— На развод я соглашусь, но что ты будешь делать со своей матерью?

Часть первая. Пеларгония и другие приличные люди

Галина Фёдоровна держала лист пеларгонии двумя пальцами, как держат чужую расписку — недоверчиво и с прищуром. Лист был жёлтым по краю, и это её оскорбляло лично. Ксения сидела рядом на табурете и честно старалась смотреть туда же, куда смотрит свекровь.

— Видишь? — сказала Галина Фёдоровна. — Вот это, Ксюша, называется «хозяйка ушла в отпуск головой». Перелив.

— Я поливала, как вы сказали. По вторникам.

— По вторникам поливают те, у кого календарь вместо мозгов. Поливают, когда земля просит.

— Она мне ничего не говорила.

— Значит, плохо слушала, — свекровь отщипнула лист и положила его на газету, аккуратно, как вещественное доказательство.

Подоконники в комнате шли в три яруса: полки, стойка, старая гладильная доска, приспособленная под рассаду. Пеларгонии, хойя, три глоксинии в состоянии сна, бальзамин, который цвёл назло всему миру. Ксения знала имена половины и постоянно их путала.

— Вот эта, красная, — она осторожно ткнула пальцем, — она у вас с какого года живёт?

— Она у меня с теплицы. Я её черенком вынесла, за пазухой, в марте. Тогда, знаешь, за черенок могли и премию срезать.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Гвоздика тогда была валютой, — Галина Фёдоровна усмехнулась одной половиной лица. — Я двадцать два года гнала гвоздику к восьмому марта. Ты представляешь, что такое двадцать две весны подряд стоять по колено в мокром керамзите и слушать, как начальник смены орёт, что мы срываем план по букету?

— Не представляю.

— И не надо. Но я тебе так скажу: люди хуже гвоздики. Гвоздика хотя бы честно вянет, когда ей плохо. А человек стоит зелёный, улыбается и уже гнилой изнутри.

Ксения засмеялась. Свекровь смотреть в глаза не любила, зато умела ронять такие фразы между делом, будто расставляла горшки.

— Вы про кого-то конкретного?

— Я вообще. Я в моём возрасте имею право говорить вообще, — Галина Фёдоровна потянулась за лейкой. — Ты лучше скажи: у вас с Артёмом всё нормально?

— Нормально.

— Ксюша.

— Галина Фёдоровна, ну правда. Работа, вечная беготня. Он на своих птиц молится, я на свои микрофоны.

— Ты чем сейчас занимаешься? Опять кино для слепых?

— Тифлокомментарий, — Ксения кивнула. — Сериал сдаю. Двенадцать серий. Там герой всё время многозначительно молчит, а я должна словами объяснить, что именно он молчит.

— И как объясняешь?

— «Он смотрит в сторону. Он сжимает губы. Он не отвечает».

— То есть, — свекровь налила воду тонкой струйкой под корень, — ты профессионально описываешь мужчин, которые не отвечают.

— Выходит, так.

— Пригодится, — сказала Галина Фёдоровна и переставила горшок.

Ксения глянула на часы и подскочила.

— Ой. Мне бежать. Артём в семь придёт, а у меня в сумке сырое всё.

— Беги. И пеларгонию не заливай.

— Не буду.

— И не ври мне, что всё нормально. Я тебя, конечно, слушаю, но у меня двадцать два года практики по вранью со стороны начальства.

***

Телефон зазвонил на лестнице, между вторым и первым, где всегда пахнет чужим ремонтом. Ксения зажала трубку плечом, перехватила сумку и поехала вниз по ступенькам почти бегом.

— Даш, я на бегу.

— А я на энтузиазме, — весело сказала подруга. — Слушай, я тебе должна доложить. Мила сегодня отработала на площадке как штатный испытатель. Три часа. Горка, канатная сетка, потом ещё эта дурацкая карусель, где взрослому плохо через минуту.

— И?

— Пришла домой, сняла один ботинок и легла спать в куртке. Один ботинок, Ксюш! Второй так и остался на ноге, как памятник.

— Ты её хоть раздела?

— Раздела. Со всеми почестями, — Даша фыркнула. — Я, между прочим, площадки принимаю по работе. Я знаю, где сколько сантиметров зазор. И собственный ребёнок ломает мне всю статистику: моя дочь способна уснуть стоя, если рядом есть горка.

— Даш, я бегу. Правда бегу.

— Куда?

— Ужин. Артём в семь.

— Артём в семь, — задумчиво повторила Даша. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты произносишь это как расписание электрички. С уважением к железной дороге.

— До связи, — Ксения выключила и толкнула дверь подъезда.

Дома всё пошло быстро и привычно. Куртка на вешалку, сумка на пол, домашние штаны, волосы в узел. Из прихожей она услышала, как в комнате щёлкает застёжка сумки — он уже вернулся, раньше обычного.

— Тём, я успела! — крикнула Ксения. — Полчаса — и всё готово. Курица есть, картошку в духовку.

Он не ответил. Она заглянула в комнату.

Артём сидел на краю дивана, положив на колени свою рабочую перчатку — толстую, до локтя, потёртую до белизны там, где садится птица. Он крутил её в руках, будто впервые видел эту вещь.

— Ты чего в куртке?

— Ксюш, сядь.

