Мы с Пашей в браке уже почти четыре года. И я каждый божий день, просыпаясь рядом с ним, мысленно благодарю судьбу за своего мужа.
В наше время настоящие, надежные мужчины — это огромная редкость, и я прекрасно понимала, какое сокровище мне досталось.
Когда мои школьные подруги собираются в выходные в уютном кафе, чтобы поболтать, попить капучино и поесть десертов, их разговоры очень быстро и неизбежно скатываются в бесконечные жалобы на семейную жизнь.
У одной муж сутками напролет играет в компьютерные приставки, полностью игнорируя плачущего ребенка.
У другой — втихаря прячет часть премии на отдельную карту, чтобы тратить на свои развлечения.
Третья ведет изнурительную, затяжную холодную войну с невыносимой свекровью, которая сует нос в каждую кастрюлю.
Я на таких встречах обычно просто пью свой кофе, киваю и стараюсь помалкивать.
Мне всегда становилось даже как-то неловко рассказывать девчонкам, насколько мне повезло.
На фоне их драм мое тихое счастье казалось чем-то нереальным. Мой Паша — человек совершенно редкой породы.
Он из тех мужчин, которые не бросают слов на ветер, не сыплют красивыми цитатами из интернета и не обещают достать луну с неба.
Зато его поступки говорят сами за себя, громче любых клятв.
У него по-настоящему золотые руки — он работает старшим автомехаником в крупном, престижном дилерском сервисе, а по выходным берет частные заказы в гараже у знакомого.
Сломалась стиральная машина, и вода заливает пол?
Паша не паникует, молча заказывает нужную деталь в интернете, и вечером техника снова работает как швейцарские часы.
Я простудилась, лежу с температурой и кашлем?
На моей прикроватной тумбочке уже стоят нужные сиропы, купленные им по дороге домой, а на кухне тихо булькает наваристый куриный бульон.
Его забота проявлялась в каждой мелочи: в подогретой машине морозным утром, в тяжелых пакетах из супермаркета, которые он никогда не позволял мне носить.
Моя мама, Галина Николаевна, на фоне нашего семейного спокойствия всегда казалась мне женщиной невероятно мудрой, тактичной и деликатной.
В прошлом она много лет работала завучем по воспитательной части в престижной гимназии.
Она умела безупречно держать лицо, всегда элегантно одевалась и никогда открыто не лезла в нашу молодую семью со своими уставами.
Она жила в собственной двухкомнатной квартире на другом конце нашего огромного города.
Заглядывала к нам в гости от силы раз в несколько месяцев, исключительно по большим праздникам.
Приходя, мама неизменно хвалила Пашины золотые руки, восхищалась тем, как он прибил полочку или починил кран.
И за чашкой чая всегда назидательно повторяла: «Семья — это огромный ежедневный труд, детки. Берегите друг друга, уважайте, а мелкие ссоры оставляйте за порогом».
Мы с Пашей жили в моей квартире, которая досталась мне по наследству от любимого дедушки по отцовской линии.
Это была очень скромная, давно требующая капитального ремонта «двушка» со смежными комнатами.
Находилась она на первом этаже старой кирпичной пятиэтажки, в районе с не самой лучшей транспортной развязкой.
Старые деревянные рамы, которые приходилось утеплять каждую зиму, поскрипывающий паркет, выцветшие обои — не хоромы, конечно.
Зато это были наши собственные стены, без изматывающего кредитного рабства, без страха перед ипотечными платежами и без необходимости кланяться арендодателям.
У нас с мужем была одна большая, светлая общая мечта.
Мы хотели немного подкопить денег, затем выгодно продать это дедушкино жилье, добавить наши накопления и купить хороший, ровный участок с уже готовым, теплым деревянным домом в экологически чистом пригороде.
Нам до одури хотелось дышать свежим воздухом, иметь свою зеленую лужайку, где можно поставить качели и мангал.
И, конечно, просторную детскую комнату, чтобы в обозримом будущем спокойно растить там долгожданных малышей.
Ради реализации этой заветной мечты Паша буквально пропадал в своем автосервисе.
Он добровольно брал самые сложные, грязные и трудоемкие ремонты двигателей, от которых отказывались другие мастера.
Он выходил в чужие смены, если кто-то из коллег заболевал, работал без праздников.
Я тоже старалась ни в чем не отставать от мужа.
