– Из общего чата я тебя убрала. Ты слишком резкая, у мамы от твоих сообщений давление скачет.
Лариса сказала это ровным голосом, будто зачитывала прогноз погоды на выходные.
Я стояла посреди зуботехнической лаборатории с недошлифованной коронкой в руке, гипсовая пыль оседала на халат, а в трубке было слышно, как сестра между делом моет посуду.
– Погоди. Ты убрала меня из чата, где мы собираем на крышу. На крышу, за которую я плачу с октября.
– Никто тебя не убирал насовсем. Тебе там просто нервно.
– Мне не нервно. Мне непонятно. Я третий раз прошу показать чеки на материалы.
– Вер, ты копейки считаешь, а я мать каждое утро в ванную вожу.
Отложила коронку в лоток. За стеклянной перегородкой Люда, наш техник по съёмным протезам, подняла голову и сделала вид, что не слушает.
– Одно другому не мешает. Деньги общие – значит, и отчёт общий. Верни меня в чат.
– Подумаю, – ответила сестра и отключилась.
Осенью мы договорились втроём: у мамы в Судиславле течёт крыша, дом старый, шифер весь в латках. Артём, младший, присылал по пять тысяч, я – по четырнадцать. Восемь переводов подряд, с октября по май. Сто двенадцать тысяч рублей, каждый рубль с моей зарплаты и подработок по вечерам, когда я допоздна отливала модели для частной клиники.
Чат назывался «Родные». В нём было четверо: мама, Лариса, Артём и я. Теперь трое.
***
Вечером на кухне я поставила телефон к сахарнице и включила громкую связь.
– Мам, привет. Как ты?
– Хорошо, дочка. Ларисочка вон новую кухню поставила, светло стало.
Ложка остановилась в чашке. Про кухню я слышала впервые.
– Мам, а крышу когда начинают? Кровельщиков нашли?
– Так лето только. Успеют. Ты не встревай, доченька, они там сами разберутся.
Она всегда так говорила – «они там сами». Как будто дом, в котором я выросла, был чужим двором, а я гостья с автобуса.
– Я не встреваю. Я плачу.
В трубке зашуршало, мама отвернулась от аппарата и кому-то сказала: «Да Верка это, ну что ты». Потом голос вернулся, стал тише и мягче:
– Не ссорьтесь только. У меня давление.
Павел, мой муж, сидел напротив с пультом и делал вид, что смотрит футбол. Когда я положила телефон, он произнёс, не поворачиваясь:
– Ты правда хочешь чеки? Или ты хочешь, чтобы тебя обратно позвали?
– Я хочу знать, куда ушли мои деньги. Это разные вопросы.
Открыла банковское приложение и пролистала историю переводов. Восемь строк одна под другой, одна и та же карта, одно и то же имя получателя. В комментарии к каждому переводу я аккуратно писала: «на ремонт крыши мамы». Привычка от работы – подписывать всё, даже коробки с гипсом.
Соня, дочка, прошла мимо с кружкой чая, заглянула в экран через плечо.
– Мам, а тебя из чата за что выпнули?
– За резкость, – сказала я.
– Ну ты и правда резкая, – хмыкнула она и ушла к себе.
Я домыла посуду, вытерла стол, потом снова взяла телефон. Зачем-то открыла ленту. Максим, Ларисин сын, выложил новое фото: стоит у калитки, в руке ключи от отцовской машины, подпись про экзамен в автошколе.
Ворота за его спиной были новые. Тёмно-зелёный профлист, ровный, ещё в заводской плёнке снизу.
А над воротами, на крыше дома, серел всё тот же прошлогодний кусок рубероида, прижатый кирпичами.
============================
В субботу мы с Павлом выехали в семь утра. До Судиславля семьдесят с лишним километров, дорога знакомая до каждой выбоины.