— Дай я хоть духовку включу.

— Сядь, — сказал он громче. — Разговор.

***

Ксения села на подлокотник кресла, не выпуская из руки кухонное полотенце. Полотенце показалось ей вдруг неуместным, глупым предметом.

— Ладно. Что случилось?

— Ничего не случилось.

— Тём, у тебя лицо человека, которому ястреб на голову сел.

— Смешно.

— Я стараюсь, — она попыталась улыбнуться. — Я, кстати, от твоей матери. Всё у неё хорошо, если тебе интересно. Ругала меня за перелив, вспоминала теплицу. Давление в норме, я спрашивала. Она даже согласилась, чтобы я ей лекарства заказала, а это, между прочим, победа…

— Я не про мать хочу поговорить.

— А про что?

— Про нас.

Полотенце в её пальцах сжалось в тугой жгут. Ксения знала, что у них не всё гладко. Знала так, как знают про трещину в потолке: видишь каждый день, обещаешь себе заняться, живёшь дальше. Она стала больше готовить, больше молчать, больше подстраиваться — как будто трещину можно замазать вежливостью.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Про нас. Слушаю.

— Я подал на развод.

Секунду в комнате ничего не происходило. Потом Ксения услышала собственный голос — какой-то чужой, слишком спокойный:

— Куда подал?

— На госуслугах. Заявление. Тебе придёт подтверждение.

— Артём, ты сейчас шутишь?

— Нет.

— Подожди. Стоп. Что случилось? Что-то случилось на работе? Ты влез в долги? Тебя выгнали? Ты кому-то должен?

— Ничего не случилось.

— Люди не подают на развод от хорошей погоды!

— Ксюш, давай без вопросов, — он встал. — Я уже подал. Так лучше.

— Лучше, — повторила она. — Скажи мне это слово ещё раз, я хочу его записать. Кому лучше?

— Всем.

— Мня не спрашивали.

— Ксения.

— Причина, — она поднялась тоже. — Просто скажи причину. Я тебя двенадцать лет знаю. Я имею право на одну строчку.

Он посмотрел куда-то в район её плеча. Потом надел куртку, застегнул её до горла и взял ключи.

— Извини, — сказал Артём.

— Что «извини»?

— Просто извини.

Дверь закрылась негромко, аккуратно, без хлопка — и вот это было самое отвратительное. Ксения стояла посреди комнаты с жгутом из полотенца в руках и думала одну простую мысль: чтобы уйти вот так, спокойно, с уже поданным заявлением, нужен повод. Не усталость, не «мы отдалились». Нужен твёрдый, готовый, заранее выстроенный повод.

***

Телефон зазвонил через десять минут.

— Ксюш, я коротко! — затараторила Даша. — Мила проснулась и потребовала макароны. Не суп, не котлету — макароны с сыром, представляешь? Я говорю: тебе шесть лет, откуда в тебе запросы ресторанного критика…

Ксения молчала.

— Ксюш?

— Да.

— Ты чего?

— Ничего.

— Так, — Даша сбавила скорость. — Говори.

— Даш, — Ксения села прямо на пол в прихожей, привалившись к стене. — Скажи мне как эксперт по человеческим падениям. По какой причине мужик уходит из семьи?

Пауза.

— Мужик уходит по десяти причинам, — быстро сказала Даша. — Первая: жить негде и он бежит к маме. Вторая: денег нет, и он бежит от кредитов. Третья: дома бардак и скандал каждый вечер. Четвёртая: жена гуляет. Пятая: он сам гуляет. Шестая: свекровь съела мозг чайной ложкой. Седьмая: игромания. Восьмая: болезнь. Девятая: работа в другом городе. Десятая: он просто дурак.

— Разбирай.

— Разбираю. Квартира — твоя, заработанная, ремонт тоже твой, значит первая отпадает. Долгов у вас нет, ты бы знала. Дома у тебя чисто, я сама завидую твоим полкам. Ты не гуляешь, ты даже с работы бегом бежишь. С его роднёй у тебя мир и цветочки, ты его матери таблетки заказываешь, я свидетель. Он не игроман, он на птиц смотрит. Здоров как лось. В командировку не собирался.

— И?

— И остаётся два варианта, — жёстко сказала Даша. — Либо у вас в постели пустыня Гоби. Либо у него баба.

Ксения смотрела в пол и молчала.

— Ксюш. Первое или второе?

— Я не буду это обсуждать.

— Значит, второе, — сказала Даша.

— Я отключаюсь.

— Ксения!

— Даш, я потом. Я правда потом.

Она нажала отбой и осталась сидеть.

***

На другом конце города Даша медленно опустила телефон и посмотрела на мужа, который в этот момент честно и мирно чинил дочкин самокат.

— Кажется, от Ксюхи муж сваливает, — сообщила она. — Кажется, завёл себе кралю на стороне.

— Мам, а кто такая краля? — немедленно спросила Мила из-под стола.

— Краля — это, дочь, женщина с плохим вкусом и хорошим аппетитом.

— Даш, — сказал муж, не поднимая головы.

— А ты, — Даша погрозила ему пальцем, — если вздумаешь завести — сначала скажи мне. По-человечески. Иначе будет хуже.

— Мне?

— Всем. Начиная с самоката.

