Деньги переведёшь мне на карту — обои я уже заказала
Я стояла у плиты и помешивала кашу, когда телефон завибрировал на столешнице. На экране высветилось имя — Алина. Золовка. Я вздохнула и провела пальцем по экрану, зажав телефон между плечом и ухом, чтобы не выпускать из рук ложку.
— Алло.
— Привет, — голос Алины звучал бодро, даже слишком. Так бывало всегда, когда ей что-то было нужно. — Слушай, я чего звоню. Я обои выбрала. Красивые такие, итальянские, с золотой нитью. Ты даже не представляешь, как они смотрятся.
Я выключила газ под кастрюлей и повернулась к окну. За окном шел дождь, капли стекали по стеклу, оставляя кривые дорожки.
— Поздравляю, — сказала я осторожно. — А я тут при чем?
— Ну как это при чем? — Алина рассмеялась. — Я их уже заказала. Вернее, предоплату внесла. Десять тысяч. А остальное нужно доплатить до завтра, иначе сгорят и деньги, и скидка.
Я молчала. В груди начало медленно подниматься знакомое чувство — смесь усталости и глухого раздражения.
— И сколько стоят эти обои? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала еще до того, как она начала говорить.
— Сто двадцать тысяч, — легко, как о погоде, произнесла Алина. — Ну там еще клей, работа, но это я сама как-нибудь. А вот обои нужно выкупить. Деньги переведёшь мне на карту — обои я уже заказала.
Я медленно опустилась на табурет. Сто двадцать тысяч. Это была половина того, что мы с Сергеем отложили на замену кухни. Наш гарнитур разваливался буквально на глазах: дверцы перекосились, столешница вздулась от воды, а нижние ящики приходилось открывать ногой, потому что ручки отвалились еще в прошлом году.
— Алина, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у нас нет таких денег. Мы на кухню копим.
— Ой, ну подумаешь, кухня, — фыркнула она. — Потерпите еще пару месяцев. А у меня ремонт горит. Мне там жить стыдно, люди заходят и спрашивают, когда я уже нормальный вид квартире сделаю.
— Люди? — переспросила я. — Какие люди? Ты же одна живешь.
— Ну и что? — в ее голосе появились визгливые нотки. — Это не значит, что я должна в ободранных стенах сидеть. В общем, так. Сережа в курсе, он не против. Он сказал, что вы поможете.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Сережа сказал? — медленно повторила я.
— Да. Позвони ему, если не веришь.
Я не стала звонить. Я просто встала, прошла в комнату, где на диване лежал мой муж с планшетом в руках, и молча протянула ему телефон.
— Это Алина, — сказала я. — Говорит, ты согласился дать ей сто двадцать тысяч на обои. Это правда?
Сергей отложил планшет. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в угол, на плинтус, на что угодно, только не на меня.
— Ну а что? — пробормотал он наконец. — Она же сестра. Ей надо помочь. Она женщина одинокая, ей сложно.
— Одинокая? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Она развелась три года назад и с тех пор живет на твои деньги. И на наши деньги. Ты хоть понимаешь, что мы не можем себе позволить разбрасываться такими суммами?
— Мы же можем пока без кухни походить, — сказал он, по-прежнему избегая моего взгляда. — А у Алины обои старые совсем. Стыдно людей приглашать.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот мужчина, за которого я выходила замуж. Тот мужчина говорил, что мы справимся со всем вместе, что построим свой дом, что будем жить своей семьей. А теперь я видела перед собой человека, который готов отдать последние деньги сестре, чтобы она покрасовалась перед подругами, а его собственный ребенок продолжал носить ботинки, которые жмут.
— Сережа, — сказала я тихо, — у нас сын. У нас ипотека. У нас кухня разваливается. А ты хочешь отдать сто двадцать тысяч женщине, которая даже не работает толком.
— Она работает! — вскинулся он.
— Она сидит в салоне красоты три дня в неделю, — отрезала я. — И получает копейки. А живет так, как будто у нее муж олигарх. Только вместо мужа — ты.
Он замолчал. На его лице появилось то самое выражение, которое я ненавидела больше всего, — обиженное, как у ребенка, у которого отобрали конфету.