Мама вышла на крыльцо в новой вязаной кофте, обняла, ткнулась мне в плечо макушкой. Она стала ниже, чем я помнила. Или это я стала обращать внимание.
В кухне пахло краской. Гарнитур действительно был новый, светлый, с блестящими ручками. У окна стояла микроволновка в коробке, ещё не распакованная.
Лариса вытирала руки о полотенце. Руки у неё были красные, распаренные, с обкусанным заусенцем на большом пальце.
– Приехала проверять? – спросила она без улыбки.
– Приехала посмотреть крышу.
Слава, её муж, сидел за столом и чистил апельсин ногтем. Он в этом доме зять уже двадцать три года и держится хозяином дольше, чем я себя помню взрослой.
– Крыша подождёт, – сказал он, не поднимая головы. – Кухня была на честном слове, дверцы отваливались. Мать в ней целыми днями.
– Слава, мы собирали на кровлю. Не на дверцы.
– Мы тут живём. Нам виднее, что горит первым.
Я достала телефон, открыла выписку и положила экраном вверх на новую столешницу.
– Хорошо. Давайте по-хорошему. Крышу я беру на себя целиком. Сама куплю материал, сама найду бригаду, сама привезу. Вам не надо ничего считать и ни за что отчитываться. Только больше не переводите мои деньги через себя.
В кухне стало тихо. Слышно было, как в комнате мама переставляет что-то на серванте, старательно и громко, чтобы показать, что не подслушивает.
Лариса села напротив. Помолчала. Потом сказала не зло, а как-то устало:
– Славу с пилорамы сократили в январе.
– Я не знала.
– Откуда тебе знать. Ты в чате не сидишь.
Она усмехнулась своей же шутке и тут же перестала. Взгляд ушёл в сторону, к окну, где на верёвке сохло мамино бельё.
– Я её мою. Каждое утро. Она тяжёлая стала, я её из ванной на себе тащу, у меня спина не разгибается. И ночью встаю, когда зовёт. Ты знаешь, сколько раз она зовёт за ночь?
– Не знаю.
– Вот и я не знала.
Слава бросил корку в раковину.
– Короче. Никакой бригады не надо. Сами сделаем к осени.
***
Мама провожала нас до калитки. У новых ворот она остановилась, поправила мне воротник, как в школу.
– Вер. Ты бы хоть рублём иногда помогала. Как Лариса. Она же одна тут всё тянет.
Земля под ногами никуда не делась, но я почему-то взялась за створку.
– Мам. Ты о чём?
– Ну а как. Все помогают, кто чем может.
Она сказала это без укора, даже ласково. Так говорят о чём-то давно решённом и всем известном.
В машине я долго не могла попасть ремнём в замок. Павел не заводил, ждал.
– Она не помнит, – сказал он наконец. – Возраст.
– Она помнит, какая у Ларисы кухня.
Мы выехали на трассу. За окном тянулись огороды, потом лес, потом опять огороды. Позвонил Артём, из Ярославля.
– Ты была у наших? Лариска звонила, ревела.
– Ревела?
– Говорит, ты приехала её позорить при матери. Вер, не лезь ты туда, а? Ну кухня, ну ворота. Всё равно всё в дом.
– В чей дом, Тём?
Он помолчал.
– Ты правда резкая стала.
Я положила трубку на колени экраном вниз.
Всю дорогу до Костромы у меня в голове крутилось одно: а вдруг они правы. Вдруг я и правда сижу тут со своей выпиской, как ревизор, пока сестра в шесть утра поднимает маму с кровати. Может, деньги и не мои уже, а общие, семейные, и стыдно их считать.
Я почти уговорила себя.
Мешала одна фраза. «Ты бы хоть рублём помогала».
Кто-то ведь ей это сказал.
============================
Максим приехал в Кострому через две недели, на пересдачу теории. Ночевал у нас, спал на диване в кухне, утром я жарила ему сырники, потому что он с детства ест только их.
