— Дашунь, ты только не пугайся!
Славик стоял на площадке с двумя чемоданами, спортивной сумкой и переноской, в которой спал годовалый Марк. За его спиной топталась Лиля с пакетами и виновато улыбалась.
— Мы ненадолго, — сказал Славик. — Пока не построимся. Крышу закроем и всё, съедем.
Даша стояла в дверях в домашней футболке, с иголками в подушечке на запястье — она как раз подшивала заказ, платье к субботе. За её спиной из кухни выглянул Костя, и по его лицу — виноватому, но не удивлённому — она поняла всё сразу.
— Кость, — сказала она ровно. — Ты знал?
— Дашунь, ну а куда им? — Костя развёл руками. — У них съём закончился, деньги все в стройку ушли. Брат же!
— Мы правда ненадолго! — вступилась Лиля. — Месяца на два, максимум на три.
Марк в переноске завозился и заплакал. Спорить в подъезде при плачущем ребёнке было невозможно, и Даша это понимала. Все понимали.
— Проходите, — сказала она и посторонилась.
Чемоданы внесли в комнату сына. Никиту, которому было десять, переселили в зал на диван — «на пару месяцев, потерпишь, ты же мужик». А швейный стол Даши, тот самый, у окна, где свет ложился ровно и она восемь лет шила на заказ, Костя вынес на балкон.
— Ну а что делать, Дашунь, — сказал он бодро. — Кроватку-то куда-то ставить надо.
Даша посмотрела, как её машинка стоит на балконе, накрытая пакетом от пыли, и промолчала.
***
Первый месяц был почти нормальным.
Лиля пекла шарлотку, Славик чинил кран и повесил в ванной новую полку, Марк смешно топал по коридору. Даша шила по ночам на кухонном столе — неудобно, свет жёлтый, но терпимо. Она правда думала, что два месяца — это два месяца.
На третий месяц Славик перестал говорить про крышу.
— Славик, как там стройка? — спрашивала Даша за ужином.
— Да нормально всё! — отвечал он бодро. — Погода вот подвела, раствор не встаёт. Как потеплеет — рванём.
Потеплело в апреле. Стройка не рванула.
Быт тем временем притёрся, и это было хуже всего.
Утро начиналось в семь с очереди под дверью ванной: пятеро на один санузел, и каждый почему-то именно сейчас.
— Слав, ты долго?
— Пять минут!
— Ты десять минут назад сказал пять.
— Дашунь, ну я же не специально!
Никита выходил в коридор с зубной щёткой в руке, вставал за отцом и молча ждал. Он вообще стал молчаливым в эти месяцы, как будто решил, что раз взрослые договорились считать всё нормальным, то и ему положено. В школу он стал опаздывать. Уроки делал на подоконнике в кухне, потому что в зале с восьми вечера включали сериал.
— Мам, а можно я у Ромки уроки буду делать? — спросил он как-то. — У него стол есть.
Даша тогда ответила «конечно, сынок» и потом полночи лежала с открытыми глазами, потому что фраза «у него стол есть» звучала в голове снова и снова, как капающий кран. Продукты в холодильнике заканчивались вдвое быстрее, а покупала их по-прежнему Даша: Лиля искренне забывала, а Славик разводил руками — «деньги в стройке, ты же знаешь».
За квартиру платили тоже они с Костей. Про это вслух вообще не говорили, как будто счета приходили сами по себе, из воздуха.
— Кость, поговори с ним, — попросила Даша в мае.
— О чём?
— О сроках. Хотя бы примерных.
— Дашунь, ну неудобно! — Костя поморщился. — Он же не чужой. Обидится ещё, скажет, выгоняем.
— Мы не выгоняем. Мы спрашиваем.
— Вот сама и спроси, если такая смелая.
И Даша спросила, в июне, спокойно, за чаем. Славик сначала отшутился, потом обиделся всерьёз:
— Даш, ну вы что, считаете, сколько мы у вас едим? Так вы скажите прямо!
— Я не про еду, Слав. Я про то, что моему сыну негде делать уроки.
— Ну так пусть в комнату идёт!
— В комнате Марк спит. Ты забыл?
Славик замолчал. Он и правда забыл — не со зла, а потому, что человек быстро перестаёт замечать неудобство, которое достаётся не ему.
Ночью Даша слышала, как за стенкой они с Лилей ссорятся шёпотом. И ей стало почти стыдно ровно до утра.
Славик, если честно, не был приживалой.
Он вставал в шесть, работал в бригаде на отделке, приходил серый от усталости. Дом свой он начал строить с азартом, вложил всё, что было, и упёрся в то, во что упираются все: деньги на стройку закончилась на середине. Стены стоят, крыши нет, денег нет, и каждый месяц отсрочки казался ему временным.
Он честно собирался съехать. Просто «съехать» стоило денег: залог, первый месяц, перевозка. Денег не было — и жизнь у брата незаметно превратилась из аварийного варианта в самый удобный.
Как-то ночью, когда все уже спали, он сказал Даше на кухне:
— Ты не думай, я считаю дни. Мне самому тошно.
— Так давай посчитаем вместе, — предложила Даша, и прозвучало это по-деловому, без упрёка и без жалости. — Сколько нужно, чтобы закрыть крышу?
Славик посмотрел в стол.
— Много, Даш. Не сейчас.
— А если по частям? Половину — на аренду, половину — на крышу?
— Не потяну! — сказал он резче, чем хотел, и вышел курить на балкон. К её накрытой пакетом машинке.
А потом в июле у подъезда появилась машина.