— Ты просто ее не любишь, — сказал он наконец.
— Я ее не обязана любить, — ответила я. — Я обязана думать о своей семье. И я не дам ей эти деньги.
В этот момент в дверь позвонили. Я знала, кто это, еще до того, как открыла. Тамара Петровна, свекровь, стояла на пороге с таким лицом, как будто пришла на похороны.
— Ну здравствуй, — сказала она, проходя мимо меня в прихожую, не снимая обуви. — Алина мне все рассказала. Ты что, совсем совесть потеряла?
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — ответила я, закрывая дверь. — Проходите. Снимайте обувь.
— Обойдусь без твоих церемоний! — рявкнула она. — Ты мне лучше скажи, почему ты отказываешься помочь дочери?
— Потому что сто двадцать тысяч — это не помощь, — сказала я спокойно. — Это половина наших накоплений. И эти накопления предназначались для нашей кухни.
— Какая кухня! — свекровь всплеснула руками. — У вас нормальная кухня! А у Алины ремонт, ей нужно жилье в порядок приводить. Она женщина, ей нужно выглядеть достойно.
— А я, выходит, не женщина? — спросила я. — Мне, выходит, не нужно?
— Ты замужем! — отрезала свекровь. — У тебя муж есть. А она одна. И вообще, это деньги Сережи. Он имеет право тратить их на сестру.
Я посмотрела на мужа. Он стоял в дверях комнаты, скрестив руки на груди, и молчал. Его мать говорила за него. Его сестра решала за него. А он просто плыл по течению.
— Деньги не Сережины, — сказала я. — Они общие. Я работаю так же, как он. Даже больше. И я не собираюсь отдавать их Алине.
— Тогда ты просто жадная, — заявила свекровь. — А я всегда говорила сыну, что ты не того сорта человек. Не семейная. Не понимаешь, что такое родня.
— Родня — это когда поддерживают друг друга, — ответила я. — А не когда одна взрослая женщина садится на шею брату и свекровь это поощряет.
Свекровь задохнулась от возмущения. Сергей наконец подал голос:
— Лена, не смей так с мамой разговаривать!
— А ты не смей раздавать наши деньги! — повернулась я к нему. — Или ты готов платить за Алинины итальянские обои, пока твой сын донашивает старые вещи?
— Это другое! — крикнул он.
— Что другое? — я шагнула к нему. — Объясни мне, что именно другое! Почему твоя сестра, взрослая дееспособная женщина, имеет право требовать с нас деньги, которые мы зарабатывали вместе? Почему твоя мать считает, что я должна отдать ей накопления? Почему вообще в этой семье считается нормальным, что Алина живет за чужой счет?
В комнате повисла тишина. Свекровь смотрела на меня с ненавистью. Сергей — с растерянностью. А я стояла и понимала, что только что впервые за много лет сказала вслух то, о чем думала каждый день.
— Ты разрушаешь семью! — выкрикнула наконец свекровь. — Сереженька, скажи ей!
— Мам, подожди, — пробормотал он.
— Что — подожди? — она подскочила к нему. — Ты мужчина или кто? Ты должен поставить ее на место!
— Мам, я сам разберусь.
— Ничего ты не разберешь! — заорала свекровь. — Она тебя под каблук загнала! Ты уже забыл, кто тебя растил, кто тебе помогал!
Я слушала этот спектакль и чувствовала, как внутри что-то медленно, но необратимо ломается. Я смотрела на мужа, который не мог сказать ни слова в мою защиту, на свекровь, которая считала меня врагом номер один, и вспоминала вчерашний вечер, когда Сергей пришел домой и сказал, что нам нужно урезать расходы на продукты, потому что денег не хватает.
— Хорошо, — произнесла я, и все замолчали. — Хорошо.
Я прошла на кухню, налила себе стакан воды, выпила медленно, чувствуя, как холодная жидкость растекается по пищеводу. Потом вернулась в комнату.
— Я дам Алине эти деньги, — сказала я.
Свекровь торжествующе поджала губы. Сергей облегченно выдохнул.
