— Риточка, солнышко, ты вообще представляешь, какая это удача? Бог не забывает добрых людей! Вот увидишь, всё устроится наилучшим образом.
Светлана Петровна говорила это таким тоном, будто уже всё решила. Будто зашла не в чужую квартиру, а в собственную. Она стояла в прихожей — монументальная, в пальто, с двумя огромными баулами у ног, и улыбалась так широко и так фальшиво, что у Риты сразу что-то сжалось где-то в районе желудка.
За спиной свекрови маячила Кристина — в коротком платье, с телефоном в руке, и смотрела на Риту с таким видом, словно та была обслуживающим персоналом в отеле, где уже забронирован номер.
Рита посторонилась. Молча. Что ещё оставалось делать?
Всего три дня назад она плакала. По-настоящему, некрасиво — в ванной, уткнувшись в полотенце, потому что не хотела пугать Кирилла. Тётя Нина умерла тихо, как и жила — без лишнего шума, без жалоб, в своём маленьком доме у моря, который так любила. Рита приезжала к ней каждое лето, помогала с огородом, возила продукты из города, просто сидела рядом на веранде и слушала, как та рассказывает про соседей и про чаек, которые воруют хлеб прямо с подоконника.
Нотариус зачитал завещание сухо и быстро. Дом в Краснодарском крае. Два миллиона на счёте. Всё — Рите.
Кирилл тогда обнял её и сказал: «Поздравляю, наверное». Неловко как-то сказал. Но она не обратила внимания — горе было громче.
А теперь вот — свекровь с баулами и заготовленной речью.
Они устроились в гостиной. Вернее, устроилась Светлана Петровна — она сразу заняла лучшее кресло, обвела взглядом комнату с видом хозяйки, которая прикидывает, что тут надо переставить. Кристина плюхнулась на диван и уткнулась в телефон. Кирилл суетился на кухне с чаем, и Рита слышала, как он гремит чашками — нервно, торопливо.
— Риточка, — начала свекровь, и голос у неё был бархатный, почти ласковый, — мы тут с папой всё обдумали. Ты же понимаешь, Кристиночке надо поступать. Южный климат ей показан — у неё лёгкие слабые, врачи сами говорили. А у тебя теперь дом на побережье стоит пустой. Грех ведь.
Рита смотрела на неё и молчала.
— Мы решили, — продолжала Светлана Петровна, уже тверже, — что Кристина переедет туда. На следующей неделе, чего тянуть. А два миллиона ты нам передай — нам ремонт давно нужен, и Кристиночке на машину добавить, чтобы до университета ездить. Вам с Кирюшей здесь хорошо, квартира есть.
Она замолчала и посмотрела на Риту с таким выражением, будто только что сделала ей одолжение.
Рита открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Светлана Петровна, это… это наследство моей тёти.
— Ну и что? — свекровь даже бровью не повела. — Ты теперь замужем. Семья — это одно целое. Или ты считаешь себя отдельно?
Из кухни вышел Кирилл с подносом. Поставил чашки. Сел рядом с матерью — и это уже само по себе было ответом.
— Рит, ну правда, — сказал он, не глядя на жену. — Дом всё равно стоит. Ты туда раз в год ездишь. А Кристина будет жить, учиться…
— Кирилл, — тихо сказала Рита.
— Что — Кирилл? — он наконец посмотрел на неё, и взгляд был такой виноватый и такой беспомощный, что стало ещё хуже. — Мама права. Мы же одна семья.
Одна семья. Рита подняла чашку, сделала глоток. Чай был горячий и слишком сладкий — Кирилл всегда клал сахар по-своему, не спрашивая.
Следующие дни были похожи на медленное наводнение. Светлана Петровна и Кристина никуда не уехали — они остались. Просто остались, как будто так и надо. Баулы перекочевали в комнату для гостей, и уже на следующее утро свекровь вышла к завтраку в домашнем халате, расположилась на кухне и начала обсуждать, какой кафель лучше взять в ванную — «когда будете ремонт делать на наши деньги».
Кристина ходила по квартире с видом человека, которому везде скучно. Листала каталоги мебели, показывала Кириллу фотографии диванов и спрашивала: «Как думаешь, этот или вот этот в южный дом?» — уже как в свой. Кирилл смотрел, кивал, и ни разу не сказал ничего против.
