— Как это ты не оплатишь аренду? — растерялся муж. — Ну живёт с нами сестра, и что такого?

— Вероника! — крикнул он в глубину коридора. — Я, кажется, просил убрать этот тарантас с прохода.

Из комнаты донёсся стук клавиш, потом отодвинулся стул. Вероника вышла в коридор, на плече телефон, в руке карандаш, взгляд ещё внутри каких-то своих цифр. Волосы собраны наспех, рукава рубашки закатаны до локтя.

— Здравствуй, Родион. Просил. И я просила Тиму убрать. Он уберёт.

— Он уберёт, — повторил Родион, стягивая ботинки. — А кто-то в этом доме вообще что-нибудь делает сразу, а не «уберёт»?

— Кто-то в этом доме с семи утра на ногах, — ровно сказала она. — Ужин на плите. Тима сделал математику, Милана в ванной.

Он прошёл на кухню, поднял крышку кастрюли и посмотрел внутрь так, как смотрят в трубу канализации. В кастрюле лежали замороженные котлеты, уже готовые, аккуратно, шесть штук.

— Это что?

— Это ужин.

— Это полуфабрикат из картонной коробки, Вероника. Я работаю двенадцать часов, руковожу тридцатью людьми, я подписал в этом месяце контракт на промышленные холодильные камеры для трёх комбинатов. И прихожу к котлетам из коробки.

— Ты приходишь к горячему ужину, — сказала она. — Я вернулась в семь. Сварила гречку, разогрела котлеты, сделала салат. Если тебе нужны голубцы — сделай голубцы.

— Мне нужно, чтобы дома был дом, а не перевалочный пункт.

***

Он сел за стол, демонстративно отодвинул тарелку на палец от себя и стал есть, глядя в одну точку. Вероника поставила чайник, достала Миланины колготки из сушилки и начала складывать их прямо на краю стола. Ей нужно было выиграть три минуты — она везде выигрывала минуты, как деньги.

— Даже поесть спокойно не дашь, — процедил Родион. — Убери это тряпьё со стола.

— Тогда возьми ложку и покорми Милану, а я уберу.

— Я поел? Я ещё не поел. Я вообще с работы.

— Я тоже с работы, — сказала Вероника. — Я работаю в перестраховании. Я считаю вероятность того, что комбинат сгорит, а танкер сядет на мель. Мне за это платят.

— Тебе за это платят копейки, — усмехнулся он. — Твоя зарплата — это моя квартальная премия, разделённая на три. Не смеши.

— Моя зарплата — это сто десять тысяч, и она будет расти.

— Ой, — Родион отложил вилку. — Сто десять тысяч. Слушай, а давай ты будешь сидеть дома, я буду тебе платить сто десять тысяч, и все будут счастливы. Только не как сейчас — когда у нас в холодильнике мороженые полуфабрикаты, а на полу самокат.

— Ты не будешь мне платить, — сказала она. — Ты семь лет не платил. Ты выдавал.

***

Он поднялся, отнёс тарелку в раковину и оставил её там — не сполоснув, ровно так, как ставил всегда, с лёгким стуком, означающим «я своё сделал». Из ванной кричала Милана, что вода холодная. Тимофей в комнате громко объяснял кому-то невидимому правила игры.

— Родион, — сказала Вероника ему в спину. — Давай по существу. Мне нужна помощь.

— Помощь, — он обернулся. — Началось.

— Три пункта. Продукты по списку в четверг по дороге домой — тебе это семь минут крюка. Уроки с Тимой два вечера в неделю. И мусор — ты выходишь курить и просто берёшь пакет.

— Всё?

— Всё.

— Замечательно, — он привалился плечом к косяку. — А теперь послушай мои три пункта. Я не разгружаю телегу. Я не сижу над прописями. Я не таскаю мусор, как дворник со стажем. У меня в подчинении тридцать человек, и половина города знает меня в лицо на выставках. Я не буду бегать по магазинам с корзинкой, как подкаблучник.

— То есть тебе стыдно нести пакет молока?

— Мне не стыдно. Мне это не по чину.

***

Вероника медленно села на табурет и положила ладони на стол.

— Не по чину, — повторила она. — Родион, у нас двое детей. Их родила не только себе.