— Но с одним условием, — продолжила я. — Она напишет расписку.
— Что? — свекровь уставилась на меня, как будто я сказала что-то неприличное.
— Расписку, — повторила я. — Что взяла у меня сто двадцать тысяч рублей в долг и обязуется вернуть в течение трех месяцев.
— Какая расписка! — возмутилась свекровь. — Мы же родственники!
— Вот именно, — ответила я. — Родственники. Значит, ей не составит труда написать, что она берет деньги в долг. Если она собирается их возвращать, конечно.
— А если нет? — спросила свекровь.
— Тогда пусть берет кредит в банке, — я пожала плечами. — Там тоже проценты, но зато без расписок.
Сергей смотрел на меня так, как будто видел впервые. В его глазах было что-то похожее на уважение, смешанное со страхом.
— Лена, ну зачем усложнять? — пробормотал он.
— А я не усложняю, — ответила я. — Я упрощаю. Расписка — это гарантия, что я верну свои деньги. Это нормальная практика для нормальных людей.
— Алина обидится, — сказала свекровь.
— Алина уже обидела меня, — отрезала я. — Тем, что без спроса решила потратить мои деньги. Так что либо расписка, либо пусть забирает предоплату и катится со своими итальянскими обоями ко всем чертям.
Через час Алина сидела за нашим кухонным столом. Она была злая, как оса. Рядом стояла свекровь, поджав губы. Сергей забился в угол и делал вид, что его здесь нет.
— Я не понимаю, зачем это все, — ворчала Алина, глядя на лист бумаги. — Мы же не чужие люди.
— Именно поэтому я и хочу оформить все по-человечески, — сказала я, пододвигая к ней ручку. — Пиши: я, Алина Сергеевна Соколова, паспорт серия такая-то, номер такой-то, взяла в долг у Елены Викторовны Смирновой сто двадцать тысяч рублей наличными. Обязуюсь вернуть в течение трех месяцев с даты написания расписки.
— Наличными? — переспросила Алина. — Ты же на карту переводить будешь.
— На карту, — согласилась я. — Но в расписке напишем, что деньги получила. Это не принципиально. Главное — факт передачи и обязательство возврата.
— Ты как будто в суд на меня собралась подавать, — фыркнула Алина, но ручку взяла.
— Пиши, — повторила я.
Она писала медленно, с ненавистью выводя каждую букву. Я стояла рядом и смотрела на ее склоненную голову, на идеальную укладку, на маникюр, который стоил как половина нашей продуктовой корзины, и думала о том, что эта женщина сейчас сидит в моем доме и пишет расписку, потому что хочет, чтобы я оплатила ее обои.
— Готово, — сказала она наконец, бросая ручку на стол.
Я взяла лист, внимательно прочитала. Подпись на месте. Дата на месте. Паспортные данные на месте.
— Хорошо, — сказала я. — Сейчас переведу.
Я открыла приложение банка на телефоне, выбрала счет Алины, вбила сумму. Сто двадцать тысяч рублей. Палец завис над кнопкой «Перевести».
— Лена, — тихо позвал Сергей.
Я нажала.
— Готово, — сказала я. — Проверяй.
Алина тут же схватила телефон, уставилась в экран. Через несколько секунд на ее лице расплылась довольная улыбка.
— Спасибо, — сказала она, вставая. — Ну, я пойду тогда. Мне еще к дизайнеру заезжать.
— К дизайнеру? — переспросила я.
— Ну да, — она как ни в чем не бывало поправила сумочку на плече. — Обои-то купить мало, нужно еще интерьер правильно оформить. Ладно, пока!
И ушла. Свекровь, бросив на меня уничтожающий взгляд, поспешила за ней. В квартире стало тихо.
Я села на диван. Рядом опустился Сергей. Он молчал, глядя в пол. Я тоже молчала. Мы сидели так несколько минут, и тишина была плотной, осязаемой, как туман.
— Ты же понимаешь, — произнесла я наконец, — что она не вернет эти деньги.
— Вернет, — неуверенно ответил он.
— Нет, — я покачала головой. — Не вернет. Она считает, что это ее право — брать у тебя деньги. И твоя мать ее поддерживает.
