Ключ провернулся в замке, и Кристина втолкнула в прихожую пакеты, а следом — Ксению, которая всю дорогу от остановки жаловалась на сахарную патоку и на заказчицу, требующую леденцы «в форме её кота». Руслан сидел в кресле, и по тому, как быстро его ладонь накрыла телефон, стало ясно: смотрел он туда не мультики. Экран нырнул под подушку с ловкостью человека, который каждый день проверяет крепления на американских горках и умеет действовать быстро.
— Секретики, — протянула Кристина и засмеялась, стягивая ботинок. — Руслан, тебе тридцать шесть. Ты сейчас как школьник, который прячет дневник в морозилку.
— Я никуда ничего не прятал, — буркнул он.
— Конечно. Телефон сам уполз. Он живой, я давно подозревала.
Ксения хмыкнула, сняла куртку и повесила её на крючок, стараясь не смотреть на хозяина квартиры. Руслан демонстративно взял с полки журнал по технике безопасности, хотя знал его наизусть до последней сноски. Пальцы у него были нервные, короткие, и он мял страницу, как будто хотел выдавить из неё сок.
— Что за настроение? — спросила Кристина, вытаскивая из пакета упаковку кофе. — У тебя лицо человека, которому отказали в кредите.
— У меня лицо человека, который весь день лазил по «Сюрпризу». Знаешь, сколько там гаек не докручено? Двадцать три. Двадцать три гайки, и на этом катают детей.
— И ты, конечно, всех спас.
— Я всех спас, — мрачно подтвердил он.
Телефон под подушкой завибрировал. Руслан дёрнулся, вытащил его, глянул на экран и вдруг расплылся в широкой, слишком широкой улыбке. Он поднялся и протянул трубку жене жестом фокусника, который вытаскивает из шляпы дохлого голубя и надеется, что зал не заметит.
— Это Егор. Он тебя просит.
— Меня? — Кристина взяла телефон. — Слушаю.
— Кристин, привет! — заорал Егор так, что зазвенело в ухе. — Отпусти Руслана на вечер, а? Мы посидим, у меня повод, мне канатку новую подвесили, надо обмыть трос.
— Егор, ты сейчас у меня отпрашиваешься, как первоклассник у классной руководительницы.
— Ну а как ещё? Ты же у нас главная.
— Хорошо. Отпускаю. Верни его в исправном состоянии, у него завтра карусели.
Она отдала телефон мужу и рассмеялась — искренне, громко, запрокинув голову. В этом смехе было что-то от лёгкого презрения, но лёгкого, необидного, домашнего. Руслан слушал этот смех с каменным лицом и почему-то бледнел.
— Значит так, — сказала Кристина, складывая руки. — Лужи обходим. С незнакомыми не разговариваем. Если кто-то пристанет — у нас есть дядя милиционер, он придёт и всех арестует.
— У нас нет дяди милиционера.
— У нас есть. Ты просто с ним не знаком. Дома в одиннадцать.
— Мне тридцать шесть лет, — процедил Руслан, натягивая свитер.
— Вот именно. В одиннадцать. Иначе будешь стоять в углу и думать о своём поведении.
Он выругался вполголоса, что-то про «цирк на выезде», но глаза у него блестели, и в прихожей он застёгивался с торопливостью человека, которого выпустили из карантина. Дверь хлопнула. Ксения выждала пять секунд и подняла бровь.
— Слушай, а он у тебя какой-то странный.
— Странный, — согласилась Кристина. — Это у нас с прошлой ссоры.
— Что за ссора?
— Мы должны были ехать к его матери. Он с утра завёлся из-за какой-то ерунды, наорал, что я его не уважаю, хлопнул дверью и убежал в закат. Я поехала одна. Сидела с его мамой, ела её пирожки, слушала про соседку с двумя котами и делала вид, что Руслан на дежурстве.
— И он потом извинился?
— Он потом купил мне блендер. Извинения в исполнении моего мужа выглядят как бытовая техника. — Кристина усмехнулась криво. — С тех пор он такой. Ходит на цыпочках, спрашивает разрешения, отчитывается. Знаешь, как будто ему выписали штраф и он платит по частям.