Рита работала. Она садилась за ноутбук, надевала наушники и делала вид, что её здесь нет. Вела проекты, отвечала на письма, созванивалась с клиентами. Но краем глаза всё равно видела — вот Светлана Петровна переставила её цветок с подоконника, потому что «он там мешает». Вот Кристина съела последний йогурт из холодильника и даже не подумала предупредить. Вот Кирилл смеётся над чем-то вместе с матерью на кухне, и смех у него такой… детский, расслабленный. Как будто он снова дома. В том смысле — в настоящем доме. Не здесь.
По вечерам Светлана Петровна заводила разговоры про нотариуса. Ненавязчиво так, вскользь. «Риточка, а когда удобнее записаться? В субботу? В субботу хорошо, мы все свободны». Рита отвечала уклончиво, кивала, уходила в другую комнату.
И думала.
Она позвонила Марине в среду вечером, когда Кирилл уснул, а свекровь с Кристиной смотрели телевизор на полную громкость.
Марина была её подругой со студенческих лет — теперь работала юристом, специализировалась на имущественных вопросах. Трубку взяла сразу.
— Рит, привет. Ты чего в такое время?
— Мне нужна помощь, — сказала Рита. Тихо, почти шёпотом. — Срочно. И так, чтобы никто не знал.
Марина помолчала секунду.
— Рассказывай.
Рита рассказала всё. Про тётю. Про дом. Про два миллиона. Про свекровь с баулами и про Кристину, которая уже выбирает шторы для чужой спальни. Про Кирилла, который кивает маме и не замечает, что у его жены внутри что-то медленно и неотвратимо перегорает.
— Значит, так, — сказала Марина, когда Рита замолчала. — У меня есть пара идей. Слушай внимательно.
И Рита слушала.
За окном шумел сентябрьский дождь. Липы стояли тёмные, мокрые. Где-то далеко, у самого моря, стоял маленький тётин дом — и Рита вдруг почувствовала, что тётя Нина смотрит на неё оттуда и чуть-чуть улыбается.
Держись, девочка.
Рита сжала телефон покрепче и кивнула — будто тётя могла это видеть.
В пятницу вечером она вышла к ужину с совершенно спокойным лицом.
— Хорошо, — сказала она, глядя на свекровь. — Давайте в субботу к нотариусу. Я всё оформлю.
Светлана Петровна просияла так, что Рите на секунду стало её почти жалко. Почти.
Кристина взвизгнула и полезла обниматься. Кирилл выдохнул с облегчением и посмотрел на жену с такой благодарностью, что у Риты что-то ёкнуло — не от нежности, а от горького узнавания. Вот он каков на самом деле. Вот что для него важно.
Но она улыбнулась. Спокойно. Аккуратно.
И пошла к себе — досматривать документы, которые Марина прислала накануне.
Суббота обещала быть интересной.
Утро субботы началось со скандала — и Рита в этом была совершенно не виновата.
Кристина обнаружила, что в ванной закончился её любимый шампунь. Тот самый, за пятьсот рублей, который она привезла с собой в одном из баулов. Виноватой, разумеется, оказалась Рита — потому что «надо было купить заранее», «в приличных домах такое не заканчивается» и вообще «как тут жить вообще».
Светлана Петровна поддакивала из кухни, не отрываясь от телефона, по которому уже с восьми утра диктовала кому-то размеры комнат в тётином доме. Рита слышала обрывки: «…метров восемь, не меньше… да, с окном на море, я же говорю…» — и спокойно пила кофе у окна. За стеклом качались мокрые ветки. Сентябрь был холодный, неласковый.
Кирилл суетился. Он вообще в последние дни напоминал щенка, который бегает между двумя хозяевами и не знает, кому угодить первым. То маме таскал чай, то Рите говорил «ну ты же всё понимаешь», то нервно поглядывал на часы.
— Выезжаем в одиннадцать, — объявила Светлана Петровна, выходя из кухни с видом полководца. — Риточка, ты документы все взяла? Паспорт? На дом бумаги?
— Взяла, — сказала Рита.
— Смотри, чтобы всё было. Нотариусы не любят, когда без документов приходят. Я знаю, я разбираюсь.
Она не разбиралась. Но Рита кивнула.