— Их родила ты. Я обеспечил. Каждому своё.

— Я семь лет обеспечивала твой быт. Семь лет, Родион. Я ушла из компании, где меня звали в головной офис. Я не работала, чтобы у тебя были глаженые рубашки и суп из четырёх ингредиентов.

— И что теперь? — он повысил голос. — Медаль? Мемориальную доску на подъезд? Ты не в шахте была, ты дома сидела!

— Я не сидела. Я работала. Просто без зарплаты и без выходных.

— Ой, только не надо мне этих лозунгов, — он махнул рукой. — Начиталась в интернете умных женщин. Дома сидела она. Тебя, между прочим, все подруги считали счастливицей.

— Подруги ошибались.

***

Из коридора вышла Милана в пижаме, мокрые волосы прилипли ко лбу, в руках плюшевый ёж без одного глаза.

— Пап, почитаешь?

— Пап устал, — сказал Родион. — Пап работал.

— И мама работала, — сказала девочка.

— Мама играла в работу, — Родион улыбнулся ей, как улыбаются, объясняя очевидное. — Иди, тебя мама уложит.

Вероника встала, подхватила дочь на руки и вышла. В дверях она обернулась.

— Ты сейчас при ребёнке обесценил меня. Ещё раз — и мы будем разговаривать иначе.

— Иначе — это как? — крикнул он вслед. — Ты мне угрожаешь? В моей квартире?

Ответа не последовало. Из детской донёсся ровный женский голос, читающий про мышонка, который потерялся в поле.

***

Дальше пошли недели, похожие одна на другую, как вагоны.

Родион возвращался в половине девятого и первым делом производил обход. Он проводил пальцем по полке, заглядывал в ванную, поднимал с пола Тимофееву кроссовку и держал её на вытянутой руке, пока кто-нибудь не заметит.

— Вероника. Объясни мне, почему обувь валяется посреди коридора.

— Потому что ребёнок семи лет пришёл с продлёнки и побежал в туалет.

— Значит, надо воспитывать.

— Воспитывай, — сказала она. — Ты дома по два часа в сутки. Начни.

— Воспитание — женская работа.

— Тогда не приходи с проверкой в чужой цех.

***

В четверг она отправила ему список продуктов. Двенадцать позиций, всё в одном магазине, по дороге, ровно семь минут.

Он приехал в девять с пустыми руками.

— Ты был в магазине?

— Не успел. Совещание.

— Совещание закончилось в шесть. Я звонила в приёмную.

— Ты что, проверяешь меня? — Родион расстегнул воротник рубашки. — Ты за мной следишь?

— Я хотела узнать, покупать ли самой. Оказалось — покупать.

— Ну и покупай! Тебе трудно? У тебя же теперь карьера, самостоятельность, всё это ваше женское движение — вот и двигайся.

— Я двигаюсь, — сказала Вероника. — Я двигаюсь уже полгода без остановок. Ты просто стоишь на дороге и требуешь, чтобы тебя объезжали.

***

Спала она по шесть часов, иногда по пять. Вставала в половине шестого, потому что только тогда можно было спокойно проверить расчёты, которые не влезли в рабочий день. В семь будила детей. В восемь сдавала Милану в сад, в восемь двадцать заводила Тимофея в школу, в девять пятнадцать садилась за стол в офисе на двенадцатом этаже, где на стенах висели карты штормов и таблицы убытков.

— Вероника Игоревна, — говорил ей руководитель направления, — вы за квартал переработали модель по портовым рискам. Мы такое обычно год делаем.

— Я быстро считаю, — отвечала она.

— Мы думаем о вас как о ведущем актуарии по морскому сегменту. Осилите?

— Осилю.

Дома об этом разговоре она не сказала ни слова. Смысла не было: Родион на любое её продвижение отвечал одинаково — «поздравляю, тебя повысили в песочнице».

***

Свекровь, Раиса Павловна, приехала в субботу с сумкой, где лежали две банки её знаменитого перца и мешочек сушёных яблок. Ей было шестьдесят четыре, она сорок лет расписывала ёлочные шары на фабрике и до сих пор держала кисть так, будто вот-вот проведёт золотую полосу по стеклу.