Работала графическим дизайнером на удаленке и, помимо основной ставки в агентстве, брала кучу дополнительных, порой очень срочных и нервных заказов на фрилансе.
Я сидела за монитором до глубокой ночи, от чего у меня постоянно краснели и слезились глаза.
Но мы знали, ради чего стараемся.
Каждый заработанный сверх бюджета рубль мы педантично переводили на специальный накопительный банковский вклад, к которому привязали высокую процентную ставку.
Когда мы поздно вечером, уставшие до изнеможения, открывали приложение банка и видели, как растет наша сумма, Паша крепко обнимал меня за плечи.
Он целовал меня в висок и тихо говорил: «Ещё чуть-чуть поднажмем, Мариш, совсем немного осталось, и будем пить утренний кофе на своей собственной веранде под пение птиц».
Но в середине дождливого октября наша идеально налаженная, размеренная жизнь дала неожиданную и очень глубокую трещину.
Был промозглый вечер среды.
Я сидела в теплой гостиной, укутавшись в плед, и судорожно доделывала сложный макет для очень капризного заказчика.
Вдруг тишину квартиры разорвал резкий звонок от мамы.
Едва я успела провести пальцем по экрану и принять вызов, как из динамика на меня обрушились просто истеричные, надрывные рыдания.
Галина Николаевна плакала так громко и отчаянно, что буквально задыхалась, делая огромные паузы между словами.
— Мариночка… доченька моя, у меня настоящая катастрофа! — причитала мама, всхлипывая так натурально, что у меня сжалось сердце.
— Эти маргиналы, соседи сверху, алкоголики проклятые, сорвали магистральную трубу с кипятком! У меня вся квартира плавает в горячей воде!
Она рассказывала страшные вещи: кипяток лился с потолка водопадом, обои в коридоре и спальне отвалились целыми пластами, проводка замкнула, искры летели!
По ее словам, дышать в комнатах было совершенно невозможно из-за жуткой сырости и запаха мгновенно появившейся плесени.
— Управляющая компания только руками разводит, говорят, их вины нет. Ремонт там делать — это долгие месяцы и огромные деньги, всё нужно счищать до бетона! — кричала она в трубку.
Я жутко испугалась за нее.
Бросила мышку, вскочила с кресла и стала судорожно успокаивать маму, спрашивать, не ошпарилась ли она, приехали ли аварийные службы.
И самое главное — где она собирается ночевать в таком кошмаре.
— Доченька, кровиночка моя, мне даже в самый дешевый хостел на окраине пойти не с чем, пенсия только через полторы недели придет на карточку, — жалобно, с надрывом плакала мама.
Она умоляла пустить ее пожить хотя бы на месяц, пока там всё как следует просохнет и пока горе-рабочие хотя бы черновую отделку сделают.
— Я буду тихой-тихой мышкой, клянусь тебе! Я вам мешать вообще не буду, возьму на себя всю готовку и уборку! — обещала она.
Ну как я могла отказать? Это же моя родная мама.
Человек, который дал мне жизнь, остался без крыши над головой из-за чужой преступной халатности.
Я тут же, не раздумывая ни секунды, велела ей собирать самые необходимые вещи, документы и пообещала, что завтра же Паша приедет на машине и заберет ее к нам.
Когда Паша поздно вечером вернулся с тяжелой смены и узнал эти тревожные новости, он тяжело, устало вздохнул.
Он потер испачканными в мазуте руками лицо, но спорить не стал.
Для него семья всегда была на первом месте, и бросить тещу в беде он бы никогда не позволил.
Поскольку комнаты в нашей «двушке» были смежными, мы, посовещавшись, приняли единственно верное, как нам казалось, решение: отдали маме нашу изолированную спальню.
Сами же перебрались в проходную гостиную.
Проблема заключалась в том, что там стоял старый, продавленный, невероятно жесткий советский диван, который мы всё никак не могли выбросить.
Паша, с его ростом метр девяносто и широкими плечами, помещался на этом диване с огромным трудом.
Пружины впивались в бока, короткое спальное место заставляло поджимать ноги.
Каждое утро мой муж вставал с больным, затекшим позвоночником и ноющей поясницей.
Он молча пил свой крепкий черный кофе на кухне, целовал меня в щеку и уезжал на работу.
Ради моего спокойствия и уважения к чужой беде он за всё время не проронил ни единого слова недовольства.