— Тебя это устраивает?
— Меня это смешит.
Ксения промолчала. Она достала из сумки коробку с леденцами, поставила на стол и посмотрела на подругу так, как смотрят на человека, который стоит спиной к открытому люку.
***
Через день, в субботу утром, зазвонил телефон Кристины. На экране светилось «Людмила Аркадьевна», и Кристина мысленно поставила галочку: день можно вычёркивать.
— Кристиночка, здравствуй, — свекровь говорила мягко, как всегда, будто извинялась за сам факт своего существования. — Я вас с Русланом жду сегодня к шести.
— По какому поводу, Людмила Аркадьевна?
— Раиса приехала. Сестра моя, из Тулы. Хочет Руслана повидать, она его с шестнадцати лет не видела, всё спрашивает, вырос ли.
— Вырос, — сказала Кристина. — Вширь.
Свекровь тихонько засмеялась. Кристина слушала её и думала о том, что эта женщина за всю жизнь ни разу ни на кого не повысила голос — и именно поэтому у неё осталась студия в тридцать один квадрат. Трёшку она продала, деньги отдала дочери Алёне, родители зятя добавили сверху, и у Алёны теперь двушка с лоджией и кухонным островом. А Людмила Аркадьевна живёт в студии и говорит, что ей так удобнее убирать.
— Ну и славно, — сказала свекровь. — Раиса пирог печёт. С яблоками.
— Сейчас уточню у мужа насчёт времени, секунду.
Она не стала отнимать телефон от уха. Повернулась к Руслану, который в трусах и футболке искал по квартире зарядку, и спросила ровным, будничным тоном, каким спрашивают про мусорное ведро:
— Слушай, а во сколько у тебя сегодня встреча с любовницей? Мы к твоей матери успеем? Там тётя Рая приехала, хочет на тебя посмотреть.
В комнате стало очень тихо. Руслан замер на четвереньках возле розетки и повернул голову медленно, как башня танка. Секунду он искал в её лице подвох, нашёл — а точнее, решил, что нашёл, — и оскалился.
— Вечером у меня встреча. В девять. Так что успеем.
— Ты посмотри на него. Ещё и расписание составил.
— Завидуй молча, — сказал Руслан и дёрнул шнур зарядки.
Кристина хмыкнула и поднесла телефон к уху, чтобы подтвердить время, но в трубке уже пиликали гудки.
***
Людмила Аркадьевна держала телефон в вытянутой руке и смотрела на него так, будто он вдруг заговорил чужим голосом. Раиса, вытиравшая руки полотенцем, подошла ближе.
— Люда, ты чего застыла? Придут?
— Придут, — сказала свекровь неуверенно. — Раечка… Мне кажется, у Руслана женщина.
— Какая женщина?
— Другая. Кристина сейчас у него при мне спросила, во сколько у него встреча с любовницей. Спокойно так спросила. И он ответил, что в девять.
Раиса опустилась на стул. Полотенце легло на колени. Она была из тех, у кого новость сначала попадает в уши, а потом сразу в язык, минуя все прочие органы.
— Так она знает?
— Знает, получается.
— И не против?
— Похоже, что не против, — растерянно сказала Людмила Аркадьевна. — Она смеялась, Рая. Как будто он ей про рыбалку сказал.
— Срам-то какой, — выдохнула Раиса и прижала полотенце к груди. — Люда, это же срам. Это же в семье, при живой жене. Мы с тобой в такой строгости росли, а тут — расписание.
— Ты только не говори никому.
— Да кому я скажу? — оскорбилась Раиса. — Я вообще человек молчаливый.
Через двадцать минут она собралась в магазин «за сметаной, а то тесто жидковато». Сметана была не нужна. Раиса вышла в подъезд, спустилась на площадку между этажами, где связь ловила лучше, и набрала дочь.
— Полюшка, ты сидишь? Сядь. У Руслана, брата твоего двоюродного, любовница.
