Ира пришла домой в десятом часу. Сначала была касса, восемь часов на ногах, потом офисы на Заводской: три этажа, четыре ведра воды, полы, подоконники, мусорные корзины. В подъезде она постояла минутку перед дверью, отдышалась и только потом нажала на звонок. Пусть дома не видят, как её шатает.
Дома пахло жареной картошкой. Виктор сидел за кухонным столом и листал в телефоне объявления. Он их листал каждый вечер, как другие новости читают: кроссоверы, седаны, пробеги, цены. Ульянка спала, на холодильнике сох её рисунок: белая машина, а в машине двое, Ульянка и папа за рулём.
— Ир, слышь, — сказал он вместо здравствуй, и глаза у него горели, как у мальчишки. — Санин сегодня подъехал на новом. Ну ты бы видела! Вся смена высыпала смотреть. Он на разливе стоит, понимаешь? На разливе! А я мастер участка. И я у него спрашиваю про рассрочку, а он ржёт: копи, говорит, Витёк.
Ира сняла кроссовки, прошла к столу. Ноги гудели ровно, как трансформаторная будка. Есть хотелось и не хотелось одновременно.
— Поел? Там картошка.
— Да поел я. Ир, я посчитал тут. Если по-нормальному ужаться, к весне соберём. Но надо поднажать. Возьми ещё подработку, а? Мне на машину не хватает.
Вот так просто. Возьми ещё. Как хлеба к ужину купи.
— Витя, у меня уже есть подработка. Офисы.
— Ну офисы, а что офисы! Три раза в неделю. Девчонки вон в клинике моют по утрам, к шести приходят, к восьми свободны. Клавка санинская моет и ничего! А тебе до кассы всё равно к десяти. Успеешь.
— К шести, Витя, это вставать в пять.
— Ну а чего такого? Ты ж у меня двужильная! — Он сказал это почти с нежностью, как комплимент, и снова уткнулся в телефон. — Зато к весне, Ир. Представь: Ульянку в сад не тащим на себе, а везём. На дачу к твоей матери со всей рассадой. В магазин раз в неделю, багажник набили и всё.
Ира смотрела на его затылок, на светлый вихор, который не приглаживался никакими расчёсками. Она этот вихор любила с самой первой встречи, девять лет уже. И спорить с этим затылком у неё сил не было. Тем более что для семьи же. Для Ульянки.
— Ладно, — ответила она тихо. — Спрошу про клинику.
Виктор просиял, чмокнул её в макушку и пошёл спать. А Ира ещё сидела над остывшей картошкой и слушала, как в тишине тикают часы. В пять вставать. Ну ничего. Она привычная.
***
Клиника оказалась новая, стеклянная, полы там были светлые, и на них видна была каждая соринка. Ира приходила без четверти шесть, когда город ещё серый и пустой, переодевалась в каморке и катила тележку по коридорам. Хлорка въедалась в руки через любые перчатки. К восьми она заканчивала, выпивала чаю из термоса на остановке и ехала на кассу.
Касса — это ещё восемь часов: пик-час утренний, пик-час вечерний, тяжёлые ящики с молоком, «пакет нужен?», «карта есть?», и так по кругу. После кассы, через день, офисы. В такие вечера Ульянку из сада забирала соседка тётя Тося, старенькая, одинокая: свои внуки далеко, чужому дитю рада. Домой Ира приходила и падала. Иногда засыпала прямо с Ульянкиной книжкой в руках, на середине сказки.
— Ты на себя в зеркало давно смотрела? — спросила её Зинка с соседней кассы, когда они разгружали ящики. — Серая ты стала, Ирка. Как мышь под метлой. Угробит он тебя с этой машиной.
— Никто меня не гробит. Я сама согласилась.
— Сама она! А он согласился хоть на что-нибудь? Пиво своё пятничное бросил?
Пиво Виктор, между прочим, бросил. И премию квартальную всю до копейки в конверт положил. Конверт лежал в серванте, за стопкой полотенец, и на нём Ульянка нарисовала фломастером машинку с круглыми колёсами. Дочка про конверт знала главное: когда он потолстеет, у них будет машина, и её повезут на море. Каждую неделю она проверяла пальчиком, потолстел ли.
— Пап, а он скоро потолстеет? — спрашивала она, залезая на стул к серванту.