Первые несколько дней совместного проживания всё действительно шло на удивление гладко.
Галина Николаевна старательно играла роль идеальной гостьи.
К нашему приходу квартира сияла чистотой, на плите томились вкусные домашние ужины: то котлетки с пюре, то наваристый борщ.
Но спустя пару недель атмосфера в нашем доме стала неуловимо, медленно, но очень липко меняться.
Мама вдруг взяла моду заводить со мной долгие «душевные и откровенные разговоры».
И происходило это исключительно в те часы, когда Паши не было дома, когда он дежурил в сервисе.
Всё это всегда подавалось под густым, сладким соусом великой материнской любви, заботы о моем туманном будущем и жизненного опыта.
— Мариша, солнышко мое, а Паша твой сегодня опять до глубокой ночи в своем грязном гараже ковыряется? — тяжело вздыхала мама, аккуратно нарезая хлеб тонкими ломтиками.
— Что-то он пашет-пашет, света белого не видит, а вы как сидели в этой дедовской обшарпанной хрущевке, так и сидите. Денег-то в доме не прибавляется. Ты бы сняла розовые очки, дочка. Жизнь-то проходит.
— Мам, ну прекрати, мы же копим на дом, ты же знаешь наши планы, — пыталась я горячо оправдать мужа, чувствуя, как внутри закипает обида за него.
— Ой, да какие дома, насмешила! — пренебрежительно отмахивалась она, картинно закатывая глаза.
Она приводила в пример соседку, зять которой возил жену в Дубай, и причитала, что мой Паша вечно в мазуте, уставший, и слова из него лишнего не вытянешь.
— Ты же у меня такая красавица, умница, с образованием, могла бы давно найти себе перспективного бизнесмена, жить в настоящей роскоши, — заливалась соловьем Галина Николаевна.
— А ты ютишься тут, копейки до зарплаты считаешь, здоровье свое за монитором сажаешь. Гробит он твою молодость, доченька, ох гробит…
Сначала я сильно злилась на маму, резко обрывала эти разговоры, грудью вставала на защиту Паши.
Я доказывала ей, что любовь не измеряется путевками в Дубай. Но, как известно, вода камень точит.
Ежедневные, монотонные, мягкие, но настойчивые причитания, умелые манипуляции и сравнения с чужими успешными мужьями начали давать свои гнилые плоды.
Эти слова капля за каплей проникали в мое сознание.
Сама того не желая, я стала замечать за собой нарастающее беспричинное раздражение.
Почему муж пришел с работы и молчит, уткнувшись в тарелку? Наверное, ему со мной неинтересно!
Почему не купил букет цветов по дороге, хотя бы одну розочку? Почему мы уже полгода не ходили в хороший ресторан?
Я стала холодной, колючей, начала цепляться к Паше по сущим мелочам. То кружку не там поставил, то ответил недостаточно ласково.
Он, совершенно не понимая, что происходит с его любимой женой, почему она вдруг превратилась в вечно недовольную мегеру, просто замкнулся в себе.
Муж больше не пытался со мной откровенничать.
Он возвращался с работы с потухшим взглядом, быстро и молча ужинал на кухне под пристальным, оценивающим взглядом тещи.
А потом шел в гостиную, ложился на наш неудобный диван и глухо отворачивался к стене.
В квартире повисло тяжелое, звенящее, просто невыносимое напряжение, от которого хотелось сбежать.
Одновременно с этим всем я стала замечать, что мама ведет себя всё более странно и скрытно.
Она практически не расставалась со своим мобильным телефоном, таская его с собой даже в туалет.
Галина Николаевна постоянно с кем-то интенсивно переписывалась, нервно стучая пальцами по экрану.
А разговаривать по телефону она уходила исключительно в ванную комнату, плотно закрывая за собой дверь и зачем-то включая воду на полную мощность.
Если я случайно проходила мимо по коридору, она вздрагивала, судорожно сбрасывала вызов и торопливо прятала мобильный в глубокий карман своего халата.
— Да это с бывшими коллегами из гимназии общаюсь, сплетничаем по-стариковски, косточки директору перемываем, — неестественно и натянуто улыбалась она.
Вся страшная, уродливая правда вскрылась в совершенно обычный, ничем не примечательный четверг.
Этот день навсегда, огненными буквами, разделил мою жизнь на «до» и «после».