— И что теперь? — спросил он.
Я посмотрела на него. На его растерянное лицо, на виноватые глаза, на руки, сложенные на коленях. И впервые за долгое время не почувствовала к нему ничего. Ни жалости, ни злости, ни любви. Просто пустоту.
— Не знаю, — честно ответила я. — Посмотрим.
Прошло три месяца.
За это время Алина успела сделать ремонт. Я видела фотографии в ее социальных сетях — она выкладывала каждый этап: вот рабочие снимают старые обои, вот грунтуют стены, вот наклеивают новые, с золотой нитью, которые так дорого стоили. Вот она стоит на фоне готовой стены, победно улыбаясь. Вот новая люстра. Вот новый диван. Вот подруги с бокалами шампанского.
Я смотрела на это все, сидя на нашей кухне, где нижние ящики по-прежнему открывались ногой.
Дата в расписке истекла вчера. Алина не позвонила. Я и не ждала.
На следующий день я набрала ее номер. Гудки шли долго, потом она ответила сонным голосом, как будто я разбудила ее.
— Привет. Чего так рано?
— Алина, — сказала я без предисловий, — вчера истек срок возврата долга. Будь добра, верни деньги.
— Ой, Господи, — она зевнула. — Лена, ну чего ты начинаешь? Я сейчас на мели. Ремонт все деньги съел. Отдам, когда смогу.
— В расписке написано — три месяца, — напомнила я.
— Ну и что? — в ее голосе появились те самые визгливые нотки, которые я так хорошо знала. — Я что, по-твоему, должна голодать, лишь бы тебе отдать? У меня сейчас сложный период. Мне нужно было нарастить ресницы, купить новую зимнюю куртку, еще кое-что. Деньги кончились. Подождешь.
— Алина, — сказала я, — это не просьба. Это требование. Ты подписала документ, в котором обязалась вернуть деньги.
— Ой, брось! — она рассмеялась. — Это же формальность была. Ты же не думаешь всерьез, что я собиралась возвращать? Это Сережины деньги, он их заработал. А ты просто жадная.
— Это мои деньги, — отчеканила я. — И я хочу их получить обратно.
— Ну хочешь — получай, — хмыкнула она. — Как-нибудь потом. А сейчас у меня йога через час, мне некогда с тобой препираться.
И она повесила трубку.
Вечером, когда Сергей пришел с работы, я показала ему расписку.
— Она не собирается возвращать, — сказала я. — Так и заявила.
— Ну… — он почесал затылок, — это же Алина. Отдаст со временем.
— Со временем, — повторила я. — А если нет?
— Как это — нет? — он уставился на меня. — Она же написала расписку.
— А ты как думаешь, что ей мешает просто не отдать? — спросила я. — Люди и не такое подписывают, а потом забывают. Тем более когда речь идет о родственниках.
— И что ты предлагаешь? — спросил он осторожно.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Пока ничего, — сказала я. — Просто жду.
Прошла еще неделя. Я позвонила Алине снова. Она не взяла трубку. Я написала ей сообщение — она не ответила. Тогда я позвонила свекрови.
— Тамара Петровна, — сказала я вежливо, — передайте Алине, что если она не вернет долг в течение пяти дней, я подам в суд.
— Что? — свекровь поперхнулась. — В суд? Ты совсем с ума сошла?
— Нет, — ответила я спокойно. — Просто хочу вернуть свои деньги. По закону.
— Не смей! — заорала она. — Ты не имеешь права! Это же семья!
— Алина, видимо, об этом забыла, когда решила не возвращать деньги, — сказала я. — Пять дней, Тамара Петровна. Потом — суд.
И повесила трубку, пока она не успела разразиться новой порцией воплей.
Через час приехал Сергей. Он был бледный, как полотно. Видимо, мать уже позвонила ему.
— Лена, ты что делаешь? — с порога начал он. — Ты хочешь подать на мою сестру в суд? Ты понимаешь, что будет?
— А что будет? — поинтересовалась я.
— Это же позор! — он схватился за голову. — Родственники будут судиться! Мать говорит, что у нее сердце прихватило, давление подскочило. Она всю ночь не спала.
