Квартира за неделю будто уменьшилась. Коридор вёл теперь не к выходу из дома, а от кухни к дальней комнате и обратно, и этот короткий маршрут Марина за сутки проходила раз сорок. Между двумя точками, кроватью свекрови и кухонным столом с ноутбуком, помещалась вся её нынешняя жизнь — без остатка и без зазора.
Нина Павловна лежала на высоких подушках и смотрела в потолок. После перелома шейки бедра она почти не поднималась, и весь её мир сжался до одной комнаты, окна во двор и телевизора, который бубнил с раннего утра до глубокой ночи. Голос дикторов стал в квартире таким же постоянным звуком, как гудение холодильника.
— Воды, — попросила свекровь, не отрываясь от экрана.
Марина поднесла стакан, придержала соломинку, поправила сползший плед. Всё это она делала уже почти не глядя, руки сами знали движения. На кухне снова запищала брошенная каша.
В соседней комнате на ноутбуке горело двенадцать непрочитанных писем. Каждое пятое было от заказчика проекта, который она вела почти полгода, — большого, важного, обещавшего наконец вывести её из мелких подработок. Сдача была назначена на четверг, и до неё оставалось всего ничего.
А Виктор в это время загорал.
Он улетел в пятницу, с тремя друзьями, на двенадцать дней. Рыбалка, катер, база на берегу тёплого моря. Сумку собрал сам, быстро и весело, будто боялся, что кто-нибудь передумает за него и отменит праздник.
Накануне вечером он застёгивал чемодан в прихожей и насвистывал. Марина стояла в дверях и смотрела, как легко у него получается уезжать от всего сразу — от неё, от матери, от чужих сроков и чужой усталости.
— Мама поживёт у нас, пока меня нет, ей же так удобнее, — говорил он, дёргая заевшую молнию. — А ты справишься. Ты же дома.
Ты же дома.
Три коротких слова, в которые он легко упаковал всё сразу: и её работу, которую давно считал ненастоящей, и сиделку, которую не надо нанимать, раз в квартире и так сидит жена, и собственные двенадцать дней у тёплой воды, честно, по его мнению, заслуженные.
— Витя, я работаю. У меня сдача проекта в четверг, — сказала она, ещё надеясь, что он услышит именно это.
— Ну ты же за компьютером сидишь, а не мешки на стройке таскаешь. Совместишь как-нибудь, не развалишься.
— А кто будет вставать к ней ночью, каждые три часа? Ты об этом подумал?
— Мам, ну ты же у нас нетребовательная? — крикнул он в комнату, и оттуда довольно откликнулось слабое «нетребовательная». — Вот видишь. Не накручивай на пустом месте.
Совместить не вышло. Ни в первый день, ни во второй.
Первые сутки Марина держалась на кофе и списках. Она расписала весь день по часам, как когда-то расписывала рабочие спринты: подъём, умывание, завтрак, лекарства, переворачивания каждые три часа, обед, дневной сон, вечерний обход, лекарства снова.
В тесные промежутки между клетками этого расписания она впихивала работу. Звонки, правки, согласования, письма — всё урывками, стоя, одним глазом косясь на приоткрытую дверь дальней комнаты. Команда ждала от неё решений к утру, заказчик ждал готовых экранов к четвергу, а свекровь ждала внимания просто потому, что лежала одна.
На вторую ночь Нина Павловна сползла с кровати. Марина услышала сквозь дрёму глухой стук и метнулась в темноту, ещё не проснувшись толком.
Свекровь лежала на полу между кроватью и тумбочкой и не могла подняться сама, только беспомощно шарила рукой по паркету.
— Не поднимай, спину себе сорвёшь, — бормотала она, но Марина уже подхватывала её под лопатки, боясь потревожить едва сросшуюся кость.
Поднимала долго, в три захода, уговаривая и себя, и её. Пижама на спине взмокла у обеих, руки дрожали от напряжения. Когда свекровь снова оказалась на подушках, будильник на тумбочке показывал половину четвёртого, и заснуть после такого уже не вышло.
К среде она перестала различать день и ночь. Будильник звонил в три, в шесть, в девять, и каждый раз она поднималась, шла на ощупь в тёмную комнату, поила, поправляла подушку, слушала чужое неровное дыхание.
Потом возвращалась к экрану, где курсор мигал в так и не написанном письме, и роняла голову на руки минут на двадцать. Сон стал редкой валютой, его выдавало короткими горстями, урывками, которых не хватало даже на то, чтобы перестать дрожать рукам.
Лицо в зеркале ванной делалось всё серее. Мысли путались, простые слова застревали и не подбирались, а собственное имя в письмах она перечитывала по три раза, проверяя, не ошиблась ли.
