Невестка приехала с дачи и застала чужие вещи

Нина держала две сумки да ведро с яблоками, а Юрка стоял у спальни, не оборачивался, и по спине его было ясно, что зовет он не шутки ради.

— Юрка, обувь сними!

— Мам, ну иди же!

Дом их стоял за сквером, девять этажей, две парадные; Нина с Валерой жили на седьмом, а Клавдия Петровна — этажом ниже, в однокомнатной, вдвоем со своей матерью. С дачи вернулись на день раньше срока: третьи сутки лил дождь, воду в садах перекрыли, и Валера сказал — чего мокнуть, поехали.

Нина поставила ведро, стянула мокрую куртку и вошла в спальню.

На спинке стула висело чужое платье. На трюмо лежала косметичка. У окна, там, где Нина держала гладильную доску, стоял чемодан, и стоял он не первый день: рядом на батарее сохли колготки.

— Мам, а кто это?

— Иди руки мой.

— А кто?!

— Юра!

Мальчишка ушел, шаркая по коридору. Нина еще постояла, потом вернулась в прихожую и разглядела наконец то, мимо чего прошла минуту назад: у вешалки стояли тапки. Чужие. И не те, что она держала в тумбочке для гостей, а свои чьи-то, разношенные, с примятыми задниками.

Валера втащил через порог мешок с картошкой, распрямился, поглядел на жену, а после мимо жены — в спальню, где на спинке стула висело чужое платье.

— Ну и?

— Позвони матери.

— Зачем?

— Позвони, Валера.

Он позвонил из кухни, и Нине было слышно каждое слово: дом панельный, а сын у Клавдии Петровны один.

— Мам, у нас в спальне чей-то чемодан… Какая Ксюша? Танина? Мам! Мам, погоди! А чего ты нам-то не сказала?

Нина слушала это, стоя в прихожей, а после подошла и отобрала у мужа трубку.

— Клавдия Петровна, здравствуйте. Это Нина. Я приехала домой и застала в спальне чужие вещи. Объясните мне, кто у меня живет.

— Ксюшка, Танина! — Голос у свекрови был сердитый, точно это ее тут застали врасплох. — Ты ее на похоронах видала! Приехала учиться, я ее и пустила. Вы же на даче до воскресенья!

— Мы приехали.

— Ну и приехали! Не съест она вас!

— Клавдия Петровна…

— А куда я ее дену?! — крикнула свекровь. — Ко мне, что ли? У меня мать лежит! У меня и днем-то не повернешься!

Нина положила трубку на стол и вышла на балкон, хотя на балконе шел дождь. Простояла там, покуда не замерзли руки, и всё это время вертелось у нее в голове одно коротенькое слово: пустила. Не спросила, не позвонила, не предупредила — просто отперла своим ключом.

Порядок у Нины в доме был не такой, чтоб под чехлами да по дорожкам, а такой, что всё знало свое место, свой час. Продукты — списком, деньги — по конвертам, поездка на дачу — с четверга и с готовым меню. Юркины кружки, Валерины смены, платежи, прививки, шины на зиму — всё это Нина держала в голове, и голова у нее от этого не болела, а отдыхала. Она и подружкам говорила: девки, беспорядок — самая тяжелая работа на свете! Пока не разложено, ты его на себе таскаешь.

Одного она не выносила: когда за нее уже всё решили, а ей осталось согласиться. И пошло это из детства, тут и объяснять нечего. Мать у Нины была человек легкий, хороший, только всё у нее терялось: ключи, деньги, справки, зимние сапоги, бумажка из школы. Отец появлялся и пропадал, а как появится — так с подарками да с планами, от которых наутро ничего не оставалось. В четвертом классе Нина завела тетрадку и стала записывать: что купить, кому отдать, когда собрание. Тетрадку эту дома поднимали на смех, а без нее в доме ничего было не найти. С той тетрадки всё и повелось.

Квартиру они с Валерой брали долго и трудно. Считали, откладывали, продали Валерин гараж, заняли у Нининой сестры, отдавали три года. Клавдия Петровна тогда жила на другом конце города, в своей однокомнатной, наезжала по субботам, а как Юрка пошел в сад — стала приезжать чаще, и ей дали ключ, чтоб не сидеть с ребенком в подъезде, когда Нина задерживается.