Не новая, конечно, но крепкая, синяя, с блестящими дисками. Даша возвращалась с рынка и увидела, как Славик протирает капот тряпочкой с тем самым выражением лица, с каким мужчины смотрят на технику.
— Твоя? — спросила Даша.
— Ага! — Славик расплылся. — Взял по случаю, у мужика с работы. Дёшево отдал, представляешь?
Даша поставила сумки на асфальт.
— Слав. А крыша?
Улыбка с его лица сползла не сразу — секунды две она ещё держалась по инерции.
— Так это ж… это ж на работу ездить. Без машины никак, объекты далеко.
— Понятно, — сказала Даша.
Она поднялась домой, поставила чайник и села. Руки почему-то дрожали, хотя злости не было — было что-то другое, тяжёлое и ясное.
А вечером она услышала Лилю.
Дверь на кухню была прикрыта неплотно, Лиля говорила по телефону подруге не таясь, потому что была уверена, что Даша в комнате.
— Да не, ну какой съём! — весело говорила Лиля. — Ты чего, мы тут спокойно ещё год просидим. Дашка не выгонит, она интеллигентная, ей неудобно. Мы вон и машину взяли! А что, а нечего было столько лет одним в трёшке жить, зажрались!
Даша стояла в коридоре и очень отчётливо, до мелочи, чувствовала: подушечка с иголками на запястье, запах чужого молочного детского крема в её квартире, дальний гул чужого сериала из её зала. И почему-то не было ни слёз, ни крика.
Была тишина, после которой люди принимают решения.
Она дождалась вечера и рассказала Косте слово в слово, без своих оценок.
— Да ляпнула не подумав, — сказал Костя. — Лилька вообще болтушка, ты же знаешь.
— Костя. — Даша посмотрела на мужа, и голос её прозвучал очень спокойно, а от этого спокойствия ему стало не по себе. — Она сказала «зажрались». Про нашу с тобой квартиру. Про которую мы восемь лет платили.
Костя открыл рот. Закрыл. Потом сказал только:
— Делай, как считаешь нужным. Я не полезу.
Это было максимумом, на который он был способен, и Даше этого хватило.
***
Утром Даша поставила на кухонный стол чашки и позвала всех троих. Костю в том числе.
— Сядьте, пожалуйста. Разговор на пять минут.
Она положила перед ними лист бумаги. Обычный, из Никитиной тетради в клетку, исписанный ровным почерком.
— Что это? — насторожился Славик.
— Правила. Читаю вслух. Первое: вы съезжаете первого сентября. Это через полтора месяца, я специально считала, потому что успеете снять что-нибудь. Второе: до первого сентября вы платите половину коммуналки и покупаете продукты через раз. Третье: после восьми вечера зал — Никитин, у него уроки и сон. Четвёртое: мой швейный стол сегодня возвращается в комнату к окну. Если кроватке от этого тесно, значит, тесно.
За столом стало очень тихо.
— Даш, ты серьёзно?! — Лиля вспыхнула. — Мы же семья! С ребёнком на улицу!
— Не на улицу, Лиль. На съёмную квартиру, как все. И не сегодня, а через полтора месяца.
— Дашунь, может, не надо так резко… — начал Костя.
— Кость. — Даша повернулась к мужу, и голос её впервые за все эти месяцы стал жёстким. — Ты полгода говорил «неудобно». Мне тоже неудобно. Мне неудобно, что мой сын делает уроки на подоконнике. Что я работаю ночью на кухне. Что я оплачиваю чужую машину коммуналкой. Всё, я больше не могу быть удобной.
Славик молчал, разглядывая лист.
— Тут ещё внизу, — тихо сказал он. — Место для подписей.
— Да. Чтобы потом никто не говорил, что не понял.
Он взял ручку. Подержал её, посмотрел на Лилю, та отвернулась. И расписался.
— Правильно всё, — сказал Славик глухо. — Дашка, ты извини. Я как-то… привык, что ли. Не заметил.
***
Съехали они двадцать восьмого августа, на три дня раньше срока, что почему-то тронуло Дашу больше всего.
Сняли однушку в соседнем районе. Машину Славик через месяц продал и вложил в крышу сам, никто не просил. Стройка сдвинулась: осенью появились стропила, к зиме — кровля.
Лиля с Дашей не разговаривали до Нового года. Потом Лиля позвонила первая — попросить выкройку для детского комбинезона, и разговор получился неловкий, но живой.
А в мае Славик позвал их на новоселье. Дом был ещё сырой, пахло досками и краской, и посреди пустой комнаты стоял накрытый стол из двух козел и фанеры.
— Первый тост — Дашке, — объявил Славик, подняв стакан. — За тот листочек в клеточку. Если б не он, мы б у вас до пенсии сидели, честное слово!
Все засмеялись, а Лиля почему-то шмыгнула носом и полезла обниматься.
Домой Даша с Костей ехали молча.
— Слушай, — сказал Костя уже у подъезда. — А я ведь тогда, летом, злился на тебя. Думал, жёсткая ты.
— Знаю.
— А сейчас думаю, что ты нам всем тогда одолжение сделала. И им, и нам.
Даша не ответила. Она думала о другом: как поднимется сейчас домой, где Никита спит в своей комнате, а у окна на своём месте стоит швейная машинка, и утренний свет ложится на неё ровно, как раньше.
Восемь лет она шила у этого окна. Семь месяцев подряд на кухне, ночами, при жёлтой лампе.
Больше этого не будет.
Не только бензобаки: что за странные бочки устанавливали на корме Т-34