Когда вернулся муж, я его выставила

Мы прожили хорошую, как мне казалось, жизнь. Трехкомнатная квартира на проспекте, дача в Белоострове под Питером, небольшой сад на участке с различными фруктовыми деревьями. Дочь вышла замуж и ждала первенца. Толя работал начальником отдела снабжения.

За столом он любил повторять:

– У нас, Раечка, образцовая семья.

Я кивала и подкладывала ему кусок пирога получше.

Капризы у него были мелкие, и я к ним притерлась. Толя не выносил, если чай остывал, если я задерживалась у подруг, если у меня что-нибудь болело.

– Женщина должна излучать уют, Рая, – наставительно говорил он. – А у тебя вечно лицо кислое.

И я излучала. Мне казалось, это нормальная плата за то, что муж ничем не злоупотребляет, не гуляет и приносит деньги в дом. Подруги мои жили хуже, я это видела и помалкивала.

Себя я в те годы толком и не разглядывала. Утром зачесывала волосы назад, закалывала, надевала что почище – и на кухню. Обручальное кольцо давно врезалось в палец, снять я его не могла лет пять, да и не пробовала.

Впервые я встревожилась, когда Толя отказался ехать со мной прощаться с тетей. Тетя забрала меня к себе, когда я осталась без матери, и другой родни у меня, по сути, не было. Толя развел руками:

– Раечка, у меня годовой отчет. И потом, чужие слезы, венки… Меня это надолго из колеи выбивает.

Я поехала одна. Стояла там в чужом пальто, взятом у соседки, потому что черного у меня не было, и думала: а если со мной что-нибудь случится, кто будет держать меня за руку?

Дома Толя встретил меня ужином из ресторана, и я задвинула эту мысль подальше.

Однажды утром я просто не смогла встать с кровати. Спину прострелило, и я легла обратно, боясь дышать. Толя вызвал скорую и все спрашивал у врача, надолго ли это, как будто речь шла о ремонте.

В больнице говорили сухо: межпозвоночная грыжа, зажат нерв. Грыжа была большая, поэтому пришлось удалять. А после операции мне предстояло лежать, колоть назначенные лекарства и ждать.

***

Мир сузился до спальни. Окно, край шкафа, дверь в коридор и потолок, который я за ту осень выучила лучше собственного лица. Трещинка от люстры к углу, пятно от старой протечки, похожее на грушу…

Толя поначалу старался. Бегал в аптеку, подкладывал мне под спину подушки. Хватило его на три дня. Потом забота сменилась глухим раздражением. Быт, который раньше крутился сам собой, навалился на него всей тяжестью, и оказалось, что в доме, кроме меня, никто не знает, где лежит соль.

Всерьез рассорились мы из-за тарелки овсянки.

Я лежала, не в силах повернуться, и тихо попросила принести завтрак. Толя принес. Каша была холодная и в комках.

– Я не умею это варить, Рая! – он раздраженно грохнул тарелку о тумбочку. – У меня завал на работе, а я тут с плошками бегаю! Ты распустилась. Гимнастику делай, расхаживайся, а ты лежишь бревном.

А потом он бросил мне на колени пачку влажных салфеток. Вместо того чтобы довести до ванной.

Я вцепилась в край одеяла и держалась, пока не отпустило. Посмотрела на его холеное злое лицо и проговорила:

– Убери кашу и иди на работу. Я справлюсь сама.

Дверь он захлопнул от души.

Вечером мы разговаривали короткими фразами по делу. Извинений с его стороны не было ни в тот день, ни потом.

Через неделю приехала Аленка. Живот у нее уже был заметный. Она привезла мне куриный бульон и сразу взялась мыть полы, хотя я уговаривала ее не делать этого.

Аленка, тяжело отдуваясь, терла паркет у порога, а в коридоре хлопнула дверь – вернулся Толя. Он не зашел ко мне. Увидел Аленкину обувь и прямо с порога крикнул дочери:

– Алена, там котлеты со вчерашнего вечера остались, разогрей. И чай налей мне, я с ног валюсь.