— Да ладно! — Полина взвизгнула. — У тихони?
— У тихони. И, говорят, там ребёнок.
— Ребёнок?!
— Ну, может, и не ребёнок, — торопливо поправилась Раиса, — но женщина точно. А жена его, Кристина, всё знает и терпит. Не отпускает и терпит. Держит при себе и терпит, представляешь?
— Мать, это же кино, — восхитилась Полина. — Это же прям сериал. Ладно, я побежала, у меня в четыре свадьба, невеста истеричка.
Раиса купила сметану, чтобы не соврать самой себе, и пошла домой почти счастливая.
***
Полина работала ведущей на свадьбах и умела держать внимание зала. Новость жгла ей карман весь путь до дома, и уже в прихожей она вывалила её на мужа, не снимая шарф.
— Тимур, слушай, какая история! У меня двоюродный брат, Руслан, помнишь его? Тихий такой, скучный, про гайки всё время. У него роман на стороне!
— Да? — Тимур не поднял головы от чехла для лука.
— Вскрылось буквально на днях. Все в шоке. Мать его в шоке, тётка в шоке, я в шоке. Кто бы мог подумать, а? Вода-то в тихом омуте.
— Бывает.
— Кстати, — Полина игриво стукнула его по плечу. — А ты свою когда бросишь?
Шутка не зашла. Тимур медленно положил чехол, выпрямился, и лицо у него сделалось серым, как стена подъезда.
— Ты чего? — Полина отступила на полшага. — Я пошутила.
— Шутки у тебя плоские, как твои свадебные конкурсы, — сказал он тихо и зло. — Со своими сама разбирайся. Мне уже надоело, честное слово. Звонят, спрашивают, когда у тебя свободное окно.
— Кто звонит?
— Ты у меня спрашиваешь?
— Так, стоп. — Полина сорвала шарф. — Ты сейчас на что намекаешь?
— Я ни на что не намекаю. Я говорю прямо, а ты уж сама решай, куда это приложить.
— Тимур!
— Полина.
Они постояли друг напротив друга ещё секунд десять. Потом Тимур ушёл в комнату и включил телевизор погромче — не чтобы смотреть, а чтобы не слышать. Полина схватила пуховик и вылетела на лестницу, дрожа от злости и от чего-то ещё, тяжёлого и липкого.
На улице она набрала мать.
— Мам, слушай. Мне кажется, у Тимура тоже кто-то есть.
— Как тоже? — Раиса аж села на лавочку у подъезда.
— Вот так. Я ему про Руслана рассказала, пошутила про «когда свою бросишь», а он побледнел и понёс про какие-то звонки, про свободное окно. Мам, он побледнел, понимаешь?
— Полюшка, а ты сама-то… — осторожно начала Раиса. — Ты уж прости, я мать, я имею право спросить. У тебя-то ничего такого нет?
— Что?! — Полина задохнулась. — Вы что все, сговорились? Он намекает, теперь ты! Отличная семейка, спасибо, поддержали!
— Я просто…
— Всё, пока.
Гудки.
Раиса вернулась в квартиру мрачнее тучи, забыв в подъезде пакет со сметаной. Людмила Аркадьевна вытаскивала пирог из духовки и обернулась.
— Что случилось? На тебе лица нет.
— Люда. — Раиса села. — Кажется, у моей Полины муж загулял.
— Господи. Тимур?
— Тимур. Побледнел, говорит, всякую околесицу несёт про звонки. Такой был парень положительный, из лука стреляет, детей учит…
— Да что же это с мужиками творится, — сказала Людмила Аркадьевна и поставила пирог на подставку. — Как эпидемия какая-то. Один за другим.
Сёстры посидели молча. За стеной у соседей заорал ребёнок, и обеим стало легче: чужая беда всегда лечит.
***
В шесть пришли Кристина и Руслан. Пирог удался, Раиса подкладывала племяннику куски, ахала, какой он стал взрослый и как похож на покойного деда, и три раза спросила про гайки, потому что это была единственная тема, которую она в нём поняла. Кристина ела, улыбалась и была вежлива ровно настолько, чтобы её не в чем было упрекнуть.
