Пакеты стояли в коридоре так, что дверь открылась наполовину. Я протиснулась боком, с рулоном жалюзи под мышкой и двумя пачками бумаги, и рулон зацепился за вешалку.
— Ой, Наталья Сергеевна, я думала, вы позже, — Вика вышла из кухни с телефоном в руке. — Сейчас уберу, я разбираю.
Я поставила бумагу на тумбу. В верхнем пакете лежали творожки, четыре штуки, и большая упаковка кофе в зёрнах. Кофе в зёрнах у нас никто не пьёт, кроме Вики: у неё своя кофеварка, свадебный подарок её тёти.
— Это откуда?
— Доставка. Я оформила, у вас же подписка, там бесплатно от тысячи.
— С моей карты?
— Ну да, она же привязана. Там всё автоматом нажимается, я даже не выбираю. — Вика присела на корточки и стала перекладывать йогурты в холодильник. — Тысяча восемьсот сорок вышло. Артём вечером скинет.
Карту я ей продиктовала сама. В январе, когда лежала с температурой тридцать девять и не могла встать, а маме в Заречье нужно было завезти таблетки. Продиктовала номер, срок и три цифры с обратной стороны, и потом ещё сказала спасибо. Вика тогда съездила, привезла, поставила мне на тумбочку чай с лимоном. Всё это было. Я это помню.
Вечером Артём ничего не скинул. Я не напомнила.
Мне пятьдесят два года, и последние два я честно училась не быть той свекровью, про которую рассказывают на работе в учительской. Не считать чужие покупки. Не заглядывать в чужую комнату. Не спрашивать, во сколько пришли. У меня в школе четыреста тридцать детей, тридцать восемь учителей и один завхоз, и я целый день говорю людям, что им делать. Дома мне хотелось молчать. Я думала, это и есть мудрость.
***
Двадцать второе июля, приёмка ещё не началась, но я уже сидела в кабинете со сметами. Жалюзи в четвёртый кабинет, краска для рекреации, шестнадцать крючков в раздевалку начальной школы. Калькулятор у меня старый, с залипающей кнопкой «плюс», надо бить дважды.
Телефон дёрнулся: списание пятьсот девяносто девять. Через минуту — триста сорок девять. Ещё через две — двести девяносто девять.
Я открыла в приложении банка тот раздел, куда обычно не заглядывала. Регулярные платежи. Их было семь.
Кино — пятьсот девяносто девять. Музыка — триста сорок девять. Подписка магазина — двести девяносто девять. Доставка — сто девяносто девять. Хранилище для фотографий — сто сорок девять. Приложение с тренировками — семьсот девяносто девять. И ещё одно, названия которого я не поняла, — сто девяносто.
Я взяла лист сметы, перевернула его чистой стороной и сложила столбиком, как складываю часы по тарификации. Две тысячи триста девяносто четыре в месяц.
Вечером я дождалась, пока оба сядут ужинать, и положила этот лист на стол между солонкой и хлебницей.
— Вика, посмотри. Это то, что уходит с моей карты каждый месяц.
Она наклонилась, повела пальцем по строчкам.
— А, ну кино — это же общее, мы все смотрим. Музыка — Артём слушает в машине.
— Я не слушаю, — сказал Артём, не поднимая головы от тарелки.
— Ну там семейный тариф, какая разница. Тренировки я вообще не открываю, я их отключу. Честно, завтра отключу.
— Отключи сегодня.
— Наталья Сергеевна, ну сегодня я уже в кровати практически. — Она улыбнулась. — Завтра с утра, первым делом.
— Мам, — Артём собрал пальцем крошки со стола в кучку, — ну ты чего из-за трёхсот рублей.
— Из-за двух тысяч четырёхсот.
Он ссыпал крошки в ладонь, встал и понёс их в мусорное ведро. Больше в тот вечер он ничего не сказал.
Через три дня я проверила. Тренировки списались снова.
