– Перепиши дом на сестру, – сказал муж. Я собрала ему две сумки

– Мы тут скважину пробили, – говорил он сестре. – Сто шестьдесят тысяч. Зато вода круглый год, хоть в январе приезжай.

Мы.

Я вытерла руки о фартук и садиться не стала.

– Не мы, – сказала я. – Я.

На веранде стало тихо. Даша перестала жевать и посмотрела на мать.

– Тома, – сказал Гена вполголоса. – Ну зачем при детях.

– А я ничего плохого не говорю. Скважину оплатила я, договор на меня, мастеров искала я. Пусть Люся знает, к кому идти, если насос встанет.

– Ой. А дешевле нельзя было? – спросила Люся.

– Дешевле – это опять колонка и вёдра.

Гена поставил стакан донышком на клеёнку, аккуратно, будто ставил точку.

Мамина квартира в райцентре продалась в двенадцатом году, через полгода после похорон, как положено. Все эти деньги ушли сюда – в шесть соток и щитовой дом с провалившимся крыльцом. Свои я добавила сверху.

Вечер был тихий и тёплый, из тех, когда сад ничего не просит. За столом сидели все наши: свекровь во главе, Люся с детьми, Гена сбоку от матери.

– Пирог с чем? – спросила Даша.

– Со сливой. С той, что у забора.

– Она кислая!

– А в пироге сладкая, – сказала я и отрезала ей первый кусок.

Артём тыкал в телефон и жевал одновременно. Люся сидела в моей кофте: своя оказалась тонкая, к вечеру потянуло от реки.

Свекровь отодвинула тарелку и заговорила о том, что раньше жили без всяких скважин, носили с колодца, и никто не жаловался, и здоровье было другое.

– Мам, ну сейчас время другое! – сказала Люся.

– Время другое, а бабы те же. – Зоя Марковна повернулась ко мне. – Тамара, у тебя варенье прошлогоднее осталось? Я Ритке две банки обещала.

– В подполе. Возьмите.

– Возьму.

Она всегда так спрашивала: уже решив.

Я ушла на кухню за вторым чайником. Плита у меня старая, две конфорки из четырёх, я к ней давно приноровилась. Из окна была видна веранда: все сидят, все едят, никто и не обернулся.

Когда я вернулась с чайником, Гена наливал компот и рассказывал, как поднимали участок: как заваливали яму под фундамент, как возили щебень мешками в багажнике, как первый год жили в вагончике без света. Рассказывал он складно, с паузами в нужных местах. И в его рассказе всё это делали мы.

– Ген, ты в первое лето приезжал два раза, – сказала я.

– Три.

– Пусть три.

– Тамара, ну что ты за человек! – сказала свекровь. – Мужику при сестре слова сказать не даёшь.

– Пусть говорит. Я же не мешаю.

– Мешаешь. Ты каждое слово взвешиваешь, как в аптеке.

Артём поднял голову от телефона.

– А скважина глубокая?

– Тридцать четыре метра, – сказала я. – Там внизу известняк, вода из-под него.

– Круто.

– Круто, – согласилась я.

– Люська-то квартиру сдавать надумала, – сказала свекровь и потянулась за чайником. – Жильцов уже смотрит.

– Мам, – сказала Люся.

– А что мам? Дело хорошее, деньги лишними не бывают.

Люся быстро глянула на брата. Гена смотрел в стол.

– Дядь Ген, пойдём за яблоками, – попросила Даша.

– Я в тапках.

За яблоками пошли мы с Артёмом. Он держал пакет и светил телефоном, а я трясла нижнюю ветку.

– Теть Том, а эта яблоня старая?

– Ровесница твоего брата. Я её везла в автобусе на коленях, в мокрой тряпке. Все смотрели.

– Дед бы сказал, что проще купить готовую.

– Дед бы сказал.

Когда вернулись, Люся уже стояла в дверях с двумя пакетами.