Она подумала секунду и написала Ксении сообщение:

«Не вешай нос. Может, оно и к лучшему».

Ксения прочитала. Слёзы шли по щекам сами, ровно и противно, и вытирать их было бессмысленно. Но слово «к лучшему» она запомнила и повторила про себя дважды, как повторяют название лекарства, которое ещё не подействовало, но уже куплено.

Часть вторая. Заявление и вопрос

К утру она умылась ледяной водой, замазала лицо и пошла на работу, потому что сериал никуда не делся и слепые зрители тоже. Полдня Ксения диктовала в микрофон чужие движения: «Он поворачивается. Он молчит. Он выходит». Звукорежиссёр — сонный парень в наушниках — на третьем дубле сказал: «Ксень, ты сегодня как прокурор. Помягче».

— Не могу помягче.

— Тогда давай зачитывай как есть. Слепые люди тоже любят, когда правда.

Днём она написала: «Надо поговорить». Ответ пришёл через сорок минут: «Приду вечером».

Он вошёл в восемь. Разулся, повесил куртку и остановился в дверях комнаты — как гость, который не уверен, что его пригласят пройти.

— Как её зовут? — спросила Ксения.

Артём поднял брови.

— Ты о чём?

— Не начинай. Ты подал на развод за один день. Ты не выл, не пил, не устраивал сцен. Мужчины так уходят в одном случае — когда есть, куда идти. Как её зовут?

— Ксюш, давай мы не будем…

— Будем.

— Это не имеет отношения к делу.

— Слушай, — она села в кресло и сложила руки. — Я согласна на развод. Слышишь? Согласна. Не буду тебя держать, не буду звонить, не буду караулить у подъезда. Но я двенадцать лет стирала твои рабочие штаны, из которых песок сыпался, как из мешка. Я имею право на причину.

Он потёр ладонью подбородок и сдался.

— Есть женщина.

— Имя.

— Алина.

— Дальше.

— Она… — он замялся. — Она не одна. У неё ребёнок. Мальчик. Но это не важно.

— Не важно, — согласилась Ксения.

Она сказала это спокойно и сама удивилась. Внутри головы, как на плёнке, крутилась одна деталь: женщина с ребёнком. Он мог найти любую. Ему тридцать девять, он крепкий, у него интересная работа, он умеет рассказывать про соколов так, что даже кассирша в магазине слушает. Он мог найти свободную, лёгкую, без прицепа. А выбрал с прицепом.

— Просто интересно, — сказала она. — Я ведь тоже могла родить. Ты сам говорил: подожди, давай позже, давай ипотеку закроем, давай мне на аэродроме контракт продлят.

— Ксюша.

— Хочешь, я рожу? — и тут же услышала себя со стороны, и её передёрнуло от собственной глупости. — Забудь. Не отвечай.

Но он ответил. Точнее, испугался. Лицо у него дёрнулось так, будто ему предложили сунуть руку в клетку без перчатки.

— Не надо, — быстро сказал Артём.

— Не надо, — эхом повторила Ксения.

И вот тут всё встало на места.

— Мальчик твой? — спросила она.

— Нет.

— Артём.

— Нет, я сказал.

— Сколько ему?

— Ксения!

— Хорошо, — она откинулась в кресле. — Пусть нет.

Она молчала минуту. Он стоял. Она думала. Женщина с ребёнком, испуг, поспешность, заявление, поданное за один вечер без единого скандала. Значит, всё это было давно. Очень давно. И что-то там у них изменилось — то ли квартиру снял, то ли она поставила срок, то ли мальчик начал задавать вопросы. Неважно. Ей больше не нужны детали, ей нужен результат.

— Ну что? — не выдержал он.

Ксения подняла голову.

— На развод я соглашусь, — сказала она. — Но что ты будешь делать со своей матерью?

***

Артём моргнул.

— В смысле — что я буду делать?

— В прямом. Где будет жить Галина Фёдоровна?

— Она живёт. У неё всё есть.

— У неё есть моя квартира, — сказала Ксения. — Точнее, дедова, а по документам моя, потому что дед её на меня переписал, когда переехал к сестре. Ты помнишь эту историю или тебе освежить?

— Я помню.

— Я освежу, — она загнула палец. — У твоей матери была двушка. Хорошая, с ремонтом, на втором этаже. Она отдала её Роману. Не тебе, не мне — Роману. Потому что у Романа жена, дочка, а у жены заболел отец в деревне, и его надо было забирать в город. Ты тогда сказал: «Ксюш, это правильно. Мать поступает по совести».

— И что? Это правильно.

— Абсолютно, — Ксения загнула второй палец. — Дальше схема. Роман с семьёй въезжает в квартиру матери. Отца жены забирают к себе. Их там четверо в двушке, и все счастливы. А куда девать саму Галину Фёдоровну? А давайте её к Ксении! У Ксении же есть вторая квартира, пустая, дедова. Ксения добрая, Ксения не откажет.

— Ты и не отказала.

— Не отказала. Я даже плитку там перекладывала за свой счёт, потому что твоей матери было скользко.

— И к чему ты клонишь?

— К арифметике, — сказала Ксения. — Твоя мать живёт в моей квартире четвёртый год. Бесплатно. Она мне не платит ни копейки — только за свет и воду. Я на это соглашалась как жена. Как невестка. Как член семьи, которой у меня, оказывается, нет. Я согласилась, потому что ты был мой муж.