***
Четвёртого августа приехала Ирина Львовна, Викина мама. Она приезжает раз в месяц, привозит банку домашних огурцов и коробку зефира, и мы всегда сидим на кухне долго, потому что Ирина Львовна умеет рассказывать про свою поликлинику так, что смешно.
Я запекла курицу с картошкой и сделала салат, который Артём ест с детства. Вика накрыла на стол и поставила свою кофеварку на середину, чтобы всем было видно.
— Наташ, ты худеешь, что ли? — спросила Ирина Львовна.
— Август. У меня приёмка через три недели.
— Это когда комиссия ходит?
— Комиссия, пожарные, лаборатория воды. Я вчера полдня мерила окна рулеткой.
— Наталья Сергеевна у нас копейки не считает, — сказала Вика и потянулась за хлебом. — Ей проще самой купить, чем ждать.
Она сказала это легко, между делом, не глядя на меня, — так говорят про погоду.
Я поставила ложку в салатник.
— Считаю. У меня работа такая — считать.
— Ой, я же любя.
— Вика, — сказала Ирина Львовна.
— Что «Вика»? Я комплимент сделала вообще-то.
Артём отодвинул стул и пошёл ставить чайник, хотя чайник уже стоял на плите и был горячий. Он взял его, подержал в руке, поставил обратно и открыл шкаф, где у нас чашки. Стоял и выбирал чашку. Их там четыре, все одинаковые.
Дальше Ирина Львовна рассказывала про новую регистратуру, и мы смеялись, и зефир был съеден весь.
Когда её проводили, Артём вышел ко мне на кухню.
— Мам, ну зачем ты при Ирине Львовне.
— А она при ком?
Он потёр шею и ушёл в комнату.
Два дня Вика со мной здоровалась, но не разговаривала. Готовила на двоих: сковородка на плите, две тарелки, две вилки. Сковородку я мыла в одиннадцать вечера, потому что не могу лечь, когда в раковине стоит грязная посуда, — это моё, тут мне себя не переделать.
На третий день я села с телефоном и отключила две подписки: тренировки и хранилище фотографий. Больше ничего не трогала.
Вика узнала к вечеру.
— Вы зашли в мой аккаунт?
— Аккаунт мой. Он на мою почту.
— Там мои фотографии были!
— Они никуда не делись, они в телефоне. Заведи своё хранилище, оно сто сорок девять рублей.
Она посмотрела на меня так, будто я забрала у неё что-то, что лежало в её сумке.
***
Двенадцатого августа за ужином Вика была весёлая.
— Я записалась! На курс по бровям, полное обучение, с моделями. Меня Ленка уговорила, у неё уже клиентки очередями.
— Молодец, — сказал Артём.
— Сколько стоит? — спросила я.
— Ой, там нормально всё, оплата частями. По чуть-чуть каждый месяц, вообще не чувствуется.
— Каждый месяц с какой карты?
Вика подцепила огурец.
— Ну с той, которая привязана. Там просто кнопку нажимаешь, и всё.
— Вика. — Я положила вилку. — До пятницы переоформи оплату на свою карту.
— Да-да, конечно. Мне просто в приложении надо будет заново всё вбивать.
— До пятницы.
— Я поняла, Наталья Сергеевна.
Артём ел молча. Потом взял телефон и стал листать что-то, держа его под столом.
***
Двадцать четвёртого августа у нас была приёмная комиссия. Прошли всё: спортзал, столовую, кабинет химии с новыми жалюзи. Подписали акт в половине пятого. Мы с Любовью Петровной, завхозом, поехали ко мне в район, потому что ей нужно было в строительный за плинтусом, а мне — в аптеку у дома: маме заканчивались таблетки от давления, я обещала завезти в выходные.
Стоим в очереди, я держу коробку, Любовь Петровна рядом с пакетом плинтуса.
— Тысяча триста сорок, — сказала аптекарша.
Я приложила карту. Экран терминала подумал и показал отказ.
— Может, сеть. Давайте ещё раз.
Ещё раз. Отказ.