Она села в кресло и полчаса наблюдала.

Наблюдала, как Вероника одновременно чистит картошку, отвечает на рабочий звонок и вытирает Милане нос. Как Тимофей носится с распечатками. Как Родион лежит на диване с телефоном и время от времени бросает через плечо:

— Вероника, у меня рубашка на завтра не готова.

— Родион, — сказала мать. — Встань и погладь.

— Мам, ну ты-то не начинай.

— Я не начинаю. Я смотрю. Смотрю уже полчаса и ничего хорошего не вижу.

***

За столом было тихо, как перед грозой без дождя.

— Родион, — сказала Раиса Павловна, — ты помнишь, как я пять лет дома сидела? Сначала с тобой, потом с Гошей.

— Помню, — буркнул он. — И что?

— А то, что я тогда у отца твоего каждую копейку выпрашивала. На колготки. На зубного. И он мне говорил ровно то же, что ты сейчас жене говоришь. «Тебе что, трудно?»

— Мам, у нас другая ситуация. Она сама захотела на работу. Никто её не гнал.

— Она захотела человеком быть, — сказала мать. — А ты хочешь, чтобы она была утварью.

— Прекрасно, — Родион отодвинул тарелку. — Мать против сына. Полный набор.

— Мать за внуков, — сказала Раиса Павловна. — И за справедливость.

***

Вечером, у лифта, свекровь придержала Веронику за локоть.

— Ника. Ты долго так не протянешь.

— Я справляюсь.

— Ты не справляешься, ты держишься. Это разное дело.

— Раиса Павловна, у меня двое детей и ипотека мыслей в голове. Куда я денусь.

— Денешься, — тихо сказала свекровь. — Придёт день — и денешься. И знай: я тогда буду на твоей стороне, даже если он мне сын. Особенно потому, что он мне сын.

Вероника ничего не ответила. Только кивнула и вошла в лифт.

***

Слом произошёл в четверг, в семь двадцать утра.

Милана отказалась надевать сапоги, Тимофей потерял сменку, Веронике в восемь тридцать нужно было быть на защите расчётов перед комитетом. Она стояла в коридоре с одной рукой в рукаве пальто и телефоном между ухом и плечом.

— Родион! — крикнула она. — Погладь себе брюки сам, пожалуйста, я не успеваю!

Он вышел из спальни в футболке и трусах, с расчёской в руке. Встал в дверном проёме кухни, потом медленно перешёл и встал в дверном проёме прихожей — так, что перекрыл выход.

— Повтори.

— Погладь брюки. Утюг на полке. Доска за дверью.

— Как это ты не станешь служить семье? — вскипел он. — Тогда зачем ты вообще нужна в доме?

***

Вероника опустила руку с телефоном. Милана замерла с одним сапогом. Тимофей высунулся из комнаты и тут же спрятался.

— Повтори, — сказала она. — Только громче. Чтобы дети точно услышали.

— Услышат — и хорошо, — Родион расправил плечи. — Пусть знают, что мать бросила дом ради конторы, где ей платят три копейки за то, что она считает утонувшие пароходы.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я прекрасно понимаю. Я тебе сейчас скажу простую вещь, и ты её запомни. Если ты сейчас переступишь этот порог и уедешь на свою работу — вечером можешь не возвращаться. Вообще. Никогда.

Он был уверен, что она заплачет. Он видел это много раз в переговорках: человек надувается, а потом сдувается, и подписывает всё, что подсунешь.

***

Вероника застегнула вторую пуговицу пальто.

— Тима, шапку. Милана, второй сапог, быстро.

— Ты меня слышала? — Родион шагнул вперёд.

— Слышала прекрасно. Отойди, ты стоишь на Миланиной варежке.

— Я жду ответа!

— Ответ такой, — она подняла на него глаза. — Мне нужен муж, а не барин с колокольчиком. Соучастник, а не надсмотрщик. Ты выбрал надсмотрщика. Я выбираю уйти.

— Ты не уйдёшь. Тебе некуда.

— Отойди, Родион. Мне на защиту.

***

Он отошёл. Он до последнего был убеждён, что она развернётся у лифта.