Артём начал что-то понимать, и лицо у него стало неприятно жёстким.

— Ты хочешь выгнать пожилую женщину?

— Я хочу задать тебе вопрос. Тот самый, который ты не задал себе, когда подавал заявление, — Ксения говорила ровно, почти скучно. — Если мы в разводе, Галина Фёдоровна мне никто. Хорошая женщина, я её люблю. Но никто. У неё есть два сына. Значит, вариантов ровно три. Первый: ты забираешь её к себе — вместе с Алиной и мальчиком, живите весело. Второй: она возвращается в свою двушку, а Роман с семьёй решает свои вопросы сам. Третий…

— Какой третий?

— Третий: она остаётся у меня, а вы платите нормальную аренду. Не «спасибо, Ксюша», а деньги.

***

— Ты обнаглела, — тихо сказал Артём. — Ты просто обнаглела.

— Возможно.

— Ты сама! Своими словами! Сказала: «Пусть живёт, мне не жалко»!

— Сказала, — кивнула Ксения. — Женой. Женой, Артём. Тогда моя квартира была наша семейная опора, и твоя мать была моя семья. Я в её кастрюлях половину супов сварила. Я ей рассаду с работы возила, у меня коллега дачник. А теперь у меня нет мужа, нет свекрови и нет причин работать бесплатной богадельней.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Прекрасно понимаю. Ты пришёл в куртке и сообщил, что подал заявление. Ты не сказал «давай подумаем». Ты не сказал «я запутался». Ты поставил меня перед фактом, как перед закрытым шлагбаумом. Я приняла факт. Теперь принимай ты.

Она взяла телефон, открыла приложение, пролистала уведомления. Он смотрел на её руки.

— Что ты делаешь?

— Подтверждаю, — сказала Ксения. — Твоё заявление. Вот, смотри.

Она развернула экран к нему. Он прочитал. Дата, статус, галочка согласия второго супруга.

— Всё, — сказала Ксения. — Ты хотел через госуслуги — получи через госуслуги. Быстро, удобно, без скандала. Как ты и любишь.

Артём молчал секунд десять. У него было лицо человека, который на всякий случай проверяет, не порвался ли трос.

— Я решу вопрос завтра, — выговорил он.

— Прекрасно.

— Ксения, ты жестокая.

— Нет, — сказала она. — Я просто буду быть удобной. Это разные состояния, их часто путают.

— И сколько ты хочешь?

— Средняя цена по району. Я узнаю у агентства, вышлю тебе. Не бойся, я не буду выкручивать руки. Мне не нужны твои страдания, мне нужны деньги за квадратные метры.

— Мать — не квадратные метры.

— Мать — не квадратные метры, — согласилась Ксения. — Квартира — квадратные метры. Мать живёт в квартире. Улавливаешь связь? И вот тебе бесплатный совет напоследок: позвони брату. Скиньтесь пополам, и всё у вас будет прекрасно.

Артём взял ключи, надел куртку и вышел. И снова без хлопка — только теперь Ксения слушала это спокойно.

Часть третья. Арифметика братьев

Он позвонил Роману прямо на лестнице, не дойдя до машины.

— Ром, я по делу.

— Говори.

— Я подал на развод.

Пауза.

— Ты дурак? — искренне спросил Роман. — Ксюха хорошая баба. Она мне колесо на коляске чинила, когда я не мог. Она мать твою таблетками снабжает. Ты в своём уме?

— Слушай, — оборвал Артём. — Я к твоей жене нос не сую и в твою постель не заглядываю. Вот и ты не суй.

— Ладно. Что надо?

— Ксения требует, чтобы мать съехала.

Роман сначала даже не понял.

— В смысле — съехала? Куда?

— Куда хочешь. Квартира её. Она в разводе. Она нам никто, мы ей никто. Но она готова оставить мать, если мы будем платить аренду. Нормальную, по рынку.

— Какого… — Роман задохнулся. — Да пусть она с тобой это решает! Ты муж! Ты разводишься! Ты и разгребай!

— Я уже разгребаю. Ром, притормози, — Артём сел в машину и захлопнул дверь. — Давай арифметику. Ты в чьей квартире живёшь?

— В материнской.

— Она на кого записана?

— На неё.

— Ты платишь за неё аренду?

— Я коммуналку плачу!

— Коммуналку. Ты платишь коммуналку, а рыночная аренда двушки в вашем районе — почти шестьдесят. Даже если считать по-божески, пятьдесят пять. Пятьдесят пять умножь на двенадцать. Это шестьсот шестьдесят. Округлим до семисот, там ещё ремонт и мебель материнская.

— Ты меня считать учишь?

— Я тебя считать заставляю, — жёстко сказал Артём. — Четвёртый год пошёл. Семьсот на четыре — это два миллиона восемьсот тысяч, братец. Столько ты сэкономил на матери. А теперь закрой рот и думай рационально: половину ты, половину я.

Роман долго дышал в трубку.

— Половину… Артём, у меня дочь. У меня тесть лежачий почти. У меня жена на полторы ставки.

— А у меня, по-твоему, курорт?

— У тебя, по-твоему, любовь, — ядовито сказал Роман. — Об этом, кстати, мать знает?