— А ты, Кристиночка, кем работаешь-то? — спросила Раиса.
— Художник по свету. В театре.
— Это как?
— Я решаю, кого зрителю видно, а кого нет. Могу человека на сцене вообще стереть. Одна кнопка — и его больше не существует.
— Ой, — сказала Раиса. — Страшная работа.
— Нормальная работа, — сказала Кристина.
После пирога Людмила Аркадьевна тронула сына за локоть и увела в единственный закуток своей студии — за шкаф, где стояла её швейная машинка. Голос она понизила до полушёпота.
— Русланчик. Я тебе как мать скажу, а ты послушай и не перебивай.
— Ну.
— Ты со своей кралей на стороне поосторожнее.
Руслан выпрямился так, что задел плечом полку. Он смотрел на мать сверху вниз и молчал, а внутри у него всё складывалось в одну картинку, и картинка была скверная. Влада — невестка её подруги. Замужняя. Живёт в трёх остановках отсюда.
— Ты чего это… — начал он.
— Я ничего. Я говорю: Кристина женщина странная. Она вроде смеётся всё, шутит, а она может и рвануть. Такие тихо копят, а потом одним разом.
— Мам.
— Не мамкай. Ты либо брось эту затею, либо поговори с женой начистоту. Хватит играть в эти игры ваши современные, ходить туда-сюда и всех держать за дурачков.
— Какие игры, — выдавил Руслан.
— Такие. Когда ты к любовнице, — она махнула рукой и вышла из-за шкафа, оставив его одного.
Он стоял, и ладони у него были мокрые. В голове билась одна мысль: мать знает. Мать знает — значит, знает и подруга матери. А подруга матери — свекровь Влады.
За шкаф заглянула Кристина.
— Ты чего тут прячешься? Тётя Рая ждёт продолжения про гайки.
— Вот только не надо мне про любовницу, — сказал Руслан зло, быстро, не глядя на неё. — Мать твою шутку восприняла всерьёз, представляешь? Приняла за чистую монету.
Кристина не ответила. Она смотрела на мужа очень внимательно — на голос, который сел на полтона, на пятна на скулах, на то, как он держал руки. Она пятнадцать лет ставила свет и умела с одного взгляда определить, где на сцене фальшивая декорация.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Разбирайся с этим сам.
Слово «этим» упало между ними, как гиря. Руслан сглотнул. «Этим» — значит, есть «это». Значит, она в курсе. Значит, где-то он проехал на красный, и его уже сфотографировали.
***
Дома вечером он ходил из комнаты в комнату, как посетитель в музее, где всё запрещено трогать. Дважды тянулся к телефону и дважды отдёргивал руку, будто телефон был раскалённый. Кристина сидела в кресле с ноутбуком и не поднимала глаз, но видела всё.
— Руслан.
— Что?
— Иди сюда. Сядь. Поговорим начистоту, я не укушу.
Он сел на край дивана, сцепив пальцы. В голове стояли слова матери: либо брось, либо начистоту. Он подумал, что они взрослые современные люди. Он подумал, что Кристина в юности ездила на нудистские пляжи и рассказывала об этом со смехом, и он же не устраивал скандалов. Он подумал, что если сам скажет — это будет благородно, а если она вытащит клещами — это будет позор.
И он всё выложил.
— Её зовут Влада. Мы полтора года.
— Полтора года, — повторила Кристина.
— Она… короче, она невестка Зинаиды Павловны, маминой подруги. Замужем. Муж у неё вахтовик, по два месяца в отъезде.
— Как удобно.
— Мы встречаемся у неё, когда его нет. Иногда в гостинице на Тракторной. Егор меня прикрывал, я ему говорил, что мы вроде как вместе.
— Егор, — сказала Кристина. — Понятно.
— Она гримёр в цирке, — зачем-то добавил Руслан. — У неё смена до восьми.
— Ты мне ещё её график принеси. Я в рамочку повешу.