И всё-таки она держалась. Держаться больше было некому: муж отдыхал, других рук в доме не имелось.
— Ты плохо выглядишь, — заметила Нина Павловна утром, оглядев невестку. — Раньше женщины и по трое лежачих поднимали, и дом держали, и не жаловались, а нынешние чуть что — сразу в лице меняются.
Марина не ответила. Спорить с больным пожилым человеком было бессмысленно и немного стыдно, да и сил на спор не осталось.
— Обиделась, что ли? — свекровь поджала губы. — Я ведь по-доброму. Тебе же наука на будущее.
— Я не обиделась, Нина Павловна. Я просто очень устала.
Днём свекровь требовала внимания размеренными, аккуратными порциями. То пульт куда-то запропастился, то каша холодная, то в сериале «эту актрису она не любит, переключи немедленно».
Марина переключала, грела, искала пульт под пледом, приносила то очки, то воду, то забытую на подоконнике газету. Каждый раз она возвращалась к ноутбуку, где остывал недописанный ответ команде, и заново вспоминала, на какой мысли её оборвали.
— Ты бы со мной посидела, поговорила по-человечески, — вздыхала Нина Павловна. — Целый день одна да одна, хоть волком вой.
— Мне работать надо. Я рядом, на кухне, вы зовите.
— Работа-а, — насмешливо тянула свекровь. — Вон Витенька у нас работает, там мужское дело. А ты так, балуешься за своим компьютером.
Вечером позвонила Оля, единственная подруга, с которой Марина ещё держала живую связь. Голос в трубке был бодрый и дачный, пахнущий свободой и свежим воздухом.
— Ну ты как там? Всё нянчишься? — спросила Оля. — А Витька-то где, опять на рыбалку укатил, что ли?
— На море. С друзьями. На двенадцать дней.
— И бросил на тебя лежачую мать? Совсем одну? — Оля даже присвистнула от возмущения.
— Именно так, — отозвалась Марина. — Он считает, что раз я дома, то и забот у меня никаких нет, одно баловство.
— Слушай, а найми ты сиделку да выстави ему потом счёт. Чего тянуть-то всё на себе, ты же не двужильная.
Оля бросила это в шутку и тут же перескочила на дачные новости про рассаду, соседей и подорожавший бензин. А у Марины короткая фраза застряла в голове, как заноза, и не давала уснуть до самого рассвета.
Наутро был рабочий созвон с командой, короткий, всего на пятнадцать минут. Марина слушала и не понимала половины: слова коллег доходили с задержкой, будто сквозь толщу воды.
— Марина, так мы берём первый вариант или второй? — переспросил ведущий разработчик, и по голосу было слышно, что переспрашивает уже не в первый раз.
— Давайте… первый, — ответила она, хотя ещё минуту назад сама же доказывала обратное.
В чате повисла короткая пауза, потом кто-то осторожно поставил вопросительный смайл. Она отключила камеру и надолго прижала ладони к лицу.
В четверг был назначен решающий созвон с заказчиком. Марина села перед камерой в чистой блузке, снизу были домашние штаны и старые тапки с помпонами, и это мелкое враньё почему-то особенно её унижало.
За минуту до начала из дальней комнаты донеслось громкое, испуганное:
— Марина! Мне плохо, подойди скорее!
Она метнулась туда, чуть не опрокинув стул. Ничего страшного не случилось: свекровь испугалась дрогнувшей на стене тени от занавески и требовала, чтобы её немедленно успокоили.
Пока Марина уговаривала её и вылавливала укатившийся под кровать пульт, созвон начался без неё. Когда она наконец вернулась к экрану, заказчик говорил сухо и очень коротко, а она путала слайды и теряла мысль на середине фразы.
Спустя полчаса в почту упало вежливое письмо. В нём было, по сути, одно предложение: «Давайте передадим проект другому менеджеру, вы явно перегружены». Полгода работы закрылись одной гладкой, безукоризненно вежливой строкой.
Она не знала, что должна была чувствовать в ту минуту. Обида на свекровь выходила несправедливой, ведь та ни в чём не виновата. Злость на заказчика тоже била мимо: он был по-своему совершенно прав. Всё это крутилось в голове и не находило выхода наружу.
Марина закрыла ноутбук и медленно опустилась на пол у кухонного шкафа. Каша опять пригорела, по кухне тянуло горелым, и это почему-то оказалось последней каплей.
За окном долго и весело сигналил чей-то автомобиль, будто нарочно дразнил её чужой лёгкостью и чужим правом уезжать куда захочется.