Свекровь Нине досталась не злая, не сладкая. Валеру она поставила на ноги одна: осталась вдовой, когда мальчишке было восемь, работала после где придется, а под конец в прачечной при больнице. Невестку приняла спокойно, без слез и без экзаменов: поглядела, как Нина накрывает на стол, и сказала одно слово — «толковая». Хвалить Клавдия Петровна не умела, а вот это ее «толковая» Нина носила потом много лет, как медаль.

Позапрошлой весной свекровь съехалась поближе: обменяла свою однокомнатную на такую же в этом доме, этажом ниже. Из-за матери. Баба Феня тогда еще ходила по квартире, держась за стенку, но уже путала день с ночью и звала покойного мужа.

А прошлой зимой слегла.

Слегла разом, в одну неделю: упала в ванной, полежала в больнице, вернулась — да больше не встала. Клавдия Петровна тогда никому не сказала ни слова. Валера узнал не сразу и не от нее — случайно, от соседки на лестнице, — и накричал на мать по телефону, а она послушала и ответила: «Ну накричал? Легче стало?»

С тех пор дальше магазина она не отходила. Наверх поднималась редко, а поднимется — так на десять минут, и уходит посреди разговора: «Пойду, а то она там одна». Нина спускалась к ним по праздникам, приносила пирог, посидит, поговорит про погоду — и назад. Между двумя квартирами был один лестничный пролет, а ходили по нему реже, чем чужие люди из одного подъезда видятся у почтовых ящиков.

Ксюша пришла в начале девятого, мокрая насквозь, с пакетом из магазина, а в пакете лежали батон, пачка чая да три яйца.

— Здравствуйте… — сказала она и стала у порога.

— Здравствуй! Разувайся.

Девочка разулась и осталась посреди прихожей, не зная, куда девать пакет. Была она худая, стриженая, с красными от холода руками, а стояла так, точно ей нельзя ни сесть, ни уйти.

— Мне тетя Клава сказала, вы до воскресенья…

— Мы раньше приехали. Проходи, чаю попьем.

Пили чай втроем — Нина, Ксюша и Юрка, который умостился на табурете и глаз с гостьи не сводил. Ксюша рассказывала, что поступила и с первого числа на занятия, что общежития им пока не дали, обещают к зиме, что мать осталась в районе с младшими, а она приехала к бабушке — да у бабушки не поместиться.

— А ты кто нам? — спросил Юрка.

— Я? — Ксюша задумалась. — Баба Феня мне бабушка. А тетя Клава — мамина сестра. Значит, я тебе… сестра, что ли?

— Двоюродная тетя! — обрадовался Юрка. — Мам, у меня тетя, а ей семнадцать!

— Юра, не тарахти.

— Я тихо живу, — сказала Ксюша Нине. — Я и не хожу почти. Утром ухожу, вечером прихожу. Я и посуду за собой…

— Я вижу, что тихо.

— Я уберу всё!

— Ксюша.

— Что?

— Ты хорошая девочка! Только это моя спальня. И меня никто не спросил.

Ксюша поставила чашку и покраснела вся, разом, до самой шеи.

— Я думала, вы знаете…

— Я не знала.

— Я завтра уйду!

— Не завтра. — Нина забрала у нее чашку и налила еще. — Живи, покуда не устроим. У меня на работе девчонки комнаты сдают, я поспрашиваю.

Ночью Валера сел на кровати и сказал в темноту:

— Могла бы и по-другому.

— Как — по-другому?

— Ну… пусть бы жила.

— Она у нас гостья, а не жилец! Валер, у нас две комнаты и мальчишка! Ты подумал, где она спать будет? В зале, где ты телевизор смотришь до часу ночи?

— Мать бы не стала просто так.

— Мать не стала просто так, — согласилась Нина. — Мать взяла ключ и вселила в мой дом человека, которого я один раз в жизни видела. И мне про это сообщил ребенок!

Валера лег, отвернулся к стене, а утром ушел раньше обычного и не позавтракал. Мать он любил тяжелой сыновней любовью, в которой много вины да мало слов, и как ложилось между матерью да женой что-нибудь острое, он делался глухой, уходил на работу пораньше.

Ту неделю Ксюша спала в зале, на диване, а Валера смотрел телевизор без звука и ложился раньше всех.