Он замолчал. Кристина закрыла ноутбук, положила его на пол и полку аккуратно поставила рядом чашку, будто расчищала стол перед операцией. Голос у неё был почти ласковый, и от этого Руслану стало холодно.
— Я одного не пойму. С чего ты решил пойти на исповедь? Я ведь ничего не знала.
Тишина длилась долго. Руслан почувствовал себя человеком, который сам разобрал ограждение аттракциона и встал под кабину.
— Мать сегодня посоветовала, — сказал он глухо. — Отвела за шкаф и посоветовала поговорить начистоту.
— Твоя мать.
— Да.
Кристина откинулась на спинку кресла. Значит, свекровь знала. Знала и молчала, и кормила её пирогами, и спрашивала про театр. А потом совесть подъела старушку изнутри, и она послала сына каяться, чтобы самой не участвовать. Красиво. Чистенько. Все в белом.
— И что мне теперь с этим делать, — сказала Кристина не вопросительно, а куда-то в потолок. — Прямо не знаю. Просто не представляю.
Телефон Руслана зазвонил. Он посмотрел на экран, дёрнулся и, как всегда, протянул трубку жене — жест был отработан до автоматизма, как у собаки, приносящей палку.
— Это Егор.
Кристина взяла телефон, и в этот момент всё окончательно встало на места. Егор, который звонит ей отпрашивать взрослого мужика. Егор, который «обмывает трос». Егор — живая ширма.
— Слушаю.
— Кристин, привет! — бодро завопил Егор. — Слушай, отпусти его сегодня ко мне, а? Я тут…
— Егор, — перебила она. — В следующий раз звони мне напрямую. И говори сразу: «Кристина, твой муж у любовницы, не теряй его до утра». Мы сэкономим друг другу минуты.
Тишина в трубке была густая, как смола.
— Я… это… — сказал Егор.
Кристина нажала отбой.
— Ты что творишь?! — Руслан подскочил. — Ты в своём уме?
— Помолчи.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Я? — Кристина встала. — Это ты втянул в свои прятки друга. Взрослого мужчину с женой и двумя детьми. Интересно, а Оксана знает, что её муж работает диспетчером не только на канатке, но и у тебя?
Руслан открыл было рот и не издал ни звука. Скандал с женой Егора — это было последнее, чего ему сейчас хотелось. Он видел, как одна костяшка домино уже задела вторую, и вторая пошла.
— Кристина. Не надо.
— Я не собираюсь с тобой воевать, — сказала она и подняла ладони. — Правда. Но ты сейчас соберёшь сумку и поедешь к матери. Мне надо подумать.
— О чём подумать?
— О том, как тебя уничтожить, — спокойно сказала Кристина. — Мне нужно время, я хочу сделать это красиво.
— Я тебе всё рассказал! — заорал Руслан. — Сам! Добровольно! Я мог молчать, я мог дальше всё это… а я пришёл и сказал!
— Ага. Ты рассказал, а через десять минут звонит твой друг и просит отпустить тебя — то есть ты и сегодня собирался к ней. Ты рассказывал мне про честность, а сам держал такси на счётчике.
— Это неправда.
— Ты законченный идиот, — сказала Кристина. — Иди. К матери, к любовнице, к Егору — мне сейчас всё равно. Просто иди.
***
Он поехал не к Владе. Он поехал к Егору, потому что идти было больше некуда, а сидеть в машине он не мог — руки тряслись.
Егор встретил его в трениках, с полотенцем на плече, и сразу утащил на лестничную клетку.
— Ты что натворил?
— Она всё знает.
— Как знает?! — Егор схватился за голову обеими руками. — Как — знает? Ты ей сказал?
— Сам сказал. Мать посоветовала.
— Твоя мать?! — Егор задышал часто. — Так. Стоп. Ты понимаешь, что будет, если муж Влады узнает? Он с вахты приезжает через три недели. Он мужик простой, он с ключом на тридцать шесть ходит.
— Я понимаю.