— А я, значит, должна просто забыть про сто двадцать тысяч? — спросила я.
— Ну не судиться же! — он смотрел на меня с таким отчаянием, как будто я предлагала ограбить банк. — Можно по-человечески договориться.
— Я пыталась договориться. Алина сказала, что не отдаст, потому что это твои деньги, а я жадная. Вот и договорились.
— Алина иногда говорит не подумав, — пробормотал он.
— Алина — взрослая женщина, — отрезала я. — И она прекрасно понимает, что делает. Если она не вернет деньги добровольно, это сделает суд.
— Лена, прошу тебя, — он подошел ближе, попытался взять меня за руку. — Не надо. Ради меня. Ради семьи.
Я посмотрела на него. На человека, который три месяца назад сидел и смотрел, как его сестра выкачивает из нас деньги, и молчал. Который до сих пор не сказал ей ни одного слова против. Который теперь просит меня «не надо».
— Хорошо, — сказала я. — Я дам ей еще неделю. Ровно семь дней. Но если за это время она не вернет деньги — я подам в суд. И никто меня не остановит.
Он выдохнул, как будто я пообещала ему золотые горы.
— Спасибо. Я поговорю с ней. Обещаю.
Он поговорил. Точнее, попытался. Я знаю, потому что на следующий день мне позвонила Алина. Голос у нее был ледяной.
— Лена, — сказала она без приветствия, — что ты за цирк устроила? Пугаешь мать судом, настраиваешь против меня брата. Думаешь, это тебе поможет?
— Алина, — ответила я, — у тебя осталось шесть дней.
— Ты не получишь ни копейки! — выкрикнула она. — Поняла? Ни копейки! Ты никто в этой семье! И нечего было совать нос в наши дела!
— У тебя шесть дней, — повторила я и отключилась.
Шесть дней прошли. Деньги не поступили. Я позвонила юристу.
Это был мужчина средних лет, с усталыми глазами и повадками человека, который повидал слишком много чужих проблем. Он выслушал меня, изучил расписку, полистал выписку из банка, которую я предусмотрительно сохранила.
— Документы в порядке, — сказал он. — Расписка составлена грамотно, сумма значительная, срок возврата просрочен. Можно подавать на судебный приказ. Это упрощенная процедура, займет пару месяцев. Судебные издержки тоже взыщем с ответчицы.
— Арест счета возможен? — спросила я.
— Если будет доказано, что она уклоняется от возврата, — да. Суд может наложить обеспечительные меры. Заблокируют счета, карты. Если работает официально — будут удерживать часть зарплаты через приставов.
Я кивнула.
— Тогда начинаем.
Через три недели Алине пришла повестка в суд.
Мне позвонила свекровь. Она плакала в трубку, кричала, называла меня последними словами, грозила проклятиями. Я слушала молча, не перебивая. Потом сказала:
— В следующий раз, когда Алина решит взять чьи-то деньги, пусть думает о последствиях.
И повесила трубку.
Сергей переехал к матери. Сказал, что не может жить с женщиной, которая разрушает его семью. Я не возражала. Собрала его вещи в сумку, поставила в прихожей, закрыла дверь. Сын спросил, куда уехал папа. Я сказала, что папа уехал погостить к бабушке. Он кивнул и пошел играть в машинки.
В день судебного заседания я оделась аккуратно, собрала документы в папку и вызвала такси. По дороге смотрела в окно на город, на прохожих, спешащих по своим делам, и думала о том, что когда-то я бы и представить не могла, что окажусь в такой ситуации. Что буду судиться с сестрой мужа. Что мой брак развалится из-за обоев.
В здании суда было холодно. В коридоре уже сидела Алина. Рядом — свекровь. Сергея не было.
Алина выглядела так, как будто пришла на светское мероприятие, а не на заседание: идеальный макияж, уложенные волосы, новая куртка. Свекровь, наоборот, смотреть было страшно — красные глаза, трясущиеся руки.
Я поздоровалась и села на скамейку напротив.
— Довольна? — прошипела свекровь.
Я промолчала.