Дочь посмотрела на меня, и я прочитала в ее глазах жалость – к нам обеим сразу. Мне же стало невыносимо стыдно. А следом меня накрыла такая злость, что я рявкнула, да так, что у самой уши заложило:

– Сам разогрей! Ишь, барин пожаловал! Разогрей сам или ходи голодный!

После этого Толя перестал со мной разговаривать вовсе. Обедал в комнате у телевизора. Когда мне надо было встать, уходил на балкон и не возвращался, пока я не улягусь обратно.

А я добиралась.

Держалась за косяк, за спинку стула, за подоконник, кусала губы, чтобы не закричать, и доходила. Восемь шагов до ванной комнаты были тогда для меня все равно что марафон.

В пятницу он вошел в спальню и сообщил:

– Я на дачу на выходные. Мне надо отдохнуть, я на пределе. Напрягай Аленку, чтобы помогала. Ну или соседку попроси.

Я заставила себя сесть, выпрямилась и проговорила:

– Езжай, Толя. И вещи свои забери сразу.

Он усмехнулся:

– Не глупи, Рая. Куда ты без меня денешься.

И уехал.

Двое суток я была в квартире одна. Эти двое суток научили меня вставать через «не могу», и я до сих пор считаю их главными в своей жизни.

Когда вернулся муж, я его выставила.

К декабрю я ходила с палочкой. Наняла женщину, она приходила через день и разрабатывала мне спину, показывала упражнения, ругалась, если я ленилась. Платила я ей из денег, отложенных на шубу, и ни разу об этой шубе не пожалела.

Толя снимал жилье и изредка списывался с Аленкой. По словам дочери, он был уверен, что я сломлена, беспомощна и приму его обратно на любых условиях.

Как-то он позвонил мне.

– Вот что я решил, Рая, – начал он, – раз уж мы не сошлись характерами, давай разводиться. Квартиру будем разменивать. И дачу выставим на продажу, деньги пополам.

– Все у тебя? – уточнила я.

– Э…

– А теперь послушай меня. Несколько месяцев назад я не могла дойти до туалета. Ты уехал на дачу отдыхать, потому что устал. Ты бросал мне салфетки на колени, потому что тебе противно было довести меня до ванной комнаты.

– Ну…

– Разменивать мы ничего не будем. Квартиру мы купили на деньги от продажи тетиного дома, бумаги у меня целы, все до одной. Дачу поделим пополам, как положено. На развод подам сама.

– Да ты… Ты сама меня выжила! Эх ты! А я кашу тебе варил!

И он бросил трубку.

***

Прошло четыре года. У Аленки родилась дочь, назвали Машей.

Дачу мы с Толей продали и деньги поделили пополам.

А полгода назад Толю увезли на скорой. Правая рука и нога с тех пор его не слушаются. Он лежит в съемной однушке, злой на весь свет, нанимает женщин, которые за копейки приходят его кормить и мыть. Аленка ездит к нему раз в неделю, возит продукты и лекарства, но жить с ним отказалась, как он ни просил, у нее, как-никак, своя семья и маленький ребенок.

Как-то дочь приехала от него и долго задумчиво смотрела в окно.

– Мам… – негромко проговорила она. – Папа сегодня плакал. Просил, чтобы я поговорила с тобой. Ему тяжело, эти женщины воруют. Может… Может, мы поможем ему? Хотя бы в хорошее место его устроим, скинемся?

Я допила чай и покачала головой.

– Нет, Алена. Максимум, что я могу, это записочку за него подать. Сорокоуст о здравии.

Дочь промолчала. Но уехала раньше, чем обычно.

Подруги мои говорят одно: правильно, Райка, пусть теперь сам полежит, за все надо платить. А в родне заговорили совсем другое, мол, Рая ожесточилась, злопамятная стала, человек совсем плох, тридцать лет вместе прожили, грех бросать в такой беде…