— Всё отписано нам. Даём неделю — и чтобы духу твоего тут не было.
Чемодан на колёсиках Вера Павловна увидела раньше, чем лицо. Маленький, аккуратный, песочного цвета — Алина вкатила его в прихожую, как будто заезжала, а не приезжала. Девятый день, ещё стол не убран, ещё гости на лестнице курили, а падчерица уже стояла в коридоре папиной квартиры, папиной покойного мужа квартиры, и щёлкала выдвижной ручкой чемодана вверх-вниз.
— Свою-то квартиру сдаёте? — Алина огляделась, будто прикидывала, что вынести первым. — Вот туда и езжайте. Там и доживёте.
Вера Павловна поставила чайник. Одно движение — щёлкнула кнопкой.
За столом ещё сидела Люба, соседка с площадки, и Тамара, сестра покойного, комкала в руке платок с чёрной каймой. Девятый день, а хозяйка дома уже назначена лишней.
— Неделя, — повторила Алина и достала из сумки файл. Прозрачный, с бумагой внутри. — Вот. Копия завещания. Папа всё оставил нам с Костей. Всё. Тут чёрным по белому.
Положила на стол. Рядом с блюдцем, где ещё лежали крошки от кутьи.
Вера Павловна на файл не посмотрела.
— Чаю будешь? — спросила.
— Я не чай пить приехала.
— Ясно.
Пятнадцать лет назад он сказал ей это за таким же столом, только скатерть была другая, и он был живой, и наливал ей компот, а не она ему воду в стакан у кровати последние месяцы.
— У тебя своя квартира есть, Верунь. От мамы. А моя пусть детям пойдёт. Так честно будет.
— Честно так честно, — сказала она тогда.
И не спорила. Своя однушка на Первомайской стояла, сдавалась, копеечка капала. Зачем ей его двушка. Дети есть дети, кровь есть кровь. Пятнадцать лет она эту чужую кровь кормила, обстирывала, в больницу к ним ездила, когда Костик язву заработал, когда Алина рожала — кто с ней в предродовой сидел? А теперь — файлик на клеёнку.
— Пятнадцать лет, — сказала Тамара тихо, ни к кому. — Верочка за Гришей как за ребёнком ходила.
— Тётя Тома, вы не лезьте, — Алина даже не обернулась. — Это семейное.
Вот и стало понятно, кто в этой семье теперь чужой.
Алина была вся из углов и цифр. Не кричала — таким не надо. Костюмный пиджак в июле, часики на тонком ремешке, ногти покрыты чем-то бежевым, дорогим. Она села, положила ногу на ногу и заговорила ровно, будто на планёрке:
— Значит так. Завещание есть, оно заверено. Я всё узнавала. Квартира делится между мной и Костей пополам. Ваша доля тут — ноль. Вы прописаны, да, но прописка — это не собственность, Вера Павловна, это вам любой юрист скажет.
— Скажет, — согласилась Вера Павловна.
— Поэтому по-хорошему. Неделю на сборы. Мебель эту, — Алина повела рукой, — можете забрать, нам старьё не нужно. Холодильник оставьте, он ещё папин.
Холодильник они с Гришей брали три года назад. В рассрочку. Она доплачивала со своей пенсии, потому что Гришиной не хватало на первый взнос, а Алине в тот год как раз машину покупали. Кредит на машину. Дочке.
Вера Павловна вспомнила это и ничего не сказала. Рано.
— Костя, кстати, тоже в курсе, — добавила Алина. — Он написал.
— Что написал.
— В сообщении. — Алина усмехнулась, показала телефон, не давая в руки. — Хотите, зачитаю? Он вас там… ну, в общем, культурно.
— Зачитай.
Алина, кажется, не ждала, что попросят. Но отступать было не в её стиле. Развернула экран к себе, прочла с выражением:
— «Пожилая аферистка окопалась в папиной квартире. Пусть съезжает, пока по-хорошему».
В кухне стало тихо. Люба со стуком поставила чашку.
— Аферистка, — повторила Вера Павловна.
Не вопросом. Ровно. Как записывают слово, чтобы не забыть.
— Ну это Костя резко, конечно, — Алина чуть смягчила, но телефон убрала. — Но по сути верно. Вы же понимаете, что папа хотел, чтобы всё детям.
— Понимаю.
Она понимала. Она пятнадцать лет всё понимала правильно. Это они чего-то не дочитали.