– Тамар, я огурцов немного взяла и кабачок. Ничего?

– Бери.

– И варенья, – сказала свекровь у неё из-за спины. – Я ей четыре банки собрала. Крыжовенное и вишнёвое.

– Крыжовенного всего две было!

– Ну вот две и взяли.

Гена повёз их на станцию. Я осталась с посудой.

Домывала я в двенадцатом часу. Он вернулся, постоял в дверях кухни, поковырял ногтем косяк.

– Ты зачем это устроила за столом?

– Я сказала как есть.

– Как есть при своих не говорят.

Он ушёл. Через минуту вернулся.

– Завтра поговорим. Серьёзно.

***

Разговор он завёл на следующий вечер, когда я убирала со стола.

– Сядь, – сказал Гена. – На пять минут.

Я села. Он отодвинул солонку, будто она мешала.

– Надо дом переписать на Люсю.

Тряпка так и осталась у меня в руке.

– Что?

– Дом. Переоформить. Она одна с двумя, живут в двушке, Артёму пятнадцать, ему свой угол нужен. А тебе дача зачем? Через два года на пенсию, будешь тут одна куковать.

– Я тут не кукую. Я тут живу.

– Тома, не цепляйся к словам.

Он стал объяснять, что Люсе всю жизнь не везёт, что муж бросил её с грудной Дашей и уехал, что мать за неё сохнет, а он старший и в ответе за всех.

– В ответе перед кем? – спросила я.

– Перед сестрой. Я с четырнадцати лет за неё отвечаю. Отец ушёл, я в доме мужик остался.

– А за меня кто отвечает?

– Ты взрослая женщина.

Я положила тряпку на край стола, ровно, будто это было важно.

– Гена. Дом куплен на мамины деньги. Договор на мне одной. Деньги пришли со счёта, который открывали после наследства, там всё видно, до рубля.

– Ты мне бумажками будешь тыкать! Тридцать один год вместе.

– Три зимы твоя мать жила у нас в спальне, а я спала на кухне. Я тебе этим тыкала?

Он потёр лицо ладонью.

– Ты пойми, ты же ничего не теряешь. Ездить будешь как ездила. Просто на бумаге станет Люся.

– На бумаге станет Люся, а весной я узнаю, что мне тут места нет.

– Ты о людях всегда думаешь плохо.

– Я о людях думаю по делам. Крыльцо кто перебирал? Крышу кто перекрывал в позапрошлом году, пока ты на рыбалке был?

– Опять началось!

– Не началось. Первый раз говорю вслух.

– Я же не себе прошу, – сказал он. – Я себе за всю жизнь ничего не попросил.

– Ты в то лето работу менял и сказал, что вкладываться нечем. Я тебя попрекала хоть раз?

– Не начинай.

– Так и мне не давал.

– Чего я тебе не давал?

– Ничего, Гена. Вот прямо ничего.

Свекровь стояла в дверях в халате, с чашкой. Сколько она там простояла, я не знаю.

– Тамара, ты не горячись, – сказала она. – Подумай недельку. Дом большой, всем хватит.

– Всем – это кому?

– Ну кому. Семье.

Я встала, вытерла руки о фартук, потом сняла его и повесила на гвоздь.

– Нет, – сказала я. – Не будет этого. Ни через неделю, ни через год, ни по завещанию.

– Не руби сгоряча, – сказал Гена.

– Я не сгоряча. Я это решила тринадцать лет назад, когда крыльцо разбирала руками.

Он не крикнул. Он кивнул – так кивают, когда услышали ожидаемое, – и ушёл спать.

Утром на кухонном столе лежала распечатка. «Договор дарения, перечень документов». Внизу от руки был написан телефон и имя: Ирина Валерьевна.

Я сложила листок вчетверо и убрала в карман халата. Ходила с ним весь день.

– Ты чего не завтракала? – спросила свекровь.

– Не хочется.