У меня неожиданно отменилась важная многочасовая онлайн-конференция с крупными заказчиками из другого часового пояса.
Чтобы немного развеяться и сменить гнетущую домашнюю обстановку, я решила поработать не из дома, а посидеть с ноутбуком в уютной сетевой кофейне в центре города.
Паша в этот день был на долгой, двенадцатичасовой смене в автосервисе.
Ближе к двум часам дня у меня жутко разболелась голова, таблетки с собой не оказалось, и я решила поехать домой пораньше.
Я тихонько, стараясь не шуметь, открыла хлипкую входную дверь своим ключом. В прихожей было темно, свет не горел.
А из кухни доносился голос моей мамы.
Она говорила по телефону, но на этот раз не шепотом из-под шума воды.
Ее голос звучал громко, уверенно, властно и очень жестко — так, как она когда-то отчитывала провинившихся старшеклассников в кабинете завуча.
Я уже стянула с шеи шарф, хотела громко разуться и поздороваться, как вдруг четко услышала из кухни имя моего старшего брата — Виталика.
Мой братец Виталик всегда был маминой безусловной гордостью, её золотым, неприкасаемым мальчиком, которому по жизни прощалось абсолютно всё.
Ему было уже далеко за тридцать, но он ни дня не проработал на нормальной, стабильной работе.
Он постоянно ввязывался в какие-то мутные, криминальные истории.
То покупал непонятную криптовалюту на огромные заёмные деньги и прогорал в ноль. То открывал сомнительные автомойки с какими-то бандитами, которые закрывались через месяц с колоссальными убытками.
Мама всегда его выгораживала, оправдывала его лень «поиском себя» и тянула из долговых ям, отдавая последние сбережения.
Я же давным-давно, еще до замужества, наотрез отказалась давать ему деньги и практически перестала с ним общаться.
Услышав его имя, я замерла в коридоре, даже не сняв осеннюю куртку.
Голос Галины Николаевны, доносившийся сквозь дверную щель, звучал совершенно не так, как обычно:
— Витя, я тебе русским языком говорю, прекрати паниковать и обрывать мне телефон! — злобно шипела мама в трубку, и в ее тоне звенела сталь.
— Я всё держу под полным контролем. Эта наивная дурочка уже на пределе, на взводе ходит. Я ей каждый божий день в уши лью, какой её Пашка конченый неудачник, нищеброд и перспектив у него ноль.
Она продолжала:
— Она ведётся, как маленькая! Они уже вторую неделю толком не разговаривают, спят по разным углам, только огрызаются друг на друга.
У меня мгновенно перехватило дыхание. Воздух словно застрял в легких.
Я вжалась спиной в стену коридора, не веря собственным ушам. Моя мама? Моя интеллигентная мама говорит такие вещи?
— Ещё немного потерпи, сынок, дай мне время, — продолжала мама, и даже через дверь я почувствовала, как в её голосе скользнула расчетливая, зловещая улыбка.
— Она его скоро сама с вещами на выход выставит. Пашка парень гордый, упрямый, он долго терпеть эти необоснованные скандалы и холодность не станет, плюнет и уйдет.
Дальше последовал план, от которого кровь стыла в жилах.
— Как только они официально подадут на развод, я Марину тепленькую возьму и уговорю продать эту дедову рухлядь. Скажу, что мне после пережитого стресса с потопом нужен покой, что нам надо держаться вместе, переедем.
— Купим ей малюсенькую студию где-нибудь в самой дешевой новостройке на окраине города, без ремонта, одной ей за глаза хватит!
— А всю разницу, которая останется наличными на руках, мы сразу отдадим тебе. Сразу закроешь свои основные долги перед этими серьезными людьми, чтобы они тебя не трогали и машину твою не сожгли!
Я стояла в темноте прихожей ни жива ни мертва. Ноги сделались ватными.
А мама продолжала добивать меня каждым своим безжалостным словом:
— Ты думаешь, мне тут легко целыми днями эту комедию ломать? Я свою двухкомнатную квартиру ещё полтора месяца назад втайне переписала и по-быстрому продала перекупщикам, чтобы твою первую часть долга бандитам погасить!
— У меня вообще больше ничего за душой нет, ни кола ни двора, я бомж по документам.
— Никакого потопа у меня не было в помине, соседи нормальные люди, я всё это от начала и до конца выдумала, чтобы сюда в эту халупу влезть и процесс ускорить.