— Аферистка тут одна была, — вдруг подала голос Тамара. — Когда Гриша в реанимации лежал, а ты, Алиночка, звонила спросить, оформил ли он на тебя гараж. Я трубку держала.
— Тётя Тома!
— Молчу, молчу.
Алина поджала губы. Впервые за вечер — не по плану. Секунду. Потом снова гладкая:
— В общем. Неделя. Я зайду через семь дней. Ключи оставите на тумбочке.
Взялась за ручку чемодана.
— Ты чемодан-то зачем притащила? — спросила Люба с искренним бабьим любопытством. — Заселяться, что ли, сразу?
— Вещи папины разберу, — не смутилась Алина. — Что моё — заберу сегодня. Часы его где?
И пошла в комнату. По чужой — по своей, как она считала — квартире, открывать чужие ящики. Прямо при вдове, на девятый день, выдвигать шухлядки комода и щупать, где что лежит ценного.
Вера Павловна смотрела ей в спину.
Часы Гриша носил простые, электронные, с потрескавшимся ремешком. Но был ещё отцовский, дедовский «Полёт» в коробочке — Алина, видно, за ним. Знала, где.
— В серванте нет, я убрала, — сказала Вера Павловна спокойно.
— Куда убрали?
— В надёжное место. До оформления наследства. Всё имущество описывается, Алиночка. По закону. Ты же по закону хотела.
Алина замерла в дверях комнаты. Что-то в ровном тоне мачехи ей не понравилось. Но она была деловая, она привыкла, что цифры на её стороне.
— Оформление простое, — сказала она. — Завещание есть. Через полгода вступим, и всё.
— Через полгода, — кивнула Вера Павловна. — Вот тут ты права. Не через неделю. Через полгода.
— Это формальность.
— Это срок. А неделя — это ты придумала, чтобы я испугалась и съехала до того, как схожу кое-куда.
— Куда это?
— К нотариусу. Завтра.
Алина фыркнула. Коротко, через нос.
— Идите. Он вам то же самое скажет. Завещание — это завещание.
— Схожу.
И сходила.
Нотариус попался немолодой, в очках на цепочке, из тех, кто говорит медленно и на два раза. Вера Павловна вышла от него через сорок минут со скучной бумажкой в сумке и с очень нескучной арифметикой в голове.
Оказалось, завещание — это завещание. Тут Алина не соврала. Но завещание в нашей стране умеет далеко не всё.
Первое. Есть такая вещь — обязательная доля. Если наследник нетрудоспособный — а пенсионер по возрасту нетрудоспособен, вот прямо по паспорту, — он получает свою долю несмотря на завещание. Хоть там будет написано, что всё уходит соседскому коту. Не всю, конечно. Половину того, что причиталось бы, если б завещания не было вовсе.
Вера Павловна села и посчитала. Если бы Гриша не написал завещания, ей, жене, шла бы треть — наравне с двумя детьми. Значит, обязательная доля — половина от этой части. Твёрдо. Мимо завещания. Мимо Алины с её файликом.
Но это было не всё. Это была, как выяснилось, ещё мелочь.
Второе. Квартиру Гриша покупал… когда? Вера Павловна помнила отлично. На двенадцатый год их брака. На общие. Она свою однушку сдавала — эти деньги шли в общий котёл, на эту самую двушку доплачивали. А раз имущество нажито в браке — половина его вообще не наследство. Это её, супружеская доля. Её половина, которую даже делить не надо — она просто её, и всё.
Половина квартиры — сразу её. Плюс обязательная доля из того, что осталось. Она посчитала на бумажке, у нотариуса на краешке стола. Выходило под две трети. Детям на двоих — то, что осталось. Меньше половины. На двоих.
— А вклады? — спросила она нотариуса. — Он в браке копил. На книжке.
— Всё, что нажито в браке, — половина ваша. Помимо наследства, — сказал нотариус и посмотрел поверх очков. — Вы, я вижу, к делу подошли обстоятельно.
— Я обстоятельная, — сказала Вера Павловна. — Мне сказали, я аферистка. Аферисты так не умеют. Так умеют только бухгалтеры.
Домой она шла не быстрее обычного. Спешить было некуда — теперь время работало на неё. Полгода. Целых полгода.
Через семь дней, минута в минуту, Алина пришла с чемоданом. Тем же, песочным. И с мужчиной — молодым, в рубашке навыпуск, с папкой под мышкой. Юрист, видно. Наняли.