Она не развернулась. В двенадцать сорок она защитила расчёт по портовому сегменту, в тринадцать пятнадцать написала матери одно сообщение: «Мам, мы к вам. Сегодня». В шестнадцать ноль-ноль забрала детей, в семнадцать тридцать вызвала грузовую машину, в девятнадцать двадцать вынесла последнюю коробку.

Родион приехал в девять вечера. Свет он включил не сразу, потому что не поверил.

В коридоре не было самоката. Не было куртки Тимофея. Не было Миланиных сапог, детских шапок, вешалки с бантиками, кресла-груши. В детской остались две пустые кровати и содранный со стены плакат с планетами — от него на обоях осталось светлое пятно.

Он сел в коридоре, достал телефон и позвонил.

***

— Слушаю, — сказала Вероника.

— Ты решила меня напугать?

— Нет.

— Где дети?

— У бабушки. Спят. Тима поел, Милана мылась в тазике, потому что у мамы ремонт в ванной, но ей понравилось.

— Немедленно вези их обратно.

— Нет.

— Вероника, — он говорил ровно, как с должником. — Я даю тебе время до завтрашнего вечера. Ты возвращаешься, мы забываем это недоразумение. Тебе нужно будет извиниться, но я приму извинения.

— Родион, — сказала она. — Ты дал мне ультиматум. Я его приняла. Не надо теперь отматывать плёнку.

— Ты не выживешь. Ты рухнешь через месяц.

— Я актуарий. Я считаю, кто и когда рухнет. Свои шансы я тоже посчитала.

***

Иск о разводе он получил через одиннадцать дней.

С этого момента Родион перестал быть человеком, который «наведёт порядок», и стал человеком, который считает ложки. Он вцепился в каждую позицию. В телевизор, купленный шесть лет назад. В стиральную машину. В посудомойку, которой он ни разу не загружал. В детский комод, потому что «покупал я».

— Родион Викторович, — сказал его же адвокат, — комод стоит одиннадцать тысяч. Мы за него бьёмся четвёртое заседание. Я вам за это время выставлю счёт на пятьдесят.

— Дело не в деньгах. Дело в принципе.

— Принцип в том, чтобы отнять у детей комод?

— Принцип в том, чтобы она поняла, — сказал Родион. — Что бесплатно ничего не бывает.

***

В коридоре суда, у окна с решёткой, Вероника подошла к нему сама.

— Родион. Останови это.

— Что именно?

— Комод. Кроватку. Ты требуешь Миланину кроватку, ты понимаешь, как это звучит?

— Я требую своё.

— Твоё спит сейчас в чужой комнате и спрашивает, почему папа звонит только адвокату.

Он посмотрел на неё сверху вниз и усмехнулся:

— Пожалеешь ещё, что затеяла.

— Я уже жалею, — сказала она. — Что не затеяла раньше.

***

Квартира по документам была его, купленная до брака, — тут спорить было не о чем. Вероника с двумя детьми осталась у родителей, в двушке, где отец, Борис Львович, спал на раскладном диване в проходной комнате, а мать, Тамара Игнатьевна, вставала в шесть, чтобы никого не разбудить.

Через двенадцать дней после развода Раиса Павловна позвонила свахе.

— Тамара Игнатьевна, это мать Родиона. Не бросайте трубку.

— Я и не собиралась, — сухо ответила та. — Хотя, честно скажу, желание есть.

— Понимаю. Я по делу. У меня трёхкомнатная, шестьдесят восемь метров, панель, но район хороший, метро в семи минутах. Я хочу её продать.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что я куплю себе студию, а разницу отдам Веронике. Ей и внукам.

В трубке было тихо секунд пять.

— Раиса Павловна, — сказала наконец Тамара Игнатьевна. — Вы это серьёзно?

— Мне шестьдесят четыре года. Я сорок лет золотой каёмкой по стеклу водила. Я знаю, что такое, когда женщина зависит от чужого настроения. Я хочу, чтобы моя невестка не зависела ни от кого. В том числе от моего сына.

***

Встретились вчетвером: две бабушки, дед и Вероника.

— Я не возьму, — сказала Вероника сразу. — Раиса Павловна, это ваша квартира. Это ваша жизнь.