Потом обошла участок. Малину надо было вырезать ещё в июле, а я всё откладывала. Смородина у забора вымахала выше меня. Я стояла и очень долго на неё смотрела, будто куст мог что-то ответить.

Свекровь в тот день перебрала мой подпол. Я вышла за водой и увидела на крыльце банки, выставленные в ряд.

– Зоя Марковна, это куда?

– Ритке две, Наде две, остальное Люсе. Скажу, что от себя, а то неудобно с пустыми руками.

– От себя, – повторила я.

– Ну а как. Ты же не считаешь.

Я и правда не считала. Никогда. Наверное, в этом всё и дело.

Вечером Гена вышел с телефоном к бочке. Окно на кухне было открыто.

– Да упирается она, характер такой, – говорил он кому-то. – Дай срок. Ну куда она денется.

Потом он отошёл к калитке, и слов стало не разобрать.

В субботу он уехал в город. Сказал – к матери, лекарства завезти.

Мать в это время сидела на моей веранде и чистила смородину.

***

Я села напротив неё и придвинула таз.

– Зоя Марковна, а Гена к вам поехал.

– Ко мне? – Она подняла голову. – Так я тут.

– Вот и я думаю.

Она пожевала губами и снова взялась за ягоду.

– Значит, к Люсе. У них дела.

– Какие дела?

– Обыкновенные. – Пауза вышла длинная. – Ты не думай, Тамара, никто тебя не гонит. Тебе комнату с окном на яблони оставят. Там же тепло, печка рядом.

Ложка звякнула о таз.

– Оставят?

Свекровь заговорила быстро, как говорят люди, поняв, что сказали лишнее: что ничего ещё не решено, что просто прикидывали на будущее, что Люся квартиру сдаст, деньги пойдут на детей, а жить они станут тут, потому что дом большой и топится, и зимой не пропадёт.

– Когда прикидывали? – спросила я.

– Да в июле ещё.

– В июле, – повторила я.

– Люся сюда с рулеткой приезжала, – сказала свекровь. – В тот день, когда ты в город на приём ездила. Померили, где кровати встанут.

Я досидела до конца. Дочистила свою половину, отнесла таз в дом, поставила на плиту. Руки всё делали сами.

Потом пошла в дальнюю комнату – ту, где старый шкаф и зимние вещи. Отодвинула штору.

На обоях у окна, на высоте моего локтя, стояли два карандашных крестика, а между ними цифра. Кто-то мерил стену и записал, чтобы не забыть. Я потрогала их пальцем. Карандаш не стёрся.

Значит, ужин, за которым Гена сказал «надо переписать», был не началом разговора. Он был концом. Начало прошло без меня – в июле, с рулеткой, между двумя автобусами.

Люся позвонила сама, ближе к вечеру.

– Тома, ты только не выдумывай, – сказала она. – Мама вечно всё перепутает.

– Что она перепутала?

– Ну про рулетку эту. Мы просто посмотрели. Мало ли как жизнь повернётся.

– А жильцы у тебя с какого числа?

Она замолчала. Долго.

– С первого октября, – сказала Люся. – Тома, ну а что мне, всю жизнь на две зарплаты сидеть?

– Не знаю.

– Вот и я говорю.

Вечером я позвонила сыну в Тверь.

– Мам, ну перепиши на меня, и всё, – сказал Кирилл. – Оформим дарственную, и они отвяжутся навсегда. Хочешь, я в отпуск приеду, за неделю сделаем.

– Не хочу.

– Почему?

Я смотрела в окно на яблони, которые в темноте были просто чернотой.

– Потому что тогда он опять будет не мой.

– Мам, я же не они.

– Знаю. Всё равно не хочу. Первый раз в жизни хочу, чтоб было просто моё.

Он помолчал и сказал, что я всё-таки упрямая. Я согласилась.