— Ты уничтожила нашу семью, — продолжала она. — Сережа теперь живет у меня, пьет успокоительное. Ребенок без отца. И все из-за твоей жадности.
— Ребенок без отца, потому что его отец предпочел сестру жене и сыну, — ответила я ровно. — А жадность здесь не моя.
— Ты еще пожалеешь! — пообещала она.
— Пожалею, — согласилась я. — Но деньги вернете.
Заседание было коротким. Судья — женщина с усталым лицом — изучила документы, выслушала стороны. Алина пыталась юлить: говорила, что не понимала, что подписывает, что думала, это подарок, что семья не может так поступать. Судья слушала, кивала, а потом задала один-единственный вопрос:
— Расписку вы писали собственноручно?
Алина замялась.
— Ну да, но…
— И подпись ваша?
— Да, но…
— И паспортные данные ваши?
— Да, но я думала…
— Значит, вы понимали, что берете деньги в долг, — судья закрыла папку. — Решение будет вынесено в течение пяти дней. Заседание окончено.
Алина выскочила из зала, хлопнув дверью. Свекровь засеменила следом. Я осталась сидеть еще минуту, глядя на пустой стол судьи. Потом встала, поправила пальто и вышла.
Через пять дней решение было вынесено: взыскать с Алины Сергеевны Соколовой в пользу Елены Викторовны Смирновой сумму долга в размере ста двадцати тысяч рублей, а также судебные издержки и государственную пошлину. Итого — сто тридцать четыре тысячи рублей.
Еще через две недели счета Алины были арестованы.
Мне позвонила она сама. Голос был уже не визгливый, а какой-то надтреснутый, испуганный.
— Лена, — сказала она, — ты можешь отозвать судебное решение?
— Зачем? — спросила я.
— Потому что у меня все счета заблокированы! Я не могу заплатить за квартиру, за телефон, вообще ни за что!
— А я не могу купить сыну новую обувь, потому что отдала тебе сто двадцать тысяч, — ответила я. — Но тебе же было все равно.
— Я верну деньги! — быстро заговорила она. — Частями! Каждый месяц по десять тысяч! Только сними арест!
— Суд уже вынес решение, — сказала я. — Арест будет действовать, пока долг не будет погашен полностью. Таков закон.
— Это несправедливо! — закричала она.
— Справедливость — это когда человек возвращает то, что взял, — ответила я. — Или когда человек не берет чужое без спроса.
Она бросила трубку.
Через несколько дней я подала на развод. Сергей приехал забирать оставшиеся вещи. Выглядел он плохо — осунувшийся, с темными кругами под глазами. Сын бросился к нему, обнял за ноги, спросил, когда папа вернется домой. Сергей посмотрел на меня. Я отвела взгляд.
— Лена, — начал он, — может, еще не поздно? Может, попробуем?
— Поздно, — ответила я. — Ты выбрал свою сестру. Ты выбрал свою мать. А мы с сыном остались одни. И знаешь что? Нам хорошо вдвоем.
— Я не выбирал! — он повысил голос. — Ты сама все устроила! Ты не оставила мне выбора!
— Выбор был, — сказала я тихо. — Ты мог встать на мою сторону, когда твоя сестра потребовала деньги. Ты мог поддержать меня, когда твоя мать называла меня жадной. Ты мог хотя бы не бросать нас, когда я попыталась вернуть то, что принадлежит нашей семье. Но ты ничего этого не сделал. Так что выбор был. Ты просто выбрал не нас.
Он стоял в прихожей, сжимая в руке ручку чемодана, и молчал. В его глазах была обида. Искренняя, детская обида человека, который считал, что он ни в чем не виноват, а вокруг одни враги.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала бояться.
Развод оформили быстро. Раздел имущества прошел мирно: квартира осталась мне, потому что я внесла большую часть средств на первоначальный взнос и могла это доказать. Ипотеку я переоформила на себя. Сергей съехал к матери окончательно.
Деньги от Алины начали поступать через два месяца после суда. Сначала частями — судебные приставы удерживали часть ее зарплаты. Потом она устроилась на другую работу, неофициальную, но на счетах уже скопилась небольшая сумма, которую я получила одним переводом. Остаток долга сокращался медленно, но верно.