— Ключи готовы? — спросила Алина с порога. Уверенно. По расписанию.
Вера Павловна впустила их в кухню. На столе уже лежали бумаги. Её бумаги. Выписка из ЕГРН, где чёрным по белому — квартира куплена в браке. Справка о браке. Копия её пенсионного. И листок с расчётом, аккуратным, столбиком.
— Присаживайтесь, — сказала она. — Раз с юристом пришли. Значит, разговор деловой. Люблю деловой.
Юрист сел первым. Профессиональная привычка — сначала посмотреть бумаги, потом говорить. Он придвинул выписку. Пробежал глазами. И как-то замедлился.
— Алина Григорьевна, — сказал он тихо, — квартира когда приобреталась?
— Да какая разница. Папа завещал, всё.
— Разница есть. — Юрист говорил уже не ей, а в стол. — Если в браке… половина — супружеская доля вдовы. Это не наследственная масса. Это выделяется до завещания.
— Что?
— А вы, — юрист повернулся к Вере Павловне очень вежливо, — пенсионерка?
— С шестидесяти. Мне шестьдесят четыре.
— Тогда ещё и обязательная доля. — Он помолчал. — Из наследственной части.
Алина смотрела на него, и до неё доходило. Не сразу — по частям, как холодная вода набирается в сапог.
— Погоди. То есть ей… сколько?
Юрист посмотрел в расчёт Веры Павловны. Столбик был составлен верно, он это видел.
— Больше, чем вам с братом вместе, — сказал он.
Алина не уронила ничего. Не схватилась за сердце. Она была не из тех. Она просто замолчала — первой за столом. Раньше юриста, раньше Веры Павловны, раньше тикающих на стене часов. Замолчала, потому что цифры, которые она пятнадцать лет считала своими, не сходились.
— Это… это надо проверить, — выговорила она наконец.
— Проверьте, — кивнула Вера Павловна. — Полгода есть. Ты же сама говорила — полгода. Формальность.
Чемодан песочного цвета так и стоял у двери. Пустой. За часами.
— Часы дедовы отдайте хоть, — сказала Алина глухо.
— «Полёт»? — Вера Павловна подумала. — Он в наследственной массе. Как оформим доли — что тебе причтётся, то и заберёшь. По закону. Ты же по закону хотела.
Юрист собрал бумаги в папку. Быстро. Ему тут больше нечего было делать.
— Алина Григорьевна, — сказал он в прихожей, вполголоса, думая, что вдова не слышит. — Я бы советовал не обострять. Позиция у неё сильная. Судиться — только денег на меня потратите.
Вера Павловна слышала. У неё слух хороший. Пенсионерский, но хороший.
Через две недели Тамара позвонила и пересказала: детям юрист написал то же самое, что скучный нотариус объяснил вдове за сорок минут. Только детям — за деньги. «Решать вопрос через соглашение о разделе, судебная перспектива у второй стороны благоприятная».
Костя, тот, что писал про «пожилую аферистку», притих. Ни слова больше. Оно и понятно: одно дело — храбро печатать с дивана, когда уверен, что вдова ничего не смыслит. Другое — когда вдова смыслит больше твоего нанятого юриста.
Алина с Костей между собой рассорились — не поделили то немногое, что им причиталось. Костя считал, что Алина всё затеяла и всё испортила своим чемоданом и своей неделей. Алина считала, что Костя дурак со своими сообщениями, которые теперь к делу пришить могут. За одним столом эти двое больше не садились. Гараж, кстати, Алине тоже не достался целиком — он был в браке оформлен.
— А ты, Верочка? — спросила Тамара.
— А я никуда не тороплюсь.
Вера Павловна долю свою получила через полгода, минута в минуту, как и полагается. Часы «Полёт» так у детей и остались — их доля, пусть носят. Двушку разменивать не стала: съехались доли так, что жить можно, а Костю с Алиной там больше духу не было. Свою однушку на Первомайской перестала сдавать чужим — пустила племянницу Тамары, студентку, за символические деньги: девчонке жить негде, а Вере Павловне и без того хватало.
Файлик с копией завещания, тот самый, прозрачный, Алина забыла на кухне в первый вечер. Вера Павловна его не выбросила. Положила в ящик, к своим бумагам — выписке, справке, расчёту столбиком.
Пусть лежит. Мало ли ещё кто аферистку искать придёт.
Я замуж выходила, а не подписывалась жить по уставу твоей матери, — заявила я мужу