Вечером по видео позвонил Виктор. Загорелое лицо, очки сдвинуты на лоб, за спиной переливалась на солнце вода, и весь он был безмятежно доволен собой и всем миром сразу.
— Ну как вы там, держитесь? — спросил он бодро, откусывая что-то прямо в кадре.
— Я потеряла проект, — ответила Марина.
— Какой проект? А, этот твой… Да найдёшь другой, невелика беда. Слушай, мы тут такого сома вытащили, восемь кило, сейчас фото скину, закачаешься.
— Не надо фото.
— Да ты чего такая кислая? Отдохнула бы тоже, книжку почитала, чего дома-то сидеть букой.
Она смотрела на его довольное лицо на маленьком экране телефона и вдруг поняла одну простую вещь, от которой внутри стало холодно и ясно: он не издевался и не мстил, он искренне не видел никакой проблемы, и вся её бессонная неделя была для него лишь шумом за кадром, который сам собой стихнет к его возвращению и ничем не испортит ему отпуск.
— Отдыхай, Витя, — сказала она и положила трубку.
Впервые за неделю Марина не почувствовала злости. Осталась одна холодная, сухая ясность, будто внутри кто-то щёлкнул выключателем и включил трезвый рабочий свет вместо привычной душной темноты.
Она достала блокнот и ручку и села за кухонный стол, как садилась когда-то за смету перед сдачей объекта. Сверху написала: уход, двенадцать дней. Ниже — примерную цену за сутки, подсмотренную у знакомых.
Перемножила, подчеркнула итог дважды. Цифра вышла спокойная и понятная, с ней можно было работать — в отличие от обиды, слёз и бессонных упрёков в пустоту.
Утром она сделала то, что нужно было сделать в первый же день, а не тянуть неделю до полного истощения.
Марина открыла карту города и нашла три патронажные службы с живыми, подробными отзывами. Позвонила в каждую, держа перед собой блокнот с заготовленными вопросами.
— Уколы ставите? А гигиену обеспечиваете? А ночью подежурить сможете, если вдруг понадобится? — спрашивала она деловито, без всякого смущения, тем же тоном, каким когда-то согласовывала сметы с подрядчиками.
В двух службах ей гладко расписывали по телефону золотые горы, обещали чуть ли не сиделку с медицинским образованием к вечеру и просили внести предоплату сразу, ещё до осмотра больной, что сразу насторожило и оттолкнуло Марину своей суетливостью.
В третьей директор, Людмила Борисовна, выслушала всё до конца, ничего лишнего не пообещала и предложила приехать посмотреть больную сама.
— Я лично осмотрю больную и составлю план ухода, а потом назову точную цену. По телефону такие вещи не решаются, — сказала она коротко и деловито.
Она приехала через два часа, в обычной куртке, без пафоса и лишних бумаг. Осмотрела Нину Павловну, что-то отметила в потрёпанном планшете, задала несколько точных вопросов про лекарства и давление.
— Дневная сиделка, восемь часов, — проговорила Людмила Борисовна, листая бумаги. — Лекарства по графику, гигиена, кормление, лёгкая зарядка у окна. Две тысячи четыреста в сутки. Договор оформим официально, с актами и чеками, всё по-белому.
— А если вдруг понадобится ночь? — уточнила Марина.
— Ночь считаем отдельно, по факту. Но пока, думаю, хватит и дневной, больная стабильная.
— Оформляйте.
Договор подписали в тот же день, в двух экземплярах. Сиделка Галина пришла наутро к девяти, основательная, немногословная, с большой сумкой, в которой нашлось всё нужное — от одноразовых пелёнок до собственной кружки.
Через полчаса в квартире впервые за неделю стало по-настоящему тихо. Галина уверенно перевернула больную, сменила бельё, развела кашу до нужной густоты, и Нина Павловна притихла, чувствуя рядом опытную руку.
Это была не пустая тишина обморока, а совсем другая, рабочая. Та, что наступает, когда кто-то знающий взял дело в свои руки, и можно наконец выйти из комнаты и вернуться к самой себе, к своей нормальной жизни.
Марина села за ноутбук впервые не урывками. Написала бывшему заказчику короткое честное письмо без единой жалобы и без единого упрёка.
Предложила довести проект до конца бесплатно, из уважения к полугоду работы и к людям, которые её ждали. Заказчик подумал сутки, оценил сдержанный тон — и вернул ей задачу вместе с извинениями.
Оставался Виктор.
Марина не стала звонить ему на море, кричать в трубку про совесть и справедливость, требовать немедленно всё бросить и вернуться. Крик он умел не слышать, это она усвоила давно.