Телефон у него лежал на подоконнике и всё время дёргался. Экран загорался и гас, загорался и гас.
– Максим, у тебя там пожар.
– Да это наши. Чат.
– «Родные»?
Он перестал жевать. Посмотрел на меня, потом на телефон, потом опять на меня. Девятнадцать лет, а лицо стало как в семь, когда разбил графин.
– Теть Вер. Тут другой чат.
– Покажи.
Он мог не показывать. Он взял телефон, полистал и положил передо мной сам, экраном вверх.
Чат назывался «Наш дом». Создан в ноябре. Участников трое: Лариса, Слава, Максим. Про Артёма и меня там говорили в третьем лице.
Я листала вверх, долго. Полгода жизни моей семьи, о которой я узнавала последней.
«Крышу перенесём на следующий год, всё равно до зимы не течёт».
«Верины пришли, четырнадцать. Хватит на фасады и мойку».
«Ей не говори пока, она заведётся».
И ниже, декабрьское, от Славы:
«Если начнёт спрашивать про деньги – скажем матери, что Вера присылать перестала. Пусть сама с ней объясняется».
И Ларисин ответ через минуту: «Уже сказала».
Дальше шли смайлики. Ещё дальше – пересланная моя же фраза из старого чата, где я просила чеки, и подпись: «наша прокурорша».
Максим сидел на краю табуретки.
– Я говорил маме, что так нельзя.
– А она?
– Сказала, что я маленький ещё.
Я вернула ему телефон. Сырники остывали.
– Скинь мне это. Всё, с начала.
Он скинул, не споря. Потом спросил, глядя в стол:
– Вы её посадите?
– За кухонный гарнитур не сажают, Максим. Ешь.
***
В понедельник я взяла отгул и пошла в юридическую консультацию на Советской, к пожилому мужчине в свитере, который выслушал меня, ни разу не перебив.
Он посмотрел выписку. Восемь переводов, у каждого назначение: «на ремонт крыши мамы». Одна и та же карта, один и тот же получатель.
– Хорошо, что подписывали. Обычно никто не подписывает, и потом доказывай.
– И что теперь?
– Сначала письменная претензия. Заказным письмом с уведомлением, на её адрес. Указываете суммы, даты, назначение, требуете вернуть в тридцатидневный срок либо предоставить подтверждение целевого расходования. Ответит – разговариваете. Не ответит – идёте в суд с иском о взыскании. Никакого криминала, всё в рамках.
– А если часть она правда потратила на маму? Лекарства, дрова.
– Пусть покажет. Что подтвердит – то суд вычтет. Это нормально.
Претензию я отправила в четверг с главпочтамта. Квитанцию положила в конверт, конверт – в ящик стола, под коробку с фрезами.
Соня застала меня на кухне ночью. Я сидела с выключенным светом и остывшим чаем.
– Мам, ты чего не спишь?
– Думаю.
– Ты правда потащишь тётю Ларису в суд? Она же мамина дочка тоже.
Я не сразу нашла что ответить. И это было хуже всего – что не сразу.
– Соня, а если бы про тебя написали бабушке, что ты её бросила, и бабушка бы поверила?
Дочь постояла в дверях, поджав пальцы босых ног на холодном полу.
– Всё равно как-то по-людски надо, – сказала она и ушла.
Тридцать дней прошли в тишине. Уведомление о вручении вернулось: получила лично, подпись.
Ответа не было.
На двадцать девятый день пришло сообщение от Ларисы. Первое за полтора месяца.
«Пятнадцатого у мамы день рождения. Приезжай. Поговорим при всех».
============================
Пятнадцатого июня во дворе накрыли стол под яблоней. Клеёнка в вишенках, салаты в тех же салатницах, что при отце. Соседка Зинаида Павловна, Артём с женой, Слава, Максим у забора с телефоном.
Мама сидела во главе, в новой кофте, счастливая. Я подарила ей шерстяной палантин и электрический чайник со свистком, потому что старый она забывала выключать.