— Моя жизнь — вон, спит в соседней комнате в обнимку с ежом без глаза, — ответила свекровь. — Не спорь. Я уже внесла аванс за свою студию.

— Ника, — сказал Борис Львович. — Мы с матерью добавим. У нас лежит с продажи дедовой дачи, ты знаешь.

— Пап…

— Не «пап». Считай. Ты же у нас считаешь лучше всех.

Вероника взяла лист бумаги, ручку, и через сорок минут на листе выстроилась колонка, от которой у Тамары Игнатьевны затряслись губы.

***

— Смотрите, — сказала Вероника. — Если я беру двушку — это тесно уже через пять лет. Тима подросток, Милана девочка, им нужны отдельные комнаты.

— Значит, трёшка, — сказал отец.

— Значит, четыре комнаты, — сказала Вероника. — В новом корпусе. Восемьдесят четыре метра. С вашими деньгами первоначальный взнос выходит семьдесят два процента. Ипотека на девять лет, платёж — тридцать одна тысяча в месяц.

— Ты потянешь?

— Мне подписали ведущего актуария по морскому сегменту. Плюс премия по итогам года. Потяну с запасом.

Раиса Павловна усмехнулась и покачала головой:

— И вот эту голову он заставлял брюки гладить.

— Гладить брюки — не позор, — сказала Вероника. — Позор — требовать.

***

Ключи она получила в конце февраля.

Через полтора месяца в четырёхкомнатной квартире с окнами на две стороны Тимофей повесил свой плакат с планетами, а Милана выбрала себе обои с воздушными шарами. Няню звали Аглая, ей было пятьдесят два, она двадцать лет проработала в интернате и умела так посмотреть на дерущихся детей, что драка выключалась сама собой.

— Вероника Игоревна, — говорила Аглая, — вы задерживайтесь спокойно. Я до девяти.

— Спасибо. Сегодня у меня комитет.

— Идите, идите. Тут всё под контролем.

Вероника уходила на работу и не думала о том, кто разогреет ужин. Это было настолько непривычное чувство, что первые недели она ловила себя на том, что ждёт подвоха.

***

Родион узнал обо всём в апреле, случайно, от брата Гоши.

— Ты чего к матери не заходишь? — спросил тот по телефону.

— Занят.

— Ну-ну. Она в студии обжилась, ремонт сделала. Кухня маленькая, зато светло.

— В какой студии? — Родион остановился посреди тротуара.

— В своей, — удивился Гоша. — Она трёшку продала в декабре. Ты не знал?

— Продала? Кому продала? Зачем продала?!

— Ты правда не знал, — протянул брат. — Всё, я в это не лезу. Позвони ей сам.

***

Он приехал без звонка, в тот же вечер.

Студия была на восьмом этаже: двадцать шесть метров, светлые стены, на подоконнике коробка с кистями, на стене — старая доска с ёлочными шарами, которые она когда-то расписывала.

— Проходи, — сказала Раиса Павловна. — Только не шуми, соседи молодые, у них ребёнок.

— Мам, ты в своём уме? — начал он с порога. — Ты продала квартиру!

— Продала.

— Мою квартиру!

— Мою, — спокойно поправила она. — Я в ней тридцать один год прожила и всё это время платила за неё сама.

— Она мне должна была достаться!

— А, вот оно что, — Раиса Павловна села на стул. — То есть ты не за меня переживаешь. Ты за наследство.

***

— Не передёргивай, — Родион ходил по комнате в четыре шага туда, четыре обратно. — Ты отдала деньги чужой женщине!

— Она мать моих внуков.

— Она мне враг!

— Она тебе бывшая жена, а враг ты себе сам, — сказала мать. — Причём давно и качественно.

— Мама, ты предала сына.

— Я? — Раиса Павловна медленно поднялась. — Я тебя растила одна с шести Гошиных лет, я тебе институт вытянула, я тебе на свадьбу отдала последнее. Я тобой хвасталась во дворе, как медалью: «Мой Родион — руководитель, у него тридцать человек в подчинении». А потом я пришла к вам и увидела, как мой руководитель лежит на диване, пока жена с телефоном у уха картошку чистит.

— Это наши дела!