За мной стояли трое: женщина с ребёнком и двое мужчин. Ребёнок дёргал мать за руку и просил витаминки в виде мишек. Я открыла кошелёк: тысяча одной бумажкой и мелочь.
— У меня наличными не хватает трёхсот.
— Наталья Сергеевна, у меня есть. — Любовь Петровна уже доставала кошелёк. — Да господи, что вы.
Она положила на блюдце пятьсот рублей и забрала сдачу.
В машине я открыла приложение банка. Утром, в шесть двадцать, ушло пять тысяч девятьсот девяносто. Первый платёж за курс по бровям.
— Всё нормально? — спросила Любовь Петровна.
— Всё нормально. Я вам завтра отдам.
— Да когда-нибудь.
Она не сказала больше ни слова, и это было хуже всего. Завтра у нас педсовет, тридцать восемь человек, и я буду стоять перед ними и говорить про качество образования, а она будет сидеть в третьем ряду и знать, что у директора школы в аптеке не прошла карта.
***
Дома я разулась, повесила сумку и пошла на кухню. Вика мешала что-то в миске.
— Сегодня в аптеке моя карта не прошла.
— Ой. Банк, наверное, глючит.
— Утром списался твой курс. Пять тысяч девятьсот девяносто.
Она перестала мешать.
— Так я думала, спишут в сентябре. Мне в чате писали, что первый платёж через месяц.
— Ты должна была перевести оплату на свою карту до пятницы.
— Наталья Сергеевна, ну я закрутилась. — Она положила ложку. — И вообще, вы бы мне позвонили из аптеки, я бы перевела. Вы же не будете из-за трёхсот рублей на весь дом.
Артём стоял в дверях. Он послушал, взял из холодильника бутылку воды и вышел на балкон.
Я села за стол и просидела до половины первого ночи.
Взяла лист бумаги, тот же самый, со сметой на обороте, и написала месяцы: ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август. Напротив каждого — две тысячи триста девяносто четыре. Вычла то, что успела отключить сама. Прибавила курс за июль и август. Пересчитала дважды, потому что кнопка «плюс» залипает.
Тридцать пять тысяч девятьсот двадцать.
Столько же стоили жалюзи в кабинет химии, краска в рекреацию и шестнадцать крючков в раздевалку начальной школы. Плюс-минус.
Потом я открыла приложение банка и стала убирать карту оттуда, где она стояла. Кино. Музыка. Магазин. Доставка. Курс. Ещё одно, с непонятным названием, — оказалось, приложение для записи клиенток. Семь мест, я проверила каждое дважды. Поменяла пароль от почты. Нажала «перевыпустить карту» и выбрала доставку в отделение.
Старую карту я разрезала утром, канцелярскими ножницами из кабинета, теми, которыми режу ленту на линейке. Три раза поперёк, чтобы номер не читался.
***
Неделю ничего не происходило.
Двадцать шестого мы красили рекреацию. Двадцать восьмого привезли учебники, и я сама таскала пачки, потому что грузчик приехал один. Тридцатого расставляли цветы в горшках вдоль лестницы и репетировали с первоклассниками, как идти парами.
Дома было тихо. Один раз Вика сказала, что кино не грузится, и Артём полчаса перезагружал роутер. Один раз она заказала доставку и оплатила своей — я видела курьера в коридоре, но пакет был один, маленький.
Меня никто ни о чём не спросил.
***
Первого сентября в восемь сорок я стояла в вестибюле со списком первоклассников. Двадцать девять фамилий, у троих родители просили посадить рядом с конкретным ребёнком. В другой руке — связка ключей от актового зала и запасного выхода.
Телефон зазвонил. Вика.
— Наталья Сергеевна, вы что сделали?!
Я отошла к гардеробу.
— Говори тише.
— Я не могу тише! У меня доступ к курсу закрыли! Мне написали, что оплата не прошла и я вылетаю из группы! У меня заказ завис, мне вчера мама звонила, она кино не может включить!
— Я убрала свою карту из твоих подписок. Двадцать четвёртого вечером.
— Вы её заблокировали?!