Прошло полгода.
За это время я успела поменять работу. Новая зарплата была выше, график удобнее. Сын пошел в подготовительный класс, я записала его в бассейн. Мы перестали считать каждую копейку, но по-прежнему жили скромно. Обои на кухне я не меняла — они были старые, выцветшие, но стены хотя бы не просвечивали.
Иногда я видела Алину в городе. Первый раз — в торговом центре, она стояла в очереди в примерочную с ворохом вещей. Увидела меня, отвернулась. Второй раз — в автобусе, сидела у окна, уткнувшись в телефон. Я узнала куртку — ту самую, новую, которую она купила на мои деньги. Больше я не смотрела.
Однажды мне позвонила свекровь. Голос был усталый, не злой.
— Лена, — сказала она, — можно я приеду внука повидать?
— Приезжайте, — ответила я. — В субботу, если удобно.
Она приехала. Сидела в комнате, смотрела на Сережу, который рассказывал ей про свои занятия, про новых друзей, про то, как они с мамой ездили в аквапарк. Слушала, кивала. Потом пила чай на кухне и вдруг сказала:
— Алина продала квартиру.
Я поставила чашку на стол.
— Зачем?
— Долги, — свекровь пожала плечами. — Кредиты на ремонт, проценты. Плюс тебе надо было возвращать. Она не справилась. Переехала ко мне. Теперь живем втроем: я, Сережа и она.
— И как? — спросила я.
— Сложно, — призналась свекровь. — Она все время скандалит. Говорит, что это ты виновата. Что ты разрушила ее жизнь.
— Это она разрушила свою жизнь, — ответила я. — Я лишь попросила вернуть то, что она взяла.
Свекровь допила чай, поставила чашку в раковину.
— Может, ты и права, — сказала она неожиданно. — Только нам от этого не легче.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь, постояла в прихожей, глядя на себя в зеркало. На меня смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Женщина, которая прошла через скандалы, предательство, суды, но сумела сохранить себя и своего ребенка.
Через месяц я получила от Алины последний перевод. Стоя в очереди в супермаркете, я открыла приложение банка, увидела сумму и улыбнулась. Долг был полностью погашен. Все сто тридцать четыре тысячи рублей вернулись на мой счет.
Вечером того же дня я сидела на кухне и листала каталог кухонных гарнитуров. Новая кухня была мечтой — светлая, с удобными шкафами, с выдвижными ящиками, которые не нужно открывать ногой. Я смотрела на фотографии и представляла, как буду готовить там для сына, как мы будем завтракать по утрам, как на новую столешницу можно будет ставить горячее без страха, что она вздуется.
— Мам, а почему папа не живет с нами? — спросил сын, отрываясь от тетрадки.
Я подумала мгновение.
— Потому что папа выбрал другую жизнь, — ответила я. — Но ты всегда можешь с ним видеться. Он тебя любит.
— А ты его любишь?
Я помолчала.
— Уже нет. Но это не страшно. Главное, что я люблю тебя.
Он кивнул и вернулся к своим палочкам и крючочкам.
Я посмотрела на него, на его склоненную голову, на маленькие пальцы, сжимающие карандаш, и подумала, что все было не зря. Все эти скандалы, суды, разводы — все это было ради него. Ради того, чтобы он рос в мире, где справедливость существует. Где человек, взявший чужое, возвращает его. Где мама не боится постоять за себя.
Где обои стоят ровно столько, сколько они стоят, а не сто двадцать тысяч плюс разрушенные отношения.
Я открыла каталог на нужной странице, нашла телефон салона и набрала номер.
— Здравствуйте, — сказала я. — Хочу заказать кухню. Да, знаю, что это долго. Ничего, я подожду. Главное — чтобы ящики открывались нормально.
В трубке засмеялись. Я тоже улыбнулась. Впереди была новая жизнь, новый ремонт и новые обои. Только теперь я выбирала их сама. И деньги переводила только за то, что действительно было нужно.
— Это моя родня, они поживут тут, — заявил муж. Через час я выставила их вещи в подъезд и поменяла замки.