Ксюшу устроили в среду. Нина обзвонила на работе всех, кого могла. Девчонки только руками разводили: комнату нынче найди попробуй, да еще учащейся, да еще недорого! Нашлось через двух знакомых, у женщины из соседнего квартала: чисто, дешево, автобус до училища прямой. Нина сама съездила посмотреть, сама поговорила с хозяйкой, сама записала телефон в блокнот, подчеркнула. Всё было сделано правильно, а к ночи от этого правильного разболелась голова.

Ксюша уходила в четверг, после уроков. Юрка потащил вниз ее чемодан, до самой остановки шел молча, а на остановке спросил:

— Ты приедешь?

— Приеду.

— Когда?

— Когда позовут, — сказала Ксюша.

Нина сунула ей в пакет банку варенья, хотела было сказать что-нибудь теплое — да так и не сказала: теплое застряло.

Вечером Нина спустилась на этаж ниже и позвонила в дверь. Открыли скоро. Клавдия Петровна стояла в халате, с полотенцем через плечо, рукава мокрые по локоть — мыла матери голову.

— Чего тебе?

— Ключ.

Свекровь молча ушла в комнату, погремела там ящиком, вернулась и положила ключ Нине на ладонь.

— Держи! И ходить к тебе не буду, не бойся.

— Клавдия Петровна, я не про это!

— Всё я поняла. Иди, у меня мать не кормлена.

Дверь закрылась. Нина постояла на площадке, потом поднялась к себе, и до самой своей двери ей мерещилось, что в спину смотрят.

Началась осень, и пошло у них молчком.

Свекровь не поднималась. Не позвонила ни разу — ни просто так, ни по делу. Юрка бегал вниз сам, приносил оттуда конфеты и рассказывал, что баба Феня опять назвала его Витей, а тетя Клава чинила утюг и починила.

— Мам, а вы поругались?

— Не выдумывай!

— А чего тогда?

— Юра, ешь!

Валера с матерью говорил по телефону коротко и всегда на кухне, прикрыв за собой дверь. Нина не спрашивала. Она вообще много чего не спрашивала в те недели, и дом от этого сделался такой, что хоть на люди беги: чисто, тихо, ужин в семь, всё по местам — а заходить в него не хочется.

Как-то она поймала себя на том, что стоит на площадке между этажами и слушает.

Внизу текла вода.

Дело было даже не в помощи. Помощи от Клавдии Петровны в последний год и не бывало никакой — какая помощь, когда мать лежит. А только пока свекровь ходила по этой лестнице вверх-вниз, дом стоял как надо; без нее у дома отвалилась целая стена, и никто того не видел, кроме Нины.

Юркин день рождения выпал на конец сентября. Нина испекла два коржа, наделала салатов, позвала трех мальчишек из класса. Стол был полный, свечки задули, всё чин чином. А после, когда мальчишки разошлись, Юрка вертел в руках подаренный фонарик и спросил, не поднимая головы:

— Мам, а баба Клава почему не пришла?

— У нее прабабушка твоя. Ее не оставишь.

— Она и не звонила.

— Позвонит.

— А ты ей звонила?

Нина собирала тарелки и не ответила, а после весь вечер злилась — на себя, на мальчишку, который спросил то, чего лучше бы не спрашивал.

В начале октября Нина заболела. Ничего страшного, простуда, но три дня пролежала, а Валера был в смене, и ужин сыну она варила, поднимаясь с кровати. Раньше, до бабы-Фениной беды, в такие дни снизу приходила Клавдия Петровна: приходила без звонка, ставила на плиту кастрюлю, спрашивала, есть ли лимон, и уходила, пальто так и не сняв. Теперь никто не пришел. Всё было по-заведенному, Нина сама так и устроила, — а лежала и слушала, не хлопнет ли внизу дверь.

В октябре Юрка стал пропадать. Придет из школы, кинет портфель, схватит кусок — и вниз, а возвращается в девятом часу, а то и в десятом.

— Ты где ходишь?

— У бабы Клавы.

— И что вы там делаете?

— Ничего. Я бабе Фене читаю, а Ксюша слушает.

— Кому читаешь?!

— Прабабушке! Ей скучно лежать. Она любит, когда громко.

— Юра, ешь и иди уроки делай.

Нина после того разговора вымыла всю кухню, перегладила белье, а потом села к столу и сидела до полуночи.

А в четверг Юрка не пришел и в десять.