— Узнает.

— Ясно.

— Так да или нет?

— Да, — выдавил Роман. — Половину. Только чтобы больше эта тема не поднималась.

Артём отключился и уронил телефон на соседнее сиденье.

***

Роман опустил трубку и увидел жену. Юля стояла в дверном проёме, вытирая руки о полотенце, и лицо у неё уже было готовое к бою.

— Что за деньги? — спросила она. — Какая половина?

— Юль, не гуди.

— Я не гужу. Я спрашиваю: какие деньги мы кому платим?

— Артём разводится. Ксения требует, чтобы мать съехала из её квартиры или платила аренду.

— Что?!

— Или, — Роман поднял ладонь, — вариант второй. Мать возвращается в свою квартиру. В эту. И мы с тобой, дочерью и твоим отцом идём снимать жильё, как раньше. Полностью. Не половину — сто процентов. Помнишь, каково это?

Юля молчала. Она помнила очень хорошо. Она помнила, как они четыре года назад отдавали за съём почти полтинник каждый месяц и как она пересчитывала продукты перед кассой, убирая обратно то сыр, то фрукты.

— Это несправедливо, — сказала она наконец.

— Возможно.

— У меня ребёнок! У меня отец больной!

— У Ксении, — медленно сказал Роман, — квартира. И бывший муж. Твои аргументы против её документов, Юль. Угадай, чья карта старше.

— И сколько наша половина?

— Тысяч двадцать пять — двадцать восемь. Уточню.

— Двадцать восемь тысяч, — повторила Юля. — Каждый месяц. За то, чтобы мы жили в квартире, которую нам и так отдали.

— Не отдали, — поправил Роман. — Пустили. Разница есть, и я её сегодня узнал по телефону от родного брата.

***

Вечером Юля позвонила Ксении. Голос у неё дрожал от возмущения, но держался в рамках приличий — примерно первые полторы фразы.

— Ксюш, привет. Я не хочу ругаться.

— Хорошо.

— Но я считаю, что это несправедливо.

— Что именно?

— Ты требуешь деньги за квартиру, где живёт пожилой человек! Ты понимаешь, в каком мы положении? У меня дочка. У меня отец после инсульта, ему сиделка нужна, ему памперсы нужны, а ты сейчас нам вешаешь ещё тридцать тысяч в месяц.

— Юля, — сказала Ксения. — Скажи мне честно: ты платишь за квартиру, в которой живёшь?

— Мы платим коммунальные.

— Я не про коммунальные.

— Она нам её отдала!

— Она вам её дала пожить. И я вам не мешала. Я четыре года не мешала. Более того, я приезжала к вам с подарками на дни рождения и ни разу не сказала: «А кстати, Юль, а ведь квартирка-то не ваша».

— Ты вообще… Ты бьёшь по слабому месту!

— Юль. Я в разводе. Галина Фёдоровна мне теперь никто — юридически, — Ксения говорила без злобы, и от этого выходило только хуже. — Она хороший человек, я её уважаю. Но её содержание — это вопрос не ко мне. У неё два взрослых сына. Один живёт в её квартире бесплатно, второй завёл женщину с ребёнком. Вот с ними и решай.

— Ты жестокая.

— Я освободившаяся, — сказала Ксения. — Всего доброго.

***

На следующий день она поехала проведать Галину Фёдоровну.

Свекровь открыла сразу, будто стояла у двери. Она была причёсана, в глаженой кофте, и это сразу говорило: знает.

— Проходи, — сухо сказала Галина Фёдоровна.

— Я ненадолго.

— Ксюш, — свекровь села на стул, положив руки на колени, — прости меня. Я его вырастила. Значит, и вина моя.

— Не ваша.

— Моя. Я его в детстве всё жалела: он же младший, он же слабенький. Вот и дожалела до сорока лет, — она помолчала. — Я про твои требования знаю. Роман звонил, кричал.

— И что вы думаете?

— Думаю, что ты права, и от этого противно. Я могу отдавать тебе часть пенсии. Тысяч восемь, десять. Я не транжирю, у меня одна статья расходов — земля и удобрения.

— Нет, — Ксения покачала головой. — Категорически нет.

— Почему?

— Потому что вы вырастили двоих мужиков. Двоих. И оба должны, наконец, узнать, сколько стоит крыша над головой их матери. Это не мой каприз, Галина Фёдоровна. Это их обязанность, о которой они забыли, потому что я четыре года работала подушкой.

Свекровь посмотрела на неё долгим тяжёлым взглядом.

— Ты изменилась.

— Меня изменили.

— Не оправдывайся. Я не осуждаю, — Галина Фёдоровна кивнула на подоконник. — Пеларгонию заберёшь потом?

— Не говорите ерунды. Живите. Просто теперь — по договору.

Через неделю Артём привёз первую сумму. Ксения пересчитала, не стесняясь, при нём, и распечатала два экземпляра договора найма. Подписывала Галина Фёдоровна — своей аккуратной, крупной рукой, как расписываются люди старой школы.

В пункте «количество проживающих» стояло: один человек.

Часть четвёртая. День рождения

Прошло несколько месяцев. Ксения перестала приезжать в гости. Это вышло само собой: невозможно сидеть на кухне у женщины, которой ты подписал бумагу, где она — «наниматель».