Она сделала паузу и жестко подытожила:
— Так что это наш единственный и последний выход, Витя. Лишим её квартиры, получим деньги, и дело с концом. Разведётся со своим слесарем — поплачет месяцок и успокоится, никуда не денется. Родная кровь важнее штанов в доме!
Земля в буквальном смысле ушла у меня из-под ног.
Та самая женщина, которая ласково пекла нам по выходным пироги.
Женщина, ради выдуманной беды которой мой уставший после завода муж ломал свою спину на убогом диване, не произнося ни слова упрека.
Эта женщина пришла в мой дом, в мою крепость, чтобы хладнокровно, целенаправленно и методично разрушить мою семью.
Она втайне продала свое единственное жилье ради карточных или бандитских долгов своего тридцатилетнего, великовозрастного сыночка-паразита.
А теперь решила выбросить на улицу и меня, оставив у разбитого корыта, одинокую и преданную.
Первой инстинктивной мыслью было сползти по стене на пол и разрыдаться в голос от этой чудовищной, первобытной несправедливости.
Но вместо жалких слез откуда-то из самых глубин души поднялась такая мощная, ледяная, всепоглощающая и уничтожающая ярость, что меня даже перестало бить дрожью.
В голове наступила кристальная ясность.
Я вдруг так ярко, так живо вспомнила грустные, непонимающие глаза Паши в последние дни.
Вспомнила, как несправедливо, жестоко и гадко я с ним обращалась из-за этих ядовитых, лживых нашептываний.
Мне стало так невыносимо, до тошноты стыдно перед своим самым лучшим на свете мужем.
Я сделала глубокий вдох, резко шагнула вперед, со всей силы, с грохотом хлопнула входной дверью и громко, нарочито зазвенела ключами в замке.
На кухне в ту же секунду повисла мертвая, звенящая тишина. Голос мамы оборвался на полуслове.
Через пару мучительных секунд кухонная дверь приоткрылась, и мама выскочила в коридор.
На её лице, как по щелчку выключателя, сияла та самая фальшивая, приторно-сладкая улыбка заботливой родительницы.
— Ой, Мариша, доченька! А ты чего так рано сегодня? — заворковала она, суетливо поправляя халат.
— А я вот только чайник свежий заварила, с мятой. Устала, девочка моя золотая? Проекты свои сдала?
Я посмотрела на нее абсолютно пустым, немигающим взглядом. Внутри меня бушевал ураган, но внешне я была спокойна как скала.
Ничего ей не ответив, я молча прошла мимо нее в нашу спальню.
Достала с дальних антресолей шкафа две огромные, клетчатые дорожные сумки челноков и с силой бросила их на разобранную кровать.
Резко распахнула дверцы шкафа и начала просто безжалостно сгребать с полок мамины наглаженные кофты, юбки, платья и нижнее белье.
Я комкала их и запихивала внутрь сумок вперемешку с обувью.
Мама с округлившимися глазами влетела в комнату следом.
— Марина! Ты что делаешь?! Что за дикая истерика на пустом месте? Что случилось?! — пронзительно взвизгнула она, пытаясь силой выхватить у меня из рук свою шелковую блузку.
Я резко повернулась к ней, сжимая блузку в кулаке.
— Не волнуйся, мама. Твой гениальный план по спасению драгоценного Витеньки немного сдвинулся по графику.
— Твоя «наивная дурочка» сегодня вернулась с работы пораньше, стояла в коридоре и слышала каждое твое слово от первой до последней буквы.
С лица Галины Николаевны моментально, словно по волшебству, схлынула вся кровь.
Она побледнела так страшно, словно увидела перед собой восставшее привидение, и тяжело отшатнулась к стене, едва не уронив торшер.
Её губы мелко задрожали, глаза забегали по комнате в поисках путей к отступлению.
Поняв, что отпираться, лгать про соседей и потоп бессмысленно — маски сорваны, она тут же сменила тактику.
Вся ее напускная интеллигентность испарилась, и она перешла в агрессивное наступление.
— Ты ничего не понимаешь в этой жизни! — истошно закричала она, моментально заливаясь крокодильими слезами и размазывая тушь по щекам.
— Я мать! Я обязана была спасти своего сына! Ему угрожали страшные люди, его могли убить в подворотне!