До нотариальной конторы ехали на двух машинах — Кирилл вёз мать и сестру, Рита следом. Одна. И эти двадцать минут за рулём были, пожалуй, лучшим временем за всю последнюю неделю. Тихо. Никто ничего не требует. Радио играло что-то негромкое, и Рита смотрела на дорогу и думала о тёте Нине.
Та никогда не лезла в чужую жизнь. Никогда не брала того, что не её. Жила скромно, но с достоинством — в своём доме, среди своих цветов, с чашкой чая на веранде. И оставила всё Рите не потому, что больше некому было, — а потому что знала: Рита приедет, сохранит, не продаст первому встречному.
Я сохраню, тётя. Обещаю.
Она припарковалась рядом с машиной Кирилла. Вышла. Поправила куртку.
Светлана Петровна уже стояла у входа и смотрела на часы с таким видом, будто это Рита опоздала на десять минут, хотя они вышли одновременно.
— Наконец-то. Пойдём, там очередь может быть.
Очереди не было. Нотариус — немолодая женщина в очках с тяжёлой оправой — встретила их спокойно, пригласила садиться. Кабинет был небольшой, пахло бумагой и старым деревом. На стене висел календарь с маяком.
Светлана Петровна уселась первой — прямо напротив нотариуса, как на переговорах. Кристина рядом, закинув ногу на ногу. Кирилл примостился сбоку. Рита села последней — чуть поодаль, спокойно положила на стол папку с документами.
— Итак, — начала свекровь, — нам нужно оформить доверенность на дом и снять деньги. Всё уже решено, осталось формальности.
Нотариус посмотрела на неё поверх очков.
— Документы предоставит владелец имущества.
— Да-да, вот она, — Светлана Петровна махнула рукой в сторону Риты. — Риточка, давай бумаги.
И Рита открыла папку.
Но вместо того, что ждала свекровь, на стол легли два документа — аккуратные, с печатями, с подписями. Нотариус взяла их, посмотрела. Подняла взгляд на Риту. Та чуть кивнула.
— Что это? — Светлана Петровна потянулась через стол.
— Договор долгосрочной аренды, — сказала нотариус ровно. — Объект недвижимости передан в аренду юридическому лицу сроком на пять лет. Вступил в силу в четверг.
Тишина.
Кристина перестала листать телефон. Кирилл медленно повернул голову к жене.
— И второй документ, — продолжила нотариус, — подтверждение целевого перевода. Два миллиона рублей направлены в фонд оплаты медицинских услуг. Операция. Получатель — отец владельца.
Светлана Петровна молчала секунд пять. Потом покраснела — резко, как будто кто-то плеснул кипятком.
— Что?!
Голос у неё был такой, что нотариус слегка отодвинулась.
— Как это — аренда?! Какой фонд?! Ты что сделала?! — она привстала со стула, навалилась на стол. — Мы билеты купили! На поезд! Мы уже вещи собрали! Кристина университеты смотрела!
— Мама… — начал Кирилл.
— Молчи! — она резанула в его сторону взглядом и снова уставилась на Риту. — Ты обманула нас! Специально! Мы тебе доверяли, мы к тебе как к родной, а ты — за спиной — как последняя…
— Светлана Петровна, — нотариус произнесла это негромко, но очень чётко, — прошу вас успокоиться. Вы находитесь в официальном учреждении.
Свекровь осеклась. Но ненадолго — она повернулась к Кириллу, и голос сделался другим, жалобным, почти плачущим:
— Кирюша, ты видишь, что она сделала? Твоя жена! С твоей семьёй! Скажи ей что-нибудь!
Кирилл смотрел на Риту. Долго смотрел. Рита не отвела взгляда — она сидела прямо, руки на столе, лицо спокойное. Только в глазах было что-то такое, что Кирилл, кажется, увидел впервые. Не злость. Не обида. Просто решимость. Та, которую не переспоришь и не пережалеешь.
— Она отдала долг своему отцу, — сказал он наконец.
Тихо сказал. Почти себе под нос.
— Что?! — Светлана Петровна не поверила ушам.
— И дом сохранила. Тётин дом. — Кирилл встал. Медленно, как человек, которому тяжело, но который всё-таки встаёт. — Мама, мы идём.
— Никуда я не пойду! Мы сюда приехали за делом, и я требую…
— Ты ничего здесь не требуешь, — он произнёс это без крика, без драмы — и от этого вышло весомее, чем если бы орал. — Это не твой дом. Это не твои деньги. Это наследство Ритиной тёти.