Деньги приходили пятого числа. Иногда приносил Артём, иногда переводил Роман. Ксения ставила галочку в таблице и шла работать. Она взяла ещё два фильма и один спектакль — говорить чужими словами про чужую жизнь оказалось лучшим лекарством из существующих.

В апреле у Галины Фёдоровны был день рождения. Ксения купила гиппеаструм с двумя стрелками, перевязала горшок лентой и поехала.

Дверь открыл ребёнок.

Мальчику было лет шесть. Он держал в руках пластиковый самосвал и смотрел снизу вверх спокойно, без страха.

— Вам кого? — спросил он.

— Бабушку Галю.

— Она на кухне, — сказал мальчик и убежал.

В прихожей на крючках висели чужие вещи. Женская куртка, детская курточка, шапка с ушами. У стены стояли два чемодана — не гостевые, а живущие, с потёртыми углами. Из комнаты вышел Артём в домашних тапках.

Ксения посмотрела на тапки. Тапки были новые.

— Ты? — сказал он.

— Я, — согласилась Ксения. — С днём рождения приехала.

***

Галина Фёдоровна вышла из кухни и остановилась. Лицо у неё стало виноватым и злым одновременно.

— Ксюша…

— С днём рождения, Галина Фёдоровна, — Ксения протянула горшок. — Он капризный, но вы справитесь. Тепло, свет, поливать снизу.

— Спасибо, — свекровь взяла цветок обеими руками.

Из комнаты вышла женщина лет тридцати пяти, в мягком свитере, с волосами, собранными на затылке. Она встала за плечом Артёма и молча посмотрела на Ксению.

— Здравствуйте, — сказала Ксения. — Алина, полагаю?

— Алина.

— Замечательно. Значит, у нас полный состав.

Ксения повернулась к бывшему мужу.

— Артём. Завтра до вечера вы отсюда съезжаете. Вы, Алина и мальчик.

— Что?!

— В договоре указан один проживающий, — она говорила так же ровно, как читала титры. — Один. Галина Фёдоровна. Не трое дополнительно. Это не гостиница, и я не давала согласия.

— Ты мне мстишь, — сказал Артём. — Скажи прямо: мстишь.

— Я исполняю договор.

— Я плачу! Я вовремя плачу, я ни разу не задержал! Чего ты хочешь?

— Хочу? — Ксения засмеялась коротко, невесело. — Хорошо. Хочешь жить — плати за четверых. Сумма удваивается. Или освобождай квартиру.

— Ты с ума сошла.

— Считай сам. Ты въехал сюда со своей семьёй в квартиру женщины, которую бросил, и живёшь бесплатно, прикрываясь матерью. Знаешь, как это называется? Это называется «наглость с подселением».

Алина шагнула вперёд. Губы у неё побелели, но говорила она тихо:

— Мы не бесплатно. Мы деньги отдаём.

— Вы отдаёте за одного человека. Я вам за такую цену даже балкон не сдам.

Галина Фёдоровна поставила гиппеаструм на тумбочку и оперлась о косяк.

— Ксюша, я не знала, что так выйдет, — сказала она. — Они на неделю просились. Неделя вышла в феврале.

***

Артём сорвался.

— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — заорал он. — Ты выкидываешь на улицу ребёнка!

— Ребёнка выкидываешь ты, — сказала Ксения. — Ты его отец. Или, как ты меня уверял, не отец. Уточни статус — может, скидку дам.

— Ксения!

— Сутки, — она посмотрела на часы. — До завтрашнего вечера. Дальше я звоню участковому, потом в агентство, потом меняю замок. Я скучный человек, я всё делаю по инструкции.

— Ты — злая баба.

— Я — собственник, — сказала Ксения. — Между прочим, это указано в выписке, можешь посмотреть. Галина Фёдоровна, с праздником вас ещё раз. Цветок не заливайте.

Она вышла, спокойно спустилась по лестнице и только на улице заметила, что сжимает ключи так, что на ладони отпечатался узор. Отпустила. Пошла к машине.

***

Вечером к Галине Фёдоровне приехал Роман. Он был в рабочей куртке — прямо с аттракционов, где весь день перебирал крепления карусели — и с порога начал:

— Так. Значит, ты тут семьёй живёшь.

— Ром, не лезь.

— Я не лезу, я плачу! Половину! Каждый месяц я отрываю от дочери двадцать восемь тысяч, чтобы мать жила по-человечески. А тут, оказывается, у нас общежитие для новобрачных!

— Я тоже плачу!

— Ты платишь за мать. А живёшь вчетвером. Значит, я оплачиваю твою личную жизнь, братец!

— Ты живёшь в квартире матери четвёртый год и вообще не платишь!

— Я плачу двадцать восемь тысяч!

— За мать! А не за то, что ты в её двушке разлёгся с семьёй и с тестем!

Они стояли друг напротив друга, оба красные, оба орущие, и с каждой минутой становились всё больше похожи — одинаковый разворот плеч, одинаково выставленный подбородок.

— Плати вторую половину увеличенной суммы! — потребовал Роман.

— С какой стати?

— С такой, что ты там живёшь!

— А ты живёшь у матери!

— Я живу там, куда меня мать поселила!

— И я живу там, куда меня мать пустила!