Она снова попыталась уколоть мужа:
— А твой Пашка-слесарь всё равно тебе не пара, он тебя никогда достойно не обеспечит, так и сгниешь с ним в этой дыре! Будешь с ним всю жизнь копейки на хлеб считать!
— Неужели тебе для родного, единокровного брата, который в беде, жалко куска какого-то вонючего бетона, какой-то старой квартиры?!
— Подумаешь, пожила бы годик-другой в студии, не барыня голубых кровей! Ты бессердечная, черствая эгоистка! Куда я теперь пойду?! У меня же ничего нет!
— Пойдешь к своему любимому сыночку, мама, — ледяным, металлическим тоном ответила я, с силой застегивая тугие молнии на переполненных сумках.
— Прямиком туда, ради чьих долгов ты продала свое собственное жилье и предала дочь.
— В моей жизни, в моем доме и в моей семье вам обоим больше нет и никогда не будет места. Вы для меня умерли.
Я схватила тяжелые сумки за ручки, волоком вытащила их в подъезд и швырнула на лестничную клетку.
Галина Николаевна кричала на весь этаж, проклинала меня страшными словами, угрожала Божьей карой и тем, что я ещё приползу к ней на коленях просить прощения.
Я просто молча захлопнула перед ее искаженным от злобы лицом тяжелую металлическую дверь и дважды повернула ключ в замке.
А поздно вечером, когда домой вернулся уставший Паша, я усадила его за кухонный стол, налила ему горячий чай и разрыдалась так, как не плакала с самого раннего детства.
Я рассказала ему абсолютно всё, от первого до последнего гадкого слова, услышанного из-за двери.
Я стояла перед ним на коленях и умоляла простить меня за мою холодность, за мои глупые придирки, за то, что я как последняя идиотка повелась на эти дешевые, грязные манипуляции.
Мой сильный, спокойный и бесконечно мудрый муж не сказал ни слова упрека.
Он просто поднял меня с пола, крепко прижал к своей широкой груди и долго гладил по волосам, пока меня не перестало трясти.
— Мариш, ну ты чего ревешь? Успокойся, девочка моя, — тихо сказал он, целуя меня в макушку.
— Слава богу, что всё это вскрылось сейчас, а не когда было бы поздно. Мы семья, и мы со всем справимся. А дом наш мы обязательно построим. Сами. Своим трудом. Без чужих лживых советов и помощи.
С того страшного дня прошло ровно восемь месяцев.
Номера телефонов мамы и брата я навсегда внесла в черные списки везде, где только можно, заблокировала их во всех социальных сетях и вычеркнула из своей жизни.
Однако мир тесен, и от общих дальних знакомых я недавно узнала, чем в итоге закономерно закончилась эта поучительная история.
Виталик, получив на руки деньги от продажи маминой квартиры, старые карточные долги перед бандитами, конечно, закрыл.
Но, не сделав никаких выводов, он тут же влез в новые, еще более сомнительные финансовые авантюры и предсказуемо снова оказался на абсолютной мели, в долгах как в шелках.
Пускать родную мать к себе в арендованную квартиру, чтобы за ней ухаживать, он отказался наотрез — зачем ему лишняя, старая обуза?
В итоге некогда ухоженная завуч Галина Николаевна живет теперь в каком-то глухом, полузаброшенном дачном поселке.
Она ютится в ветхом домике у своей дальней, полуглухой родственницы, без нормальных удобств, водопровода и центрального отопления.
Её обожаемый золотой сын даже не соизволит приезжать её навестить, оправдываясь вечной занятостью.
А мы с Пашей… Мы абсолютно счастливы.
Ровно месяц назад мы выгодно продали дедушкину квартиру.
Сняли со счета все наши накопленные за эти годы деньги и наконец-то купили шикарный, просторный участок с абсолютно новым, пахнущим хвоей деревянным домом, как и мечтали долгими вечерами.
А в прошлые выходные произошло самое главное чудо — утром тест показал две яркие, заветные полоски.
И я точно знаю одно: в наш новый, светлый дом мы больше никогда в жизни не пустим людей, которые умеют виртуозно прятать яд за фальшивыми, ласковыми улыбками, кем бы они нам ни приходились по крови.
— Ты пустил своих друзей-гастарбайтеров жить в мою квартиру, которая досталась мне от бабушки, и брал с них деньги себе в карман, пока они превращали жилье в притон!!!