Кристина вскочила:
— Ты серьёзно сейчас?! Я отказала в двух местах из-за этого! Я думала, что еду на море, я уже подругам сказала!
— Сдай билеты, — сказала Рита. Первый раз за весь разговор — и так же спокойно. — Там возврат до суток.
Кристина посмотрела на неё с таким выражением, будто Рита сказала что-то на незнакомом языке.
Светлана Петровна взяла сумку. Встала. Выпрямилась — и попыталась собрать лицо в оскорблённое достоинство, но получилось плохо: руки чуть дрожали, щёки пятнами.
— Ты об этом пожалеешь, — бросила она Рите. Потом посмотрела на сына: — И ты тоже.
Она вышла первой. Кристина — следом, громко стукнув дверью.
Нотариус сняла очки. Потёрла переносицу.
— Подписываем?
— Подписываем, — кивнула Рита.
Они с Кириллом вышли на улицу через двадцать минут. Небо было серым, ветер гнал по тротуару жёлтые листья. Кирилл остановился у машины и долго молчал, глядя куда-то в сторону.
— Ты давно это придумала? — спросил он наконец.
— В среду, — честно ответила Рита.
Он кивнул. Снова помолчал.
— Про папу я не знал. Что ему нужна операция.
— Ты не спрашивал.
Это было сказано без упрёка — просто как факт. И Кирилл это понял. Он поднял воротник куртки, посмотрел на жену — и в его взгляде было что-то новое. Что-то, чего Рита давно не видела.
Может, стыд. Может, уважение.
Может, и то, и другое сразу.
— Что теперь? — спросил он.
Рита помолчала. Посмотрела на серое небо, на мокрые листья под ногами, на длинную пустую улицу впереди.
— Теперь поедем к папе, — сказала она. — Он ещё не знает, что операция уже оплачена.
Отец жил на другом конце города — в старой пятиэтажке с облупленным подъездом и скрипучим лифтом, который не работал через раз. Рита знала каждую ступеньку этой лестницы наизусть. Знала, что на третьем этаже пахнет чьим-то борщом, что перила на четвёртом шатаются, что дверь к отцу надо толкать плечом — замок давно перекосило, а вызвать мастера он всё никак не соберётся.
Кирилл поднимался следом молча. Рита позвонила в дверь.
Отец открыл быстро — будто ждал. Он был в старом свитере, немного похудевший, с тростью у стены за спиной. Увидел Риту — и сразу улыбнулся, той самой улыбкой, которая у него не менялась с её детства.
— Вот неожиданность. Заходите, заходите.
В квартире было чисто и немного пусто — отец жил один уже семь лет, после маминой смерти. Книги на полках, фотографии на стене, на подоконнике три горшка с геранью — мамины ещё, он их поливал исправно. Рита каждый раз смотрела на эти цветы и что-то сжималось внутри.
Они сели на кухне. Отец поставил чайник, начал было доставать чашки — и Рита сказала:
— Пап, подожди. Сядь.
Он сел. Посмотрел на неё внимательно — он всегда умел вот так смотреть, без лишних слов, сразу чувствуя, что что-то важное.
— Операция оплачена, — сказала Рита. — Полностью. Я договорилась с клиникой, они ждут твоего звонка. Можно записываться на любую удобную дату.
Отец долго молчал. Смотрел на дочь, потом на Кирилла, потом снова на дочь.
— Риточка… — начал он.
— Тётя Нина оставила мне деньги, — сказала она просто. — Я знаю, что она бы одобрила. Они были дружны с тобой когда-то.
Отец отвернулся к окну. Плечи у него чуть дрогнули. Герань на подоконнике стояла тихо, и осеннее небо за стеклом было таким же серым, как утром, — но почему-то уже не казалось таким тяжёлым.
— Она хороший человек была, — сказал он наконец. Тихо. — Нина твоя.
— Да, — согласилась Рита. — Была.
Чайник закипел. Отец встал, начал разливать — и Рита заметила, как он старается не показывать, что ему трудно стоять. Колени его подводили уже года три, он терпел, откладывал, говорил «само пройдёт» и «не до этого». Рита давила в себе раздражение и тревогу, потому что знала: спорить с ним бесполезно. Но теперь спорить не о чём. Всё решено.