Нина накинула кофту, спустилась на этаж ниже и позвонила. Открыли не сразу. В прихожей у Клавдии Петровны было темно, а из комнаты падал свет, и Нина от двери увидела всё.

Баба Феня лежала на кровати у стены, повернутая лицом к двери. С одной стороны стояла Клавдия Петровна, с другой — Ксюша, и обе они держали простыню за углы. Юрка сидел на полу у батареи с раскрытой книжкой на коленях и ждал, когда можно будет читать дальше.

— Раз, два… — сказала Клавдия Петровна, и они потянули.

Баба Феня охнула.

— Тише, бабуль, тише! Сейчас, — сказала Ксюша.

Нина стояла и не двигалась. Она увидела и другое: матрас у окна, застеленный, прибранный; стопку учебников на подоконнике; таз под кроватью; веревку с бельем через всю комнату.

— Дверь-то закрой, — сказала Клавдия Петровна, не оборачиваясь. — Дует.

Ксюша подхватила, придержала, подоткнула, а после сказала бабке что-то на ухо, и та засмеялась. Простыню сменили. Юрку отправили домой. Ксюша ушла мыть руки, а Нина прошла на кухню и села, хотя ее туда не звали.

Клавдия Петровна пришла следом, поставила чайник и села напротив, положив на клеенку большие свои руки, красные от воды.

— Ну?

— Ксюша у вас живет?!

— Живет. С сентября. Юрка тебе не говорил разве?

— Говорил, — сказала Нина.

— А в комнате-то как?!

— А вот так. На матрасе, у окна. Уроки на кухне делает, я ей свет не гашу.

— Клавдия Петровна…

— Ты спрашивать пришла или говорить? Спрашивай, чего уж.

— А меня спросить было нельзя?

Клавдия Петровна долго не отвечала. Чайник закипел, она сняла его, налила две чашки, одну подвинула невестке.

— А ты бы что сказала?

— Я бы сказала: давайте подумаем куда.

— Вот! — сказала свекровь. — Подумаем куда. А я по-другому хотела.

— Как?

— Я хотела, чтоб ты приехала с дачи, а там девка сидит. Живая, теплая. И чтоб ты ее увидела и сама сказала: живи, Ксюшка. Вот как я хотела.

Нина поставила чашку.

— Вы меня, значит, проверяли!

— Проверяла, — сказала Клавдия Петровна ровно. — И ты не сдала.

— Клавдия Петровна!

— А чего ты хотела? — Свекровь смотрела прямо, не мигая, и голос у нее был не злой, а усталый до самого дна. — Я тебя восемь лет знаю. Ты хорошая жена, ты сына растишь, у тебя в доме порядок, какого я сроду не видала. Только ты всё по бумажке живешь: это сюда, это туда, это подумаем. А человек не по бумажке приходит! Он приходит мокрый, с пакетом, и ему сегодня спать негде!

— Я ей комнату нашла.

— Нашла, — сказала свекровь. — Хорошую комнату, я ходила смотрела. А платить за нее чем? Танька мне присылает, сколько может, а сколько она может? У них там ферму закрыли.

Нина молчала.

— Она через неделю сама ко мне пришла, — сказала Клавдия Петровна. — Стоит на площадке с чемоданом и говорит: теть Клав, я на матрасе буду, я маленькая. Вот с тех пор втроем и живем. Она мне мать переворачивать помогает. Одной-то мне ее не повернуть, у меня спина.

— А мне-то почему ни слова?!

— А ты приходила?

Тут из комнаты, через открытую дверь, раздалось негромкое и совершенно ясное:

— Клава! Не грызи ее.

Обе замолчали. Баба Феня говорила теперь редко и через раз попадала в имена, а как попадет — так все слушали.

— Нина! — позвала она. — Иди сюда.

Нина вошла и села на стул у кровати. Старуха лежала маленькая, высохшая, а глядела ясно, и Нина под этим взглядом села ровнее.

— Ты, девка, дверь свою правильно держишь, — сказала баба Феня. — Дверь запирать — дело хозяйское. Ты в глазок-то погляди, кто стоит. Всего и делов.

Она закрыла глаза. Разговор был кончен, и это стало ясно обеим без единого лишнего слова.

Домой Нина поднялась в двенадцатом часу. Валера не спал.

— Ты где была?

— Внизу.

— И как?