Галина Фёдоровна сидела за столом и слушала. Алина увела мальчика в комнату и закрыла дверь. Спор пошёл по третьему кругу, потом по четвёртому, и на слове «эгоист» мать подняла руку и ударила ладонью по столу.

Звук получился сухой, короткий.

***

— Достали, — сказала Галина Фёдоровна.

Братья замолчали.

— Двадцать два года я гнала гвоздику. Знаете, сколько раз я срывалась на людей? Ни разу. Потому что цветок чувствует, — она встала. — А вы двое гнилые.

— Мам…

— Молчи, — она посмотрела на Романа. — Раз вы договориться не в состоянии — я решу сама. Роман, освобождай мою квартиру. К концу недели. Я возвращаюсь домой. А ты будешь снимать жильё, как раньше, и платить полностью, из своего кармана.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я устала быть предметом торга между двумя взрослыми мужиками.

Она повернулась к Артёму.

— А ты вообще хорош. Ты жену бросил, ко мне въехал, на её жилплощади с новой семьёй устроился и ей же в лицо орал. Я тебя слышала из кухни. Ты на Ксению голос повысил. На женщину, которая четыре года держала меня даром и ни разу мне этого не сказала.

— Мам, она…

— Она правая, — отрезала Галина Фёдоровна. — Мне это горько, но она правая. И знаешь, что самое противное? Она мне и сейчас цветок принесла. С лентой.

Свекровь ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

Роман постоял, сплюнул в сторону — не в квартире, а уже на площадке, — и уехал домой злой, как оса в банке.

Часть пятая. Пустая квартира

Утром в дверь Романа позвонили в половине девятого.

На пороге стояла Галина Фёдоровна. Рядом — два баула, сумка на колёсиках и коробка, из которой торчали листья.

— Мам? — Роман моргнул. — Ты чего?

— Я ждала твоего звонка вчера до одиннадцати. Не дождалась, — она подхватила коробку и вошла. — Значит, вопрос решён. Я вернулась к себе домой. Освобождай мою комнату.

— Ты… ты вот так, с вещами, без предупреждения?

— Я предупредила вчера, на кухне. Ты был занят — ты орал.

Юля вышла в коридор в халате, увидела баулы и всё поняла мгновенно. Лицо у неё пошло пятнами.

— Значит так, — сказала она. — Замечательно. Просто замечательно.

— Юль, — начал Роман.

— Помолчи! — она развернулась к нему. — Я четыре года благодарила твою мать. Я ей на восьмое марта покупала, я ей на день рождения покупала, я твоего брата на все праздники кормила. И вот финал.

— Юля, я тебя не выгоняю, — ровно сказала Галина Фёдоровна. — Я забираю своё.

— Своё, — повторила Юля. — Замечательное слово. Все вдруг вспомнили про своё. Ксения вспомнила, вы вспомнили, один мой муж ничего не вспомнил, потому что у него ничего нет.

Она ушла в комнату и стала складывать вещи. К обеду были собраны чемоданы, к четырём часам погружены сумки, к вечеру Юля с дочерью и с отцом уехала в деревню, в отцовский дом — тот самый, ради которого когда-то и закрутилась вся история.

— Мы приедем, когда ты решишь вопрос с жильём, — сказала она мужу на прощание. — Не вопрос с матерью, не вопрос с братом. С жильём.

Роман остался посреди пустеющей квартиры, обозвал вслух всех по очереди — мать, брата, Ксению, Юлю, тестя, аттракционы и лично колесо обозрения — и через два дня съехал в комнату к сменщику.

***

Артём позвонил Ксении вечером.

— Мать съехала, — сказал он. — Вернулась к себе.

— Знаю. Она мне звонила.

— Ну вот.

— А ты? — спросила Ксения.

Пауза.

— Ксюш, слушай. Давай так. Я остаюсь, плачу как раньше, только за одного. Мы тихо, мы аккуратно, у Алины работа рядом, у мальчика садик через двор…

— Нет.

— Я подниму. Плюс пять тысяч.

— Артём.

— Плюс десять. Больше не потяну, у нас расходы.

— Артём, — сказала Ксения, — ты сейчас торгуешься со мной за мою квартиру. Слышишь, как это звучит? Ты как человек, который приехал в чужой дом на такси и требует скидку у хозяина за то, что вытер ноги.

— Я тебе двенадцать лет…

— Ты мне двенадцать лет что?

Он не договорил.

— К утру освободить, — сказала Ксения. — Ключи в почтовый ящик. Если не вернёшь — вскрою замок за твой счёт, чек пришлю.

— Ты не человек.

— Я человек, — сказала она. — Просто больше не твой.

***

Через день Ксения приехала на вторую квартиру.

Квартира была пустая. Чужого не осталось ничего — Артём вынес всё, включая новые тапки, и даже, надо отдать должное, помыл пол. Мебель стояла на месте, обои были целы, кран не тёк.

А на подоконниках, на стойках, на старой гладильной доске остались цветы.

Их было много. Пеларгонии в глиняных горшках, хойя, свернувшая свои плети восьмёркой, глоксинии, спатифиллум с подрезанной лапой, три горшка рассады с воткнутыми бирками, подписанными крупным круглым почерком: «алая, май», «розовая, черенок», «Люба принесла».

Ксения набрала номер.