— А если моя узнает, что я тебя прикрывал? Оксана мне голову отвинтит и на полку поставит.
— Егор.
— И мать твоя. Мать-то откуда узнала? Она же с Зинаидой Павловной чуть не каждый день по телефону.
Руслан прислонился лбом к холодной стене.
— Мать, кажется, знает.
Егор помолчал. Потом сказал очень буднично, без злости, как диспетчер, объявляющий отмену рейса:
— Ну всё. Лавина сдвинулась. Готовься к смерти.
— Спасибо. Утешил.
— Я не утешать должен, я тебя год отговаривал. Год, Руслан! Я тебе говорил: ты не Казанова, ты инспектор по аттракционам, у тебя даже врать не получается, у тебя лицо как справка.
Руслан вышел на улицу и набрал мать.
— Русланчик? — встревоженно.
— Мам, а тётя Рая когда уезжает?
— Через неделю где-то, а что? — Людмила Аркадьевна помолчала и продолжила совсем другим тоном. — Ты чего это спрашиваешь? Ночевать собрался?
— Я просто…
— У меня студия, Руслан. Тридцать один метр, одна комната и Рая на диване. Не валяй дурака и иди домой, к жене.
Гудки.
***
Домой он вернулся к десяти. Кристина открыла дверь и встала в проёме, и лицо у неё было злое, глаза красные, но сухие.
— Какого чёрта ты приперся?
— Я здесь живу вообще-то.
— Ты здесь жил.
Он протиснулся мимо неё в комнату и сел, не снимая куртки, на подлокотник кресла — так, чтобы между ними была мебель.
— Кристина. Давай решать, что делаем. Я готов её забыть. Вот прямо сейчас, при тебе, удаляю номер. Только не надо больше никому звонить и рассказывать про это. Никому, слышишь?
— Про это, — медленно повторила она. — Погоди. Ты думаешь, я кому-то рассказывала?
— А кто? Мать откуда узнала? Тётка откуда? Мне Полина уже сегодня написала три вопросительных знака.
— Я никому не говорила ни слова.
И тут Руслан сделал то, что делают все, кому очень страшно и очень стыдно: он пошёл в наступление.
— А знаешь, из-за кого всё это вообще? Из-за тебя. Ты со мной месяцами разговаривала как с ребёнком. «Лужи обходи», «в одиннадцать домой», «дядя милиционер». Ты меня превратила в приложение к своей квартире.
Кристина не дослушала. Она шагнула вперёд и ударила — открытой ладонью, наотмашь, вложив всё, что накопилось за вечер. Звук был короткий и звонкий. Руслан слетел с подлокотника, перевалился через кресло и оказался на полу между стеной и торшером.
— Ты… — он схватился за щёку. — Ты сдурела?
— Ты сам нырнул в постель к чужой бабе, — сказала Кристина, стоя над ним. — Полтора года. Гостиница на Тракторной. График по вахтам. А виновата — я. Гений. Прямо великий ум.
Он поднялся, отступил за кресло и оттуда, из-за баррикады, продолжил — потому что отступать было уже стыдно.
— Да, ты! Ты холодная. Ты за целый год ни разу не спросила, как у меня дела. Тебе твой театр важнее. Ты приходишь в двенадцать ночи и падаешь спать, а я тут что — мебель?
— Хорошо, — Кристина скрестила руки за спиной, чтобы не ударить второй раз. — Допустим. Я такая ужасная. Тогда объясни: зачем ты со мной жил?
— Что?
— Зачем жил. Ел мою еду. Спал в моей кровати. Брал мою машину, когда твою чинили. Ездил со мной в Абхазию на мои премиальные. Если я настолько невыносима — что тебя держало?
Руслан молчал.
— Ну? — Кристина шагнула ближе. — Я жду. Одну причину.
Молчание.
— Ты трус, — сказала она. — Ты подонок, и знаешь, что самое обидное? Ты даже не интересный подонок. Ты серый. Ты полтора года врал по расписанию, как автобус.