— Скоро, Улька. Мама вот ещё поработает, я поработаю, и потолстеет.
— А мама сегодня опять уставшая придёт?
— Придёт и отдохнёт. Слезай давай, уронишь.
Ульянка слезала и шла к окну рисовать очередную машину. Мам на этих рисунках почему-то давно не было: только они с папой, а мама, объясняла Улька, «дома осталась, она спит».
Виктор не был извергом, вот в чём штука. Он таскал с рынка картошку мешками, он чинил соседкам краны, он Ульянку подбрасывал до потолка так, что она визжала от счастья. Просто он вырос без отца, в панельном дворе, где мужиков считали по машинам. У кого «девятка», тот человек. У кого иномарка, тот вообще король. Отец ушёл, когда Вите было пять, и уехал со двора на белой «Волге», и всё детство Витя помнил эту «Волгу», её сияющий бок. Тридцать лет прошло, а он всё догонял ту машину.
На заводе вся его бригада была на колёсах. Он один ходил пешком через проходную, и Санин, весёлый, наглый, с разлива, каждый раз хлопал его по плечу.
— Ну что, мастер, всё копишь? — Санин доставал брелок и щёлкал им через всю стоянку: его серебристый отзывался, моргал фарами. — Ты это, поднажми! А то внуки твои на автобусе поедут.
— Поднажмём, — отвечал Виктор и улыбался, а скулы у него каменели.
— Слушай, у меня перекуп знакомый есть, пригоняет свежие. Захочешь глянуть, скажи, свожу!
И это «копишь» жгло Виктора хуже кислоты. Он не видел, что жена серая. Честно не видел. Она же не жаловалась! Двужильная она у него, всегда была двужильная. Мать у него такая же была: тащила, молчала и дотащила его до армии одна. Он думал, все нормальные бабы такие.
***
В ту пятницу жара стояла с самого утра, а к вечеру город раскалился, как сковородка. Весна, к которой Виктор обещал собрать, давно прошла: цены уползли вперёд конверта, и конца этой гонке видно не было. Ира отстояла кассу, забрала после смены два пакета продуктов на выходные и втиснулась в маршрутку: вечером ещё ждали офисы, она ехала домой на часок, закинуть сумки и поесть. Ульянка была у тёти Тоси, как всегда по пятницам. Народу в маршрутку набилось под завязку: пятница, дачники, все с сумками, с рюкзаками, с рассадой. Окна не открывались, только люк в потолке дребезжал. Пахло бензином, чужим потом и чьей-то клубникой.
Ира стояла в проходе, держалась за поручень. Пакеты оттягивали руку, поручень был горячий и липкий. Перед глазами поплыло ещё на второй остановке. Она подышала ртом, как учила фельдшерица в клинике. Немного отпустило. Потом маршрутка встала в пробке на мосту, солнце било в стекло, и духота сделалась плотная, хоть режь её ножом.
А на заднем сиденье, зажатый между дачником с лопатой и бабкой с рассадой, сидел Виктор.
Он ехал от перекупщика, санинского знакомого: смотрели вариант, серебристый, свежепригнанный. Он Иру увидел сразу, как она вошла, хотел окликнуть, но народу было столько, что не протолкнёшься, и он решил: на своей остановке вместе выйдут, вот удивится! Он смотрел на жену сзади и улыбался.
А потом перестал улыбаться.
Он вдруг увидел то, что видел каждый день и не видел никогда. Как она стоит, через три чужих спины от него. Как висит на поручне, а не держится. Какая у неё шея тонкая, и как прилипли к этой шее мокрые волосы. Как она перехватывает пакеты из руки в руку. Руки эти он знал и с закрытыми глазами: в цыпках, красные, разъеденные хлоркой руки его жены. Тётка рядом с ней сидела молодая, здоровая, в наушниках, и не думала уступать.
«Двужильная», — привычно подумал Виктор, и слово это впервые в жизни не успокоило его, а укололо.
Тут маршрутка дёрнулась, тронулась, и Ира начала оседать. Тихо, без крика: просто колени у неё подломились, пакеты выпали, и покатились по полу яблоки. Упасть ей не дала теснота: соседка по проходу ахнула и подхватила её под локоть, кто-то закричал «женщине плохо!».