Кирилл сидел тихо и пил чай. Он вообще за этот день стал как-то тише — словно что-то внутри него перестроилось, щёлкнуло на другую настройку. Рита краем глаза наблюдала за ним и не понимала ещё, надолго ли это.
Обратно ехали уже в сумерках. Фонари зажглись рано — осень всё-таки. Кирилл вёл машину, Рита смотрела в окно на мокрые крыши, на людей с зонтами, на жёлтый свет в чужих окнах.
— Рит, — сказал Кирилл на светофоре.
— Да.
— Я хочу сказать… — он помолчал, подбирая слова, и это уже само по себе было необычно — он редко подбирал слова, чаще говорил первое, что мать подсказывала. — Я вёл себя по-скотски. В эти дни.
Рита не ответила сразу. Смотрела, как загорается зелёный.
— Да, — сказала она. — Вёл.
— Я не умею с ней спорить. С мамой. Никогда не умел. — Он тронул машину. — Это не оправдание, я понимаю.
— Это объяснение, — поправила Рита. — Оправдания мне не нужны.
Кирилл кивнул. Снова замолчал — и на этот раз молчание было другим. Не виноватым и не защищающимся. Просто молчание двух людей, которым есть о чём подумать.
Дома было непривычно тихо. Баулы исчезли из прихожей. Кристинины журналы с закладками на страницах с диванами — тоже. Даже воздух был другим, будто квартира выдохнула с облегчением.
Рита прошла в комнату, села на кровать, закрыла глаза.
Телефон тихонько тренькнул. Сообщение от Марины: «Ну как? Всё прошло?»
Рита написала в ответ: «Всё. Спасибо тебе».
Марина прислала в ответ смайл с чашкой кофе и приписала: «Завтра расскажешь подробности. Горжусь тобой».
Рита улыбнулась. Убрала телефон.
Потом встала, подошла к окну. Внизу блестела мокрая дорога, кто-то выгуливал собаку, торопливо переступающую лапами по лужам. Обычный вечер. Обычная улица. И что-то внутри было — не радость, нет, слишком рано для радости. Скорее — устойчивость. Как будто земля под ногами снова стала твёрдой.
Светлана Петровна позвонила на следующий день. В половину десятого утра, когда Рита ещё была с кофе за ноутбуком.
Кирилл взял трубку сам. Рита слышала из кухни — не слова, только интонации. Мать говорила долго, напористо, с переливами. Кирилл отвечал коротко. Один раз повысил голос — не грубо, но твёрдо. Потом стало тихо.
Он вышел на кухню. Налил себе кофе. Сел напротив.
— Она требует, чтобы я «образумил» тебя, — сказал он.
— И?
— Я сказал, что ты в образумлении не нуждаешься.
Рита посмотрела на него. Он смотрел в чашку — немного смущённо, как человек, который сделал что-то непривычное для себя и ещё не знает, как с этим ощущением быть.
— Она обиделась? — спросила Рита.
— Очень. — Он поднял взгляд. — Сказала, что я под каблуком.
— А ты?
— А я сказал, что это лучше, чем всю жизнь под маминым.
Рита помолчала. Потом медленно кивнула. Не с восторгом, не с умилением — просто кивнула. Потому что одна фраза, даже правильная, это ещё не итог. Это только начало.
И они оба это понимали.
Через неделю Рита поехала к морю одна.
Не в тётин дом — туда теперь въехала арендующая фирма, повесила свою табличку, закрыла ворота. Но Рита остановилась в маленьком гостевом домике неподалёку, в пяти минутах ходьбы от берега, и каждое утро ходила смотреть на воду.
Море в сентябре было совсем другим, чем летом. Серо-зелёное, неспокойное, с тяжёлыми волнами и резким ветром. Туристов почти не осталось — только местные рыбаки и несколько таких же, как она, осенних странников. Рита садилась на камни, кутилась в куртку и просто смотрела.
Она думала о тёте Нине. О том, как та прожила свою жизнь — негромко, без чужого одобрения, на своих условиях. Как умела отличать настоящее от показного. Как никогда не тратила себя на тех, кто не стоил.
Я учусь, — думала Рита. Медленно, но учусь.