— Кристина…
— И вот что: мне уже всё равно. Пока ты сегодня ходил, я искала причину тебя простить. Честно искала. Перебирала: вот здесь он был хороший, вот тут он меня из больницы вёз, вот тут смешно шутил. А потом ты вошёл в дверь и объяснил мне, что виновата я. И причины кончились.
Он потёр щёку, набычился и заявил то, что прокручивал в голове всю дорогу от Егора:
— Я никуда не поеду. Это моя квартира тоже.
Кристина показала ему фигу. Спокойно, почти изящно, как показывают ключ от гримёрки.
— Сегодня же съедешь.
И, не отводя от него глаз, набрала номер.
— Людмила Аркадьевна? Добрый вечер. Забирайте своего сына. Он мне тут объясняет, что любовницу ему подарила я, и, кажется, ждёт благодарности.
В трубке кто-то ахнул. Руслан рванулся вперёд, но телефон уже опустился.
— Ты с ума сошла… — прошептал он.
— Собирайся.
Он метался по комнате, хватая вещи и запихивая их в спортивную сумку, и всё бормотал, что она пожалеет, что она сама всё разрушила, что «люди так не поступают». Кристина стояла у стены и молчала. Лавина, как и обещал Егор, уже шла — с гулом, набирая камни.
Дверь захлопнулась.
***
К девяти вечера следующего дня он вернулся. Ключ в замке не проворачивался: она вызвала мастера утром, и мастер оказался быстрым.
Руслан постучал. Потом ещё раз. Потом сполз на корточки и прислонился спиной к двери.
С той стороны Кристина сделала то же самое: села на пол в прихожей, привалилась к дверному полотну. Между ними было шесть сантиметров дерева и утеплителя.
— Кристин. Открой.
— Нет.
— Тогда просто послушай.
— Слушаю.
— Я не знаю, как так получилось, — сказал он.
— Знаешь.
— Ладно. Знаю. — Он потёр колени. — Я виноват. Я не спорю. Я идиот.
— Ты не идиот, — сказала Кристина ровно. — Идиот — это диагноз, с него взятки гладки. Ты человек, который каждый раз выбирал. Каждый вечер. Полтора года подряд. Триста раз ты выбирал не меня.
— Ты тоже виновата.
— Да. Возможно, я мало времени тебе уделяла. Я жила своими репетициями, своими фонарями, своими премьерами. Виноваты оба, я это признаю. Только я не пошла к другому и не завела вторую квартиру с расписанием.
— Кристин, а помнишь, — заторопился он, — как мы ездили в Ростов на моей развалюхе, и она заглохла, и мы ночевали на заправке? Ты тогда смеялась всю ночь. И как ты мне на тридцатилетие устроила спектакль в подвале театра, для одного зрителя. Помнишь?
Она молчала. Она помнила. Это было хуже всего — что она помнила.
— Давай забудем, — сказал Руслан. — Просто вычеркнем. Как будто не было.
И вот тогда Кристина заплакала — беззвучно, стиснув зубы, потому что стоило ему сказать «забудем», как перед глазами встала гримёрка в цирке, вахтовые графики, гостиница на Тракторной и его голос, говорящий: «завидуй молча».
— Нет, — сказала она, и голос не дрогнул, хотя по щекам текло. — Ты мог прийти и сказать: Кристина, мне плохо, мы отдаляемся, давай что-то делать. Ты мог наорать, мог собрать чемодан, мог развестись честно. Ты выбрал самое лёгкое.
— Кристина.
— Ты испоганил жизнь мне. Ты испоганил её Владе, хотя она сама виновата. Ты испоганил жизнь её мужу, который сейчас на вахте и ничего не знает. Ты втянул Егора, и теперь его жена смотрит на него косо. Ты, Руслан, паразит. Ты питаешься чужими семьями и даже спасибо не говоришь.
За дверью долго ничего не было. Потом заскрипела куртка, зашуршали шаги, и по ступенькам вниз кто-то пошёл — тяжело, останавливаясь на площадках.