— Валер. — Нина села на край кровати, не раздеваясь. — Она у них на матрасе живет. С сентября. И мать твою они вдвоем поворачивают, потому что у нее спина.

Валера сел.

— Мать про спину не говорила.

— Ни слова.

Они сидели в темноте и молчали, молчали долго, и обоим было в эту минуту нехорошо. Хорошо было одно: молчали они теперь об одном.

В субботу Нина спустилась вниз с блокнотом.

Клавдия Петровна поглядела на блокнот и хотела было усмехнуться, а Нина села за стол и сказала:

— Смейтесь. Я по-другому не умею.

— Ну говори.

— Ксюша переезжает к нам. Наверх, в Юркину комнату. Юрка идет в зал, он давно просится: там диван и телевизор.

— Нина…

— Погодите! Вечерами Ксюша спускается к вам и сидит с бабой Феней, пока вы моетесь, ходите по своим делам, спите — что хотите. А с субботы на воскресенье ночую я. Всю ночь, чтоб вы выспались по-человечески.

— Ты не сможешь.

— Смогу.

— Ты не знаешь, что это такое.

— Узнаю, — сказала Нина. — В понедельник схожу в соцзащиту и выясню, что положено по уходу и какие бумаги нужны. И ключ вот. — Она положила ключ на клеенку. — Берите обратно. Только звоните сперва, ладно? Не для порядка, а чтоб я знала, кого дома встречу.

Клавдия Петровна взяла ключ, подержала его в кулаке и сунула в карман халата.

— Ксюшка учиться будет, — сказала она погодя. — Не приставляй ее к больной на весь день.

— Не сделаю.

— Смотри у меня!

— Клавдия Петровна.

— Ну?

— Я тогда не сдала, — сказала Нина. — Пересдать можно?

Свекровь отвернулась к плите и загремела там чем-то без всякой надобности.

— Чаю налить? — спросила она.

Переезжали в тот же день. Юрка таскал свои коробки в зал с таким счастливым лицом, что Нина не выдержала и рассмеялась. Ксюшин чемодан несли вдвоем с Валерой, а матрас решили внизу оставить — мало ли.

Первую свою субботнюю ночь Нина запомнила надолго. Баба Феня просыпалась трижды, звала Клаву, потом Витю, потом свою мать, а под утро вдруг узнала Нину, попросила пить. Нина напоила ее с ложечки и сидела рядом до рассвета, и думала обо всем сразу и ни о чем толком. К шести за окном пошел первый в ту осень мокрый снег.

Утром Клавдия Петровна вышла из комнаты, где проспала беспробудно девять часов, первым делом ушла в ванную, а вышла оттуда с мокрой головой и лет на десять моложе.

— Ну как? — спросила она.

— Живы!

— То-то.

В соцзащиту Нина сходила в понедельник, как обещала. Там ее выслушали, дали список бумаг, объяснили, что признать человека нуждающимся в уходе положено по заявлению, а после придут и посмотрят, как оно есть на деле. Пришли, посмотрели, приняли. Дело двигалось медленно, но двигалось, и главное было даже не в бумагах: главное было в том, что теперь их стало четверо на одну беду, а не одна на всю.

Зима вышла тяжелая, да не такая, как прошлая. Тяжесть теперь делили: Валера возил в аптеку, таскал воду, когда отключали; Ксюша сидела вечерами, читала вслух объявления из газеты, которые баба Феня любила больше книжек; Юрка выучил наизусть половину повести про капитана; а Нина по субботам спала днем, чтоб ночью не спать. В феврале баба Феня вдруг попросила блинов, и Клавдия Петровна напекла целую гору, и ели их все вместе, стоя, на маленькой кухне: стульев на четверых там сроду не бывало.

Ксюша прожила у них до самого лета, а летом дали общежитие, и она перебралась — первый месяц прибегала обратно чуть не через день, пока Нина не сказала ей сердито: живи уж там, а по субботам приходи. Юрка вырастет и будет говорить, что у него в детстве было две бабушки и одна тетка семнадцати лет.

А назавтра после переезда Нина зашла в хозяйственный и купила тапки. Синие, невеликие. Дома поставила их на полку в прихожей, рядом со своими, и позвала Ксюшу.

— Это тебе.

— Мне?! Зачем, у меня же есть…

— Твои есть, — сказала Нина. — А эти — которые тут стоят. Гостевые вон в тумбочке лежат. Они не для тебя.