Лариса дождалась, пока все сядут и нальют. Потом положила вилку.
– Ну что, мам. Скажи спасибо младшей дочери. Она мне бумагу прислала. Заказным. Требует деньги обратно.
За столом стало тихо так, что слышно было пчёл в яблоне.
Мама повернулась ко мне. Медленно, всем корпусом.
– Какие деньги, Верочка?
Я могла сказать: потом, мам, не за столом. Могла встать и уйти. Я об этом думала все тридцать дней, и все тридцать дней выходило одно и то же.
Достала из сумки конверт и положила на клеёнку рядом с салатницей.
– Здесь копия иска. Я подала его во вторник. Сто двенадцать тысяч рублей, восемь переводов с октября по май. В назначении каждого написано, на что.
– Ты в суд? На сестру? – Артём отставил рюмку.
– На сестру. – Я повернулась к маме. – Мам, тебе сказали, что я перестала присылать. Это неправда. Я присылала каждый месяц. И у меня есть переписка, где это решили тебе сказать. Специально.
Зинаида Павловна поставила стакан с компотом и стала смотреть в тарелку.
Лариса встала. Руки у неё дрожали не от страха – от того, что она держалась за спинку стула слишком сильно.
– А ты знаешь, что я твою мать каждое утро мою? Что я ей ногти стригу, потому что она сама не достаёт? Ты приезжала раз в месяц с апельсинами и уезжала в свою Кострому. Тебе легко переводить, ты в чистом халате коронки точишь!
– Мне не легко.
– Верни ей деньги, – вдруг сказал Слава. – Верни, Лар, и пусть катится.
– Чем? – Она обернулась к нему, и голос сорвался. – Чем вернуть, Слав? Ты полгода дома сидишь.
Мама заплакала. Тихо, как плачут старые люди, промокая глаза уголком нового палантина.
Я взяла сумку.
– Мам, я не за деньгами. Я за тем, чтобы ты знала правду и больше её ни от кого не слышала в другом виде.
***
Суд был в сентябре, в маленьком зале с гудящим кондиционером. Заседание заняло меньше часа.
Лариса принесла всё, что смогла: квитанции на дрова, чеки из аптеки, договор на вывоз мусора. Часть суд принял. Двадцать восемь тысяч ушли действительно на мамины нужды.
Остальные восемьдесят четыре взыскали в мою пользу. Выплачивать по частям, тремя тысячами в месяц, до лета.
Первый перевод пришёл в октябре. Без комментария.
Мама мне больше не звонит. Трубку берёт, отвечает односложно, спрашивает про Соню и кладёт. На Новый год не позвала – сказала, что будет тяжело, что она уже старая для таких столов.
Соня со мной вежливая. Слишком вежливая, как с чужой.
Артём приехал в ноябре, сам, без звонка. Сидел на этой самой кухне и мял в руках шапку.
– Я ведь знал, Вер. Не про чат. Но что крышу не начинали – знал ещё весной. Промолчал, чтобы не связываться.
– Знаю.
– Ты хоть спишь?
– По-разному.
Крышу мне сделали в августе, бригадой из Костромы, за свои. Мама во время работ жила у соседки и с кровельщиками не разговаривала. Шифер сняли, положили профлист, тёмно-зелёный. Такой же, как на воротах.
Максим иногда пишет мне сам. Спрашивает, как правильно заполнять какие-то бумаги, а на самом деле просто пишет.
Я забрала свои деньги. И потеряла тот дом, куда двадцать лет ездила по субботам.
Скажите честно: как поступили бы вы на моём месте – забрали бы деньги через суд или оставили их сестре, которая каждое утро поднимает вашу мать с кровати?
— Какой ещё бизнес?! Это были деньги на лечение нашего общего ребёнка, а ты втихаря купил на них подержанную машину, чтобы таксовать?!