***
У Людмилы Аркадьевны было тесно, светло и пахло уксусом от вымытых полов. Раиса уехала в Тулу на день раньше срока: там у Полины началось.
— Разодрались вдребезги, — рассказывала мать по телефону сестре, и Руслан слышал каждое слово, потому что студия — это одна комната. — Полюшка кричит, что он ей изменяет. Тимур кричит, что она сама. Кто кого обвиняет — уже не разобрать, Люда, там уже сплошной клубок. Из-за чего началось-то, помнишь? Из-за твоего Руслана. Она мужу про него ляпнула, а он взвился.
— Ой, Рая…
— Так что ты своему передай: если б он не завёл эту свою, у меня бы дочь сейчас спала, а не по подъездам сидела. Паршивец. Все они паршивцы, а расхлёбывают бабы.
Мать положила трубку и посмотрела на сына.
— Слышал?
— Слышал.
— Доигрался в свободные отношения, — сказала Людмила Аркадьевна и заскрипела зубами так, что стало слышно. — Я тебя как учила? Живи ровно, не мудри.
— Ты сама мне посоветовала поговорить с ней начистоту.
— Я тебе посоветовала прекратить! А ты сначала прекрати, потом кайся!
— Отлично. Спасибо. Очень помогло.
— Ты мне не хами, — она поставила чашку. — Ты у меня две недели поживёшь и всё. У меня одна комната, я на диване, ты на полу. Через две недели ищи жильё.
Руслан лёг на полу, на туристическом коврике, и смотрел в потолок с трещиной. Он считал.
Аренда — тридцать пять минимум, а с его зарплатой это половина. Мать смотрит волком. Егор не отвечает на сообщения второй день. Влада написала одно слово: «Не пиши». Полина разносит по родне, что он «тихоня с двойным дном». Через три недели с вахты приедет её муж.
И всё это, думал он, из-за Кристины.
Могла бы простить. Могла бы не поднимать тему. Могла бы сделать вид, что ничего нет — она же смеялась, она же шутила про дядю милиционера, она же была лёгкая. Могла бы просто подождать, пока само рассосётся. Всё бы рассосалось. Он бы бросил Владу к весне, честное слово, бросил бы.
Он ворочался и злился, и злость была удобная, тёплая, как одеяло. С ней можно было заснуть.
***
Кристина сидела на полу перед распахнутым шкафом.
Слева висели её вещи, справа — его. Свитера, две рубашки на выход, форменная куртка с логотипом парка, ремни, свёрнутые кольцами. Она сидела и понимала, что всё это надо убрать, и что сил на это нет ни грамма.
Так прошло, наверное, минут сорок. Потом она встала.
Через час в коридоре стояли четыре пакета и спортивная сумка, аккуратно перетянутые. Куртки лежали сверху. Обувь она сложила в отдельный пакет и завязала узлом.
Кристина посмотрела на это и удивилась вслух:
— Час. Всего час.
Полтора года, гостиница на Тракторной, вахтовые графики, друг-ширма, свекровь с советами за шкафом, тётка со сметаной — а на разбор ушёл час.
Шкаф теперь был наполовину пустой, и это было не страшно.
Она села за стол, открыла ноутбук и нашла сайт госуслуг. Заполнила поля, сверилась с паспортом, проверила дату брака — двенадцать лет и четыре месяца. Палец завис над кнопкой всего на секунду.
Потом она нажала.
***
В студии Людмилы Аркадьевны было темно. Руслан лежал на коврике и злился с закрытыми глазами, и уже почти уснул, когда телефон на подоконнике пискнул.
Он потянулся, взял, прищурился от света.
Уведомление было короткое, казённое, без единого лишнего слова.
Заявление о расторжении брака подано.
Он прочитал его и сел. Потом прочитал ещё раз.
За шкафом, повернулась на диване мать и сонно спросила:
— Русланчик? Ты чего не спишь?
— Ничего, — сказал он. — Гайку одну не докрутил.
КОНЕЦ
Пусть теперь твоя мамочка попробует прожить без моих денег, — холодно сказала жена, нажимая заблокировать карту