— Это стало моим делом в ту минуту, когда ты сказал внучке, что её мать «играет в работу».

***

Он сорвался.

— Значит, так! — крикнул Родион. — Ты у меня больше внуков не увидишь! Я тебе это устрою!

Раиса Павловна посмотрела на него долго, снизу вверх, спокойно.

— Родион, — сказала она. — Ты детей сам не видишь. Ты им звонишь раз в три недели и спрашиваешь, как оценки. Как ревизор.

— Я плачу алименты!

— Ты платишь по решению суда, — уточнила она. — И перечисляешь двадцать пятого, чтобы уж точно не раньше срока.

— Замечательно. Просто замечательно. Значит, я тут враг народа.

— Ты тут гость, — сказала мать. — И гостю пора.

— Что?

— Выйди из моей квартиры, Родион. И пока не научишься говорить о матери своих детей без пены — не приходи.

***

Он вышел. Дверь за ним закрылась мягко, на хорошем новом замке.

Первые месяцы Родион жил под лозунгом «теперь для себя». Он купил игровое кресло, огромный телевизор, дорогую кофемашину с двенадцатью кнопками, из которых пользовался одной. Он ходил в ресторан по пятницам и рассказывал друзьям одну и ту же историю.

— Начиталась своих статеек, — говорил он, разрезая стейк. — Про равенство, про то, что женщина не обязана. Ну и всё. Променяла семью на контору.

— А дети как? — спрашивал Гена, приятель по работе.

— Дети с ней. Пока.

— Что значит «пока»?

— То и значит, — Родион делал большой глоток. — Я ещё своё скажу.

***

Быт мстил ему тихо и методично.

В квартире копилось. Сначала — стопка коробок из-под доставки у двери. Потом — рубашки на спинке стула, три, потом семь. Пылесос сломался в мае, а новый он купил в сентябре. На кухне поселилась одна кастрюля и три кружки, остальное стояло грязным на нижней полке, потому что посудомойку он так и не научился загружать правильно, и она мыла плохо.

Он приходил домой в девять и включал телевизор на всю квартиру, чтобы кто-то говорил.

Однажды он не смог найти чистое полотенце и полчаса рылся в шкафу, где Вероника когда-то держала всё по стопкам. Стопки исчезли. Осталась куча.

— Ерунда, — сказал он вслух. — Найму женщину раз в неделю.

Женщина пришла дважды и на третий раз не пришла, потому что он сделал ей замечание за плинтусы.

***

Личная жизнь не складывалась с упорством, которое можно было бы принять за чей-то злой умысел.

Была Инга, тридцать четыре, инструктор по подводному ориентированию. Ей хватило двух ужинов.

— Родион, ты весь вечер рассказывал, как бывшая жена тебя не ценила.

— Я привёл пример.

— Ты привёл девять примеров. Ты знаешь, сколько раз ты спросил обо мне? Ноль.

— Мне интересно про тебя.

— Тогда спроси хоть что-нибудь.

Он открыл рот и понял, что не помнит, чем именно она занимается под водой.

***

Была Кристина, двадцать девять, специалист по контролю качества на кондитерской фабрике. Продержалась почти месяц.

— Ты можешь просто попросить? — сказала она однажды. — Не «сделай», а «пожалуйста, сделай».

— Я и говорю: сделай.

— Ты говоришь так, будто я у тебя в отделе.

— А в чём разница? Работа есть работа, дом есть дом, везде должен быть порядок.

Кристина собрала свою зубную щётку и косметичку в тот же вечер.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она в дверях. — Ты даже сейчас не спросил, почему я ухожу. Ты спросил, кто будет забирать мою чашку.

***

К ноябрю он начал вспоминать.

Не осознанно — само лезло. Как Вероника раскладывала на столе три листа с расчётами и объясняла Тимофею умножение через клетки. Как Милана называла его «пап» с двумя точками наверху, растягивая. Как в воскресенье все спали до девяти, и он входил в кухню, а там уже был порядок, будто порядок заводился сам, как трава.

Однажды он позвонил.

— Слушаю, — сказала Вероника.

— Привет. Как дети?

— Хорошо. Тима на плавании, Милана рисует.

— Слушай… а можно я в субботу заеду? Просто так. Посидим.