На третий день позвонил отец. Сказал, что записался в клинику. Голос у него был немного смущённый и немного счастливый — та редкая смесь, которая бывает у людей, когда им делают добро, а они не умеют его принимать.
— Риточка, я всё верну тебе потом, — сказал он.
— Пап, — остановила она, — не надо. Это не долг. Это просто так.
Он помолчал.
— Ты вся в Нину, — сказал наконец. — Она тоже умела — просто так.
Рита засмеялась. Тихо, сама себе — и это был первый раз за долгие дни, когда смех вышел лёгким, без усилия.
Домой она вернулась в воскресенье вечером. Кирилл встретил её у порога — немного неловко, будто не знал, как стоять. В квартире было убрано, на кухне что-то пахло — он, судя по всему, варил суп, причём варил долго и с усердием, потому что на плите остались следы нешуточной борьбы с кастрюлей.
— Поел сам? — спросила Рита, снимая куртку.
— Пытался, — признался он. — Суп получился странный. Но есть можно.
Она прошла на кухню, заглянула в кастрюлю. Суп был бледный и жидковатый, но пах вполне по-человечески.
— Нормально, — сказала она.
Они поели молча — и молчание было усталым, но не тяжёлым. Рита смотрела на тарелку и думала, что жизнь редко раскладывается аккуратно, как в кино. Не бывает момента, когда всё вдруг становится хорошо и можно выдохнуть навсегда. Бывают просто дни — один за другим. Хорошие и не очень. И важно, с кем ты в эти дни за одним столом.
Важно, кто ты сама.
За окном шумел дождь. Герань на подоконнике — та, что Рита привезла черенком от отцовских маминых цветов ещё два года назад — стояла тихо и зелено. Рита посмотрела на неё и подумала, что весной надо будет её пересадить. Горшок уже маловат.
Маленькие дела. Обычная жизнь.
Полгода спустя
Март пришёл неожиданно тёплым. Уже в середине месяца воздух стал другим — мягким, с запахом влажной земли и чего-то неуловимо живого, что бывает только в самом начале весны, когда всё ещё голое, но уже готовится.
Рита сидела на подоконнике с кофе и смотрела на улицу. Герань рядом выпустила новый побег — тонкий, упрямый, тянущийся к свету. Рита заметила его ещё вчера и почему-то обрадовалась непропорционально сильно.
Отец позвонил в десять утра — бодрый, с лёгкой одышкой от того, что поднялся по лестнице без трости.
— Представляешь, — сказал он с гордостью, — до третьего этажа и не держался.
Операция прошла в январе. Хорошо прошла, без осложнений. Врач сказал, что потянули бы ещё год — и было бы значительно хуже. Отец теперь ходил на реабилитацию трижды в неделю, жаловался на упражнения, но делал их исправно. Голос у него был живой.
Рита слушала и улыбалась.
Светлана Петровна не звонила уже два месяца. После той субботы она объявилась ещё дважды — один раз с претензиями, второй раз со слезами, — но Кирилл оба раза говорил с ней сам. Коротко и без уступок. Рита не знала, чего ему это стоило, — он не рассказывал подробно, только однажды сказал вечером, глядя в потолок: «Знаешь, это оказалось не так страшно, как я думал. Говорить ей нет».
Рита тогда не ответила. Просто взяла его за руку.
Кристина, по слухам через общих знакомых, всё-таки поехала на юг — но не в тётин дом, а к подруге, на съёмную комнату. Говорили, что устроилась на какую-то работу. Рита искренне надеялась, что это правда.
Тётин дом стоял у моря — закрытый, ухоженный, с чужой табличкой на воротах. Арендаторы платили исправно, каждый месяц, день в день. Рита иногда думала о нём — как он там, не протекает ли крыша после зимних дождей. Через пять лет она заберёт его обратно. Покрасит веранду в белый, как было при тёте. Посадит герань на подоконник.
Приедет и просто посидит у моря. Одна или не одна — это покажет время.
Она допила кофе. Поставила чашку. Посмотрела на улицу, где внизу кто-то выгуливал рыжую собаку, а та тащила хозяина к луже с таким азартом, будто лужа была главным событием дня.
Рита засмеялась тихонько.
Жизнь шла. Обычная и негромкая.
Свекровь выгнала невестку и уже привела сыну другую жену. Но когда раскрылась правда, самоуверенные гостьи потеряли дар речи.