— Галина Фёдоровна, здравствуйте. Я на квартире. У вас тут ботанический сад остался.

— Ой, — сказала свекровь. — Я думала, они за мной приедут.

— Никто ни за кем не приехал. Куда везти?

— А ты правда привезёшь?

— Правда. У меня машина и два свободных часа.

— Тогда ко мне домой, Ксюш. Прямо ко мне. Я тебе адрес… хотя ты знаешь адрес.

— Знаю.

Пауза.

— Ксюша.

— Да?

— Ты сердишься на меня?

— Нет, — сказала Ксения. — Вы вообще единственный человек в этой истории, который в конце повёл себя как взрослый.

— Я себя вела как дура двадцать лет подряд, — сухо ответила Галина Фёдоровна. — Одну ночь была умной. Не льсти мне, я на удобрениях выросла, я лесть чувствую.

***

В это самое время Артём сидел на съёмной кухне в чужом районе и считал.

Он считал, во сколько ему обходится новая жизнь. Аренда — пятьдесят четыре. Садик и кружки мальчика — ещё пятнадцать. Алина хотела кухню поменять — «хотя бы фасады». Алина обиделась вчера, потому что он повысил голос. Мальчик спросил, почему они опять переезжают, и на этот вопрос ответа не нашлось.

Он проклинал по очереди всех.

Мать — за то, что четыре года назад отдала двушку Роману, а не ему. Брата — за то, что упёрся и не заплатил лишние, хотя жил в готовом жилье. Алину — потому что на неё в месяц уходило больше, чем на бывшую жену уходило за полгода. И Ксению — за то, что она сначала спокойно, без единого крика, поставила его на счётчик, потом выставила счёт, а потом выставила и его самого. По инструкции. По договору. С распечаткой в двух экземплярах.

Он вспомнил её лицо в прихожей и вдруг понял простую вещь: он двенадцать лет считал её мягкой. А она была не мягкая — она была согласная. Пока была женой.

***

Ксения сидела в пустой квартире на табурете, среди горшков, и разговаривала с агентством.

— Да, двушка. Да, свободна. Мебель есть, техника есть, всё рабочее… Сколько-сколько?

Она послушала и подняла брови.

— Восемьдесят две? — переспросила она. — Вы уверены?

— Уверены, — сказал голос в трубке. — Район сейчас в цене, дом кирпичный, ремонт свежий, метро в семи минутах ходьбы. Завтра в шесть могу привезти нанимателя. Семейная пара, оба работают, без животных, документы в порядке.

— Привозите.

Она отключилась и посидела молча.

Восемьдесят две тысячи. Она четыре года отдавала эту квартиру даром. Потом два с половиной месяца получала за неё пятьдесят шесть — и обе стороны считали, что она грабительница.

Ей было жаль. По-честному жаль — что Галина Фёдоровна съехала, что Юля собрала чемоданы и уехала в деревню с больным отцом, что девочка перешла в другую школу посреди года. Жаль всех, кроме двух конкретных мужчин, которые довели дело до точки, а потом хором объявили её злодейкой.

Но справедливо, думала Ксения. Некрасиво — да. Больно — да. И при этом справедливо, как школьная задача, где сумма всё равно сойдётся, сколько ни делай вид, что арифметики не существует.

***

Она стала носить цветы в машину.

Носила по три горшка за раз, аккуратно, придерживая ладонью землю. Хойю уложила на бок, обмотав плети мягкой тканью. Рассаду поставила в коробку и подпёрла старым пледом, чтобы не опрокинулась.

Последней осталась пеларгония.

Не самая красивая — старый одревесневший куст с толстым кривым стволом, с одной ветвью, идущей вбок, как приваренная. Тот самый черенок, вынесенный из теплицы за пазухой в марте, много лет назад.

Ксения взяла горшок и вдруг поняла, что не повезёт его.

Она позвонила снова.

— Галина Фёдоровна, у меня к вам просьба.

— Говори.

— Можно я одну оставлю себе? Красную. Старую, которая с изогнутым стволом.

Молчание в трубке было долгим.

— Ты её угробишь, — сказала свекровь. — Ты по вторникам поливаешь.

— Я исправлюсь. Я вас буду спрашивать. Каждый раз.

— Каждый раз?

— Каждый раз, — сказала Ксения. — И вообще, я боюсь, что там, у вас, ей будет тесно. У вас теперь целый сад приедет.

Галина Фёдоровна вздохнула.

— Забирай, — сказала она. — Только слушай сюда. Земля должна просохнуть на два пальца вглубь. Пальцем проверяй, не глазами. И не бойся обрезать. Люди боятся резать, а цветок без обрезки становится длинным, лысым и жалким.

— Как некоторые.

— Как некоторые, — согласилась свекровь. — Ксюш.

— Да?

— Приезжай иногда. Не как наниматель и не как невестка. Просто так.

— Приеду, — сказала Ксения. — Про полив спрашивать.

Она поставила пеларгонию на переднее сиденье, пристегнула ремнём — вышло глупо, зато надёжно — и поехала.

Куст качался на поворотах, старый, кривой, живучий. За четыре года он пережил переезд, чужие руки, скандал в прихожей и двух орущих взрослых мужчин.

Значит, и её вторники как-нибудь переживёт.

КОНЕЦ