке, не отвечая. Экран светился, вибрация отдавалась в пальцах.
— Алло.
— Рита. Это я.
— Слышу.
— Я… Ты сегодня дома?
— Да.
— Я приеду. Хочу Костю повидать.
Рита поняла, что это не про Костю.
— Приезжайте.
Галина Петровна приехала к одиннадцати. С пакетом. В пакете были: куриный бульон в банке, закрытой пищевой плёнкой, пачка печенья «Юбилейное» и аптечный пакетик.
— Это что? — Рита кивнула на аптечный пакетик.
— Витамины. Мне в аптеке сказали, при твоём… при этом самом… полезно.
Она не произнесла слово «гипотиреоз». Обошла его, как лужу на тротуаре. Но пакетик протянула.
Рита взяла.
— Спасибо.
Галина Петровна прошла в квартиру. Сняла пальто. Под пальто было то же синее платье с белыми цветами. Она присела перед Костей, который возился на полу с конструктором, и стала помогать ему строить башню. Молча. Без замечаний, без инструкций. Просто подавала кубики.
Рита стояла в дверях комнаты и смотрела. Галина Петровна ставила красный кубик на синий, и руки у неё слегка дрожали. Едва заметно. Может, от возраста. А может, от чего-то другого.
Лёша вышел из спальни, увидел мать на полу, остановился. Посмотрел на Риту. Она чуть качнула головой: всё нормально.
Он пошёл на кухню. Через минуту оттуда донёсся звук чайника и грохот посуды. Лёша никогда не умел доставать кружки тихо.
Галина Петровна подняла голову.
— Башня падает, — сказал Костя.
— Ничего. Построим заново.
Она это сказала Косте. Но Рита слышала, как эти слова прошли насквозь, через всю комнату, через дверной проём, через коридор, и упали куда-то внутрь. Туда, где лежал камень.
Вечером, когда все разъехались и Костя уснул, Рита зашла в ванную. Включила свет. Зеркало с трещиной в правом нижнем углу.
Она посмотрела на себя. Волосы в хвосте. Серая кофта. Круги под глазами.
Но глаза были другие. Не сами глаза, конечно. Взгляд. Что-то в нём сдвинулось за эти два дня. Она не могла назвать это словом и не пыталась.
На полке рядом с раковиной стояли две зубные щётки. Розовая и синяя. Розовая по-прежнему потрёпанная. Но рядом с ними теперь лежала маленькая жёлтая щётка Кости с динозавром на ручке.
Три щётки в одном стакане.
Рита выключила свет.
На кухне стояла банка с бульоном от Галины Петровны. На ней, под пищевой плёнкой, лежала записка. Рита не заметила её раньше. Маленький листок, вырванный из блокнота, почерк мелкий, с наклоном вправо.
«Разогрей на плите. Не в микроволновке. И поешь.»
Ни подписи, ни «прости». Только инструкция. Как всегда у Галины Петровны.
Но Рита стояла над этой банкой, читала записку и чувствовала, как горло сжимается. Не от обиды, нет. Уже нет.
Она поставила банку на плиту. Включила маленький огонь. Бульон был золотистый, с кружочками жира на поверхности. Пахло курицей, укропом и чем-то ещё. Чем-то, что нельзя купить в магазине.
Рита достала тарелку. Налила. Взяла ложку.
Села за стол одна, в тишине, под тёплым светом кухонного абажура, и начала есть.
Бульон был горячий и солёный. Правильно солёный, как умеют только те, кто солит на глаз, тридцать лет подряд.
За окном шёл дождь. Мелкий, ровный, без ветра. Капли стучали по карнизу, и Рита ела и слушала, и ложка в её руке не дрожала.
— Я больше не стану оплачивать вашу “бедную девочку”! — жёстко заявила Марина мужу и его матери