Она попросила Людмилу Борисовну выставить счёт по всем правилам: договор, реквизиты, расчёт по дням, живая печать, подпись. А потом сделала то, чего Виктор никак не ждал от своей тихой домашней жены.
Она оплатила ровно половину. Свою половину, честно, без разговоров.
Двенадцать дней ухода по две тысячи четыреста — двадцать восемь тысяч восемьсот рублей за весь его отпуск у тёплой воды. Половину этой суммы, четырнадцать тысяч четыреста, служба выставила отдельным счётом на имя Виктора.
Счёт ушёл через банк, обычным платёжным поручением, без всякой драмы. В назначении платежа стояла сухая, ничего не объясняющая и оттого особенно весомая строка: «Оплата ухода за матерью, доля второго члена семьи».
Ни упрёка, ни слезы, ни лишнего слова. Одни цифры, реквизиты и подпись директора.
Виктор вернулся домой через двенадцать дней, загорелый, шумный, с коробкой вяленой рыбы под мышкой и полным телефоном фотографий.
— О, а у нас теперь сиделка завелась? — удивился он прямо с порога, ещё не разувшись. — Это ж сколько денег в трубу вылетает…
— Половину ты уже должен, — сказала Марина, не отрываясь от экрана. — Счёт от службы. Реквизиты на холодильнике, под магнитом.
— Какой ещё счёт? Ты вообще в своём уме? Это же моя родная мать, а не чужая тётка!
— Твоя, — согласилась она. — И моя работа тоже моя. И мои семь ночей без сна — тоже мои. Отныне мы всё считаем честно, пополам, как взрослые люди.
Он открыл рот, чтобы привычно повысить голос и перекрыть её напором, но вдруг осёкся на полуслове и замолчал.
На холодильнике под магнитом висели договор и счёт — аккуратные, с печатью, с подписью директора службы. Не истерика жены, не слёзы в подушку, не хлопанье дверью, а обычная официальная бумага с обычными цифрами.
С такой не поспоришь и её не перекричишь, не задавишь обидой и не отмахнёшься шуткой. Бумага просто лежала на дверце и ждала оплаты.
— Я поговорю с этой вашей конторой, разберусь, — пробормотал он наконец, глядя в пол.
— Поговори. Директора зовут Людмила Борисовна, телефон прямо на счёте. У неё договор на руках, всё законно.
Ни в какую контору он, разумеется, звонить не стал. Спустя три дня деньги на счёте службы появились сами — его половина, до последней копейки, без единого слова.
В первую же субботу Марина наблюдала из коридора, как он воюет с блистером таблеток, растерянный и злой.
— Мам, тут какую давать, красную или белую? — спрашивал Виктор, вертя пластинку так и эдак.
— Обе, сынок, утром обе, — терпеливо отвечала Нина Павловна.
Он путался в графике приёма, звонил Галине уточнять дозировку, ронял ложку с кашей прямо на плед. К обеду вид у него был такой, будто он в одиночку разгрузил вагон, а не посидел полдня с матерью.
С того дня уход за Ниной Павловной стал в их семье обычной строкой расходов, как свет или интернет. Галина приходила по будням к девяти, надёжная и спокойная.
По выходным Виктор сидел с матерью сам. Выходило неумело: он ворчал, ронял, путал таблетки в блистере, но всё-таки садился и сидел. Счёт с тех пор делили пополам, буднично, как делят квартплату.
Однажды вечером свекровь окликнула Марину, когда та несла ей чай. Голос у неё был непривычно тихий, почти виноватый, без обычных наставлений.
— Слушай… ты ведь не держишь на меня зла за всё это? Я понимаю, свалилась вам обоим на голову некстати.
— Не держу, Нина Павловна. Вы тут совсем ни при чём. Плохо было не из-за вас, а из-за того, что весь дом держался на одном человеке, а второй считал это само собой разумеющимся.
— Мудрёно ты как-то говоришь. Но, видать, по делу говоришь, по-честному.
По вечерам Марина заходила в комнату свекрови с чаем уже без прежнего внутреннего напряжения, без сжатых зубов и заготовленной обороны.
Нина Павловна досматривала свой бесконечный сериал. Галина к этому часу уже уходила домой, будильник на тумбочке показывал девять, и таблетки были розданы по графику, без путаницы и лишних звонков.
За стеной уютно гудел ноутбук с тем самым проектом — вовремя спасённым, доведённым до конца и уже почти сданным.
Марина ставила чашку на тумбочку, поправляла сползший к полу плед и выходила, тихо притворяя за собой дверь. Забота, за которую честно платят двое, весила теперь куда меньше той, что молча тащишь на себе один.
— Ты ещё спасибо должна сказать, что тебя вообще сюда пустили! — бросила золовка