Гена вернулся в воскресенье к вечеру. Они с матерью сели пить чай на веранде, и оттуда пошёл ровный домашний гул, к которому я привыкла за жизнь.

Я достала из комода жёлтую папку и положила её на клеёнку между чайником и вазочкой.

– Открой, – сказала я Гене.

– Что это?

– Открой.

Он открыл. Свидетельство о праве на наследство. Договор купли-продажи, где покупатель я одна. Выписка со счёта. Договор на скважину, накладные на щебень, квитанция за крышу, чек на насос.

– И что? – Он даже не наклонился читать.

– И то, что комнаты можно было мерить при мне.

Гена медленно повернул голову к матери.

– Мам. Ты сказала?

– Ничего я не говорила, – ответила Зоя Марковна и стала складывать салфетку вчетверо, потом ещё раз.

– Она не говорила, – сказала я. – Она проговорилась. Разница есть.

– Тамара, тебе бы язык придержать, – сказала свекровь.

– Мне тридцать один год его придерживали. Хватит.

Она встала, взяла чашку и понесла её в дом. У самой двери обернулась.

– Бог тебе судья. Родню в бумажки не заворачивают.

Гена сидел ещё минут десять, глядя на папку, как на чужую вещь. Потом сказал «ладно», ещё раз сказал «ладно» и ушёл в комнату. Через стену было слышно, как он с кем-то говорит по телефону – коротко, слов не разобрать.

Я вышла на крыльцо и села на верхнюю ступеньку. Ночи уже стали холодные, от земли тянуло сыростью, и в темноте пахло падалицей.

***

Три дня он со мной не разговаривал. Ел, выходил к мангалу, смотрел новости с выключенным звуком. На четвёртый день свекровь уехала к племяннице в город: сказала, ноги.

Погода в те дни стояла хорошая, обидно хорошая. Я обобрала последние помидоры, зелёные, ведь до заморозков они на кусте всё равно бы не дозрели.

Вечером мы сели ужинать вдвоём.

– Значит, так, – сказал Гена и отодвинул тарелку. – Или ты переписываешь дом на Люсю, или я собираю вещи. Живи тут одна со своими бумажками.

Он ждал. Я видела, как он ждёт: подался вперёд, пальцы на краю стола, лицо человека, который заранее знает, чем всё кончится.

Испуга не было. Внутри стало ровно и просторно, как в комнате, из которой вынесли лишний шкаф.

– Хорошо, – сказала я.

– Что хорошо?

– Собирай.

Он засмеялся. Потом перестал.

– Ты кого пугать вздумала! Куда я пойду?

– К Люсе. Ты же ей дом обещал. Значит, и угол там найдётся.

Он сидел и смотрел, как я иду в спальню. Я достала из-под кровати сумку – ту, с которой мы когда-то ездили в Анапу, – и стала складывать. Рубашки. Бритву. Таблетки от давления. Зарядку. Тёплую куртку, потому что сентябрь на носу.

– Сапоги свои возьми, – сказала я.

– Какие сапоги?

– Резиновые.

– Нет у меня резиновых сапог.

– Вот и я думаю: нет.

Он попробовал зайти иначе. Сел на край кровати, заговорил тише: что погорячился, что переписывать не обязательно, можно составить завещание, и всё останется как есть, и никто ничего не заметит.

– Гена, – сказала я.

– Что?

– Ты только что поставил условие. Или дом, или вещи. Я выбрала.

– Я не так сказал.

– Ты так сказал. При мне и при своей тарелке.

Он ещё говорил. Что я пожалею. Что мать была права с самого начала. Что баба одна в садовом товариществе – это смех и слёзы. Я застегнула вторую сумку и вынесла обе на крыльцо.

– Ключи дай, я сам доеду, – сказал он уже во дворе.

– Нет. Отвезу я.

Можно было подождать до утра. Можно было дать ему неделю, месяц, можно было вообще ничего не собирать – просто сказать «нет» и жить дальше, никуда бы он не делся. Я не стала. Не потому, что боялась передумать. Потому что не хотела завтра снова жарить ему яичницу.