— С детьми — да. По графику это твои выходные, забирай в десять.

— Я не про график. Я про… нас.

***

Пауза в трубке была короткой и очень ровной.

— Родион, «нас» нет уже год и три месяца.

— Я много думал, — сказал он быстро. — Я понял. Я был неправ насчёт продуктов и всего этого. Я готов помогать.

— Помогать кому?

— Тебе.

— Мне не нужно помогать, — сказала Вероника. — Мне нужно было делить. Ты не захотел делить. Теперь делить нечего.

— Ты жестокая.

— Я точная, — ответила она. — Это моя профессия.

***

Он попробовал зайти с другой стороны — через сына.

— Тим, — сказал он в машине, по дороге в кино. — Ты хотел бы, чтобы мы снова жили вместе?

Мальчику было почти девять. Он посмотрел в лобовое стекло и сказал:

— А ты будешь кричать на маму?

— Я не кричал.

— Кричал. Ты сказал, зачем она в доме нужна. Я слышал.

Родион сжал руль. Возразить было нечего, потому что фраза действительно существовала, и её слышали трое.

— Я тогда был на нервах.

— Мама говорит, что нервы — это не оправдание, а объяснение, — сказал Тимофей. — И что за объяснение никого не прощают автоматически.

***

В декабре ему исполнился сорок один год.

Он позвал восемь человек, пришли трое: Гоша с женой и Гена, который ушёл в десять, потому что утром вставать. Гоша мыл посуду сам, потому что иначе она осталась бы стоять до весны.

— Ты бы к матери сходил, — сказал брат, вытирая руки. — Она уже год как тебя не видела.

— Она меня выгнала.

— Она тебя выставила за хамство.

— Гош, я ей позвоню — она трубку не бросит?

— Не бросит. Она мать. Только ты сначала подумай, с чем идёшь. С извинениями или с претензией.

Родион пошёл с претензией. Он не умел иначе — это был единственный жанр, в котором он чувствовал себя уверенно.

***

Раиса Павловна открыла дверь, посмотрела и посторонилась.

— Проходи. Обувь сними.

— Мам, я по делу.

— Ясное дело, что не в гости.

— Я хочу, чтобы ты поговорила с Вероникой.

— О чём?

— О том, чтобы она была разумнее. Я предлагаю нормально: я помогаю деньгами сверх алиментов, она позволяет мне бывать чаще. Может, потом сойдёмся.

Мать села, сложила руки на коленях.

— Родион. Ты хоть раз в жизни просил, а не выставлял условия?

— Это и есть просьба!

— Это торг, — сказала она. — Ты предлагаешь купить доступ к собственным детям.

***

— Всё, я понял, — он встал. — Ты меня презираешь.

— Я тебя жалею, — сказала Раиса Павловна. — Это гораздо унизительнее, но ничего не поделаешь.

— За что?

— За то, что у тебя было всё. Умная жена, двое здоровых детей, работа, квартира. И ты это всё разменял на право не выносить мусор.

— Мам, я работал!

— Она тоже работала. Только она ещё и жила, а ты только руководил.

Он взялся за ручку двери и оглянулся:

— Я всё верну.

— Не вернёшь, — сказала мать. — Возвращают то, что потеряли. А ты не потерял. Ты выгнал.

***

В феврале Вероника получила уведомление из суда.

Родион подал заявление об определении порядка общения с детьми и попутно — ходатайство, в котором просил рассмотреть вопрос о месте проживания старшего сына. Формулировки были аккуратные, юридические, вычищенные: «занятость матери», «фактическое воспитание посторонним лицом — няней», «отсутствие условий для полноценного участия отца».

Вероника прочитала документ стоя, в прихожей новой квартиры, не снимая пальто.

Потом позвонила свекрови.

— Раиса Павловна. Он подал в суд. Хочет забрать Тиму.

В трубке было тихо, а потом голос — очень спокойный, очень твёрдый:

— Значит, так, Ника. Записывай, что я скажу в суде. И вызови меня как свидетеля. Я его мать, меня они послушают.

— Вы точно этого хотите?

— Я этого не хочу, — сказала Раиса Павловна. — Но я это сделаю.

КОНЕЦ