— Ира! — заорал Виктор через весь салон. — Ирка! Пропустите! Да пропустите же, жена это моя!
Пока чужие руки держали её и усаживали на чьё-то освобождённое место, он продирался через сумки и лопаты, наступая на ноги и не извиняясь. Водитель, ругаясь, прижался к обочине, аккурат у остановки, распахнул двери. Виктор принял жену на руки, вынес на лавочку и сам испугался, какая она лёгкая. Он мешки с картошкой тяжелее носил.
— Ир. Ирочка. Ну открой глаза. Ну пожалуйста, — бормотал он и брызгал ей на лицо тёплой водой из чужой бутылки, и руки у него ходили ходуном.
Бабка с рассадой, вышедшая следом, стояла над ними и качала головой:
— Довели бабу. Смотри, сынок, на ней же лица нет, кожа да кости. Кормить надо жену и спать давать, а не по жаре с пакетами гонять.
Ира открыла глаза. Небо, столб, лицо Виктора, белое, перевёрнутое, испуганное до детского.
— Витя?.. Ты откуда тут?
— Оттуда, — выдохнул он и вдруг прижал её голову к себе, прямо на остановке, при бабке, при всех. — Молчи. Молчи, дура моя двужильная. Приехали.
Скорую она вызывать не дала. Из аптеки напротив вынесли тонометр, женщина в белом халате померила давление и сказала строго: переутомление, тепловой удар на ногах, неделю бы полежать. Пакеты им собрала и вынесла та самая бабка с рассадой, даже яблоки подобрала. Домой добирались на такси, по дороге забрали Ульянку от тёти Тоси. Виктор всю дорогу держал Иру за руку и молчал, только желваки ходили.
***
Дома он уложил её, накормил Ульянку, перемыл посуду. Ира сквозь полудрёму слышала, как он гремит на кухне и как шикает на дочку: тише, мама спит. В шесть утра она по привычке дёрнулась вставать: клиника, полы, тележка. Виктор отобрал у неё телефон с будильником.
— Лежи.
— Витя, меня уволят.
— Уже, — сказал он, и слышно было, что слово это он репетировал всю ночь. — Офисам я ещё вчера вечером позвонил, пока ты спала. В клинику к семи позвоню, как откроются. Всё, Ир, отработалась: нет больше ни офисов, ни клиники. В понедельник к врачу сходим, возьмёшь больничный, я в твоём магазине предупрежу. Одна касса остаётся, и то я бы подумал.
— А машина как же?
Виктор вышел из комнаты. Вернулся с конвертом, с тем самым, с Ульянкиной машинкой на боку, и положил его Ире на одеяло.
— Вот. Тут на витамины тебе, на врача нормального и на море. На поезде поедем, в купе. Ульянка море ни разу не видела. И ты сто лет не видела.
— Витя, ты же копил… Санин твой засмеёт.
— Пусть ржёт, — отозвался он и сел на край кровати, тяжёлый, ссутуленный. — Я, Ир, вчера в этой маршрутке чуть не поседел. Стою, понимаешь, держу тебя, а ты лёгкая, как Ульянка. Это я тебя такой сделал. Я, дурак, тридцать лет чужую «Волгу» догонял, а чуть своё не проглядел. Машина подождёт. Я сам подработку возьму, вторые смены дают в цеху. Мужики берут и я возьму.
Ира хотела что-то ответить и не смогла: горло перехватило. Она только гладила конверт с корявой машинкой, а слёзы текли сами, и это были лёгкие слёзы, не те, что она глотала по ночам всю весну.
В воскресенье она проспала до десяти. Ей никто не мешал: на кухне Виктор с Ульянкой варили кашу, и дочка звенела ложкой и командовала, сколько сыпать изюма. Ира лежала, слушала их возню через стенку и улыбалась в подушку.
— Мам, ты спи! — крикнула из кухни Ульянка, услышав скрип кровати. — У нас всё под контролем!
— Спи, Ир, — сказал Виктор. — Я сам.
И она спала. Впервые за долгое время ей ничего не снилось: ни касса, ни вёдра, ни серый утренний город. Только море, до которого оставалось всего ничего: одно лето и один поезд.
«Дима не совладелец» — сказала я свекрови у нотариуса, и в кабинете стало тихо