— Я её перевыпустила. Той карты больше нет.
— Вы могли предупредить!
— Я говорила четыре раза. В июле, когда положила тебе список на стол. В августе, когда просила отключить тренировки. При твоей маме. И в понедельник, про пятницу.
— Это разговоры! А это курс! Там почти шесть тысяч, вы понимаете вообще?!
— Шесть тысяч. — Мимо прошла Любовь Петровна с рулоном красной ленты, и я кивнула ей. — А я думала, копейки.
В трубке стало тихо на секунду.
— Вы специально к первому сентября подгадали, да? Чтобы мне побольнее?
— Я всё сделала двадцать четвёртого. Ты неделю не замечала, что платишь не ты.
— Артём вечером с вами поговорит.
— Пусть поговорит. У меня линейка в девять.
Я убрала телефон в карман пиджака. Первоклассники уже строились у окна, самый маленький, Тимофей Р., держал букет гладиолусов выше своей головы и не видел, куда идти. Я взяла у него букет и повела его в пару к девочке в белых бантах.
***
Вечером на кухне горел свет. Артём сидел за столом с телефоном, Вика стояла у окна.
— Сколько это выходит в месяц? — спросил он.
— Ну две с чем-то.
— Две тысячи триста девяносто четыре. — Он показал ей экран. — Я посчитал. Плюс твой курс — почти восемь с половиной.
— Ты на её стороне?
— Я на том, что мы это не потянем с моей одной. — Он положил телефон на стол экраном вверх и посмотрел на неё. — Или курс на паузу до Нового года, или я беру субботы в сервисе. Выбирай сегодня, мне завтра график сдавать.
— Я думала, ты меня поддержишь.
— Я и поддерживаю. Я субботы беру.
Вика заплакала и ушла в комнату. Артём остался сидеть.
— Мам, — сказал он мне в спину, — ты мне тоже могла сказать. Про две тысячи.
— Я говорила. Ты тогда крошки со стола собирал.
Он не ответил. Потом встал и вымыл за собой чашку.
***
Ирина Львовна позвонила в четверг.
— Наташ, ну можно же было по-человечески. Позвонить, сказать: Вика, с сегодняшнего числа плати сама. Она девочка молодая, она растерялась.
— Ирина Львовна, я говорила ей четыре раза.
— Ну она же не со зла. — Она вздохнула. — И ещё эта история с кино. Она мне на день рождения подписку подарила, я всем в поликлинике хвасталась, что дочь такая внимательная. А теперь пишет: мама, отключилось, я разберусь.
Я стояла у окна в кабинете и смотрела, как дети идут через двор с продлёнки.
— Это была моя подписка. Пятьсот девяносто девять рублей в месяц с моей карты.
В трубке молчали долго.
— Я не знала, — сказала Ирина Львовна.
— Я поняла.
— Всё равно, Наташ. Предупредить надо было.
***
К концу сентября жизнь встала на другие рельсы.
Доставку теперь заказывают раз в неделю, по субботам, и оплачивает Артём со своей. Кино отключили совсем: Вика посмотрела на цену и сказала, что за такие деньги можно и с рекламой. Кофе в зёрнах она покупает сама, в том магазине, где дешевле, и приносит в рюкзаке.
Со мной она вежлива. Здоровается, спрашивает, как приёмка. Один раз оставила мне на плите котлеты и подписала бумажку: «Наталья Сергеевна, это вам». Я съела и сказала спасибо. Мы обе понимаем, что это не мир, а расписание, и обеим так спокойнее.
Тридцатого числа, вечером, пришло уведомление. Перевод от Артёма — тысяча двести рублей. В комментарии: «за август, остальное потом».
Я посмотрела на экран, вспомнила пакеты в коридоре и творожки, которых никто не заказывал, и написала одно слово: «Взяла».
В коридоре стояли два пакета из магазина. Оба он принёс сам, на руках, от остановки.
— Твое место у порога. Без меня ты — ноль, пыль под моими ногами — кричал сын на мать