Уже на дороге он спросил, куда мы едем.

– К сестре.

– Она не ждёт.

– Ты меня тоже не спрашивал, когда мою дачу ей раздавал.

Дальше ехали молча. Сорок километров, потом мост, потом чужие дворы с качелями. Он думал, что я разверну машину. Я видела это по его затылку, по тому, как он держал руку на ручке двери.

Люся открыла в халате. За её спиной в коридоре стояли оба: Артём в наушниках и Даша босиком на холодном полу.

– Тома, ты чего? – сказала Люся.

Я поставила первую сумку на порог. Вторую – рядом.

– Забирай, – сказала я. – Ты просила дом – дома не будет. Будет брат.

– Ты с ума сошла! У меня две комнаты!

– У меня одна была, когда твоя мать три зимы жила в нашей спальне.

– Ночь на дворе! – Люся оглянулась на детей и понизила голос. – Ты о них подумала вообще?

– Он мне тоже условия ставил не с утра.

– Дядь Ген, а ты у нас теперь будешь жить? – спросила Даша.

Никто ей не ответил. Артём снял один наушник, посмотрел на меня и надел обратно.

Я спустилась по лестнице и уехала.

Дома не стала включать верхний свет. Села на крыльцо в темноте. Ноги гудели, ладони пахли бензином. От яблонь тянуло холодом, за дорогой лаяла собака.

И понемногу дошло, что этот дом теперь можно не делить ни с кем. Ни комнаты, ни варенье, ни воскресенье.

Телефон завибрировал в кармане. Восемь пропущенных от свекрови. Перезванивать я не стала.

Он позвонил сам, в первом часу.

– Тома. Открой ворота, я на такси.

– Нет.

– Ты серьёзно?

– Гена, я сегодня уже говорила серьёзно. Дважды.

Он сказал, что я пожалею, и отключился.

Утром я проверила насос, подмела веранду и сняла с гвоздя его старую кепку. Подержала и повесила обратно. Пусть висит.

***

В сентябре я отнесла заявление в мировой суд. Согласия он не дал, так что заседание назначили через месяц. Двадцать восьмого октября он не пришёл. Второе – двенадцатого ноября, и туда он обещает явиться с юристом. Люся уже говорит родне, что дом всё равно общий, раз куплен в браке.

Она позвонила мне в конце октября, впервые с того вечера.

– Тома, забери его, – сказала Люся.

– Куда?

– Домой. Он лежит на диване, телевизор до двух ночи, Артём на кухне на раскладушке спит, а ему в школу к восьми. Ты пойми, у меня дети.

– Понимаю.

– И что?

– И ничего.

Она положила трубку первой.

В начале ноября он приехал за инструментом. Стоял у калитки, внутрь я его не позвала.

– Отдай ящик и удочки.

Я вынесла. Он проверил, все ли ключи на месте, и только потом поднял глаза.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь!

Ящик он поставил в багажник чужой машины – его привёз какой-то мужчина из Люсиного двора – и уехал, не попрощавшись.

Дом я к холодам готовила сама. Позвала мужика с четвёртой линии, он поправил дверь и прочистил дымоход, взял по-соседски. Дрова привезли на прошлой неделе, я перетаскала их под навес за два вечера.

Кирилл звонил в ноябре, спрашивал, не передумала ли я насчёт дарственной. Не передумала.

Зое Марковне я не звонила ни разу. И она мне тоже. Она звонит другим: сестре в Клин, соседке Рае, племяннице, дальней родне – и всем рассказывает, какая я. Мне передают через третьи руки, с добавлениями.

Права я была – или досталось не тому, кому надо?

В субботу я укрыла розы лапником. Одна, не спеша, и ни разу не посмотрела на часы, чтобы успеть к чьему-то обеду.