— Это не мои дети. Хочешь помогать сестре — помогай, только не из моего кошелька

— Жанна, — сказал он, посмотрев на экран, и голос у него сразу стал виноватым, будто он что-то украл.

— Не бери, — попросила Полина.

— Она же не просто так.

— Она никогда не просто так. Она всегда с чемоданом просьб.

Артём взял. Он всегда брал. Полина стояла с ножом в руке и слушала, как в динамике течёт быстрый, захлёбывающийся голос его сестры, и как муж отвечает односложно: «угу», «ага», «ну да», «конечно».

— Она подъедет через двадцать минут, — сказал он, отключившись.

— С кем?

— С Василисой и Мироном. На пару часов, ей смену дали. Срочно.

— Артём. Это третий раз за месяц.

— Ну и что? Дети же. Не соседские, свои.

— Свои — у неё. У нас с тобой своих нет, и я вообще-то помню почему: потому что мы каждый месяц отдаём банку сумму, от которой у меня зубы ноют.

Он поморщился так, будто она сказала непристойность. Полина положила нож на подоконник, вытерла руки о джинсы и пошла убирать со стола провода и наушники — привычка, выработанная за годы: если в доме дети, всё, что дороже трёх тысяч, должно уехать на верхнюю полку.

Жанна приехала через сорок минут. Она влетела в прихожую в расстёгнутом пуховике, толкая перед собой девятилетнюю Василису и семилетнего Мирона, и заговорила раньше, чем поздоровалась.

— Ой, ну наконец-то, я думала, не доеду. Пробки, кошмар. Полин, привет. Слушай, я быстро, честно. Два часа максимум, я как штык.

— Что за смена в субботу? — спросила Полина.

— Точка новая, инструктаж, отчёты. Ты же знаешь, у меня работа такая: пришёл, купил, оценил персонал, написал. Тайный покупатель — это тебе не сидеть дома в наушниках и кнопки жать.

— Понятно, — сказала Полина.

Дети уже разулись и разбежались по квартире, как вода по наклонному полу. Мирон сразу залез с ногами на диван, Василиса открыла холодильник и объявила, что она голодная и что у них дома есть творожки, а тут нет.

— Ну всё, я побежала, — сказала Жанна, чмокнув воздух возле щеки брата. — Артём, ты не серчай, я правда в тупике.

— Иди уже, — улыбнулся он.

Дверь хлопнула. Полина посмотрела на часы: двенадцать сорок.

***

В два часа она позвонила первый раз. Гудки шли ровно, никто не брал. В половине третьего Мирон нашёл на балконе моток изоленты и обмотал ручки шкафа. Василиса включила на планшете громкость до предела и заявила, что дома ей никто не запрещает.

— У нас запрещают, — сказала Полина. — В этой квартире громко — только я, и то по праздникам.

— Вы злая.

— Я вежливая. Злая начнётся в четыре.

Артём хмыкнул из комнаты, но не вышел. Он сидел за своим верстаком и шлифовал заготовку — он делал индивидуальные ортопедические вкладыши, и клиенты у него были по записи на месяц вперёд. Пока сестра решала свои неотложные дела, он тоже был занят: у него всегда находилось занятие, стоило ей появиться на пороге.

В три часа Жанна прислала сообщение: «Задерживаюсь, ещё чуть-чуть, спасибо вам огромное!!!». В четыре она не ответила. В пять Полина услышала глухой звук из спальни и пошла туда быстрым шагом.

Пеларгония лежала на полу. Земля высыпалась ровным веером, черенок был переломлен у самого основания, а Мирон стоял рядом с мячом в руках и смотрел исподлобья.

— Я не хотел.

— Я вижу.

— Она сама.

— Горшки, знаешь, редко сами прыгают.

— Вы сейчас кричать будете?

— Я буду убирать, — сказала Полина. — Кричать я буду вечером, и не на тебя.

Она собрала землю руками, потому что совок был в другой коробке. Артём вышел, посмотрел, сказал: «Ну ты чего, это же цветок», и ушёл обратно. Полина промолчала, но список внутри стал на пункт длиннее.

В восемь вечера Жанна наконец взяла трубку.

— Полиночка, солнце, ты не представляешь, что тут творится, — начала она сразу. — Я не могу вырваться, у нас проверка. Часов до одиннадцати можно?

— Нельзя.

— Ну а куда я их дену?

— К матери своей.

— У неё давление.

— У неё трёшка и телевизор, — сказала Полина. — У меня двушка, ипотека и понедельник, который начнётся с прослушиваний.

— Слушай, ну ты как чужая, честное слово. Артёма дай.

Полина протянула телефон мужу, не сказав ни слова. Он ушёл с трубкой на балкон и вернулся через три минуты с виноватым лицом.

— До одиннадцати, — сказал он.

— Ты у меня не спросил.

— А что тут спрашивать?

— То, что это и моя квартира тоже. Точнее, только моя, если совсем по документам.

Он побагровел, но промолчал. Первый взнос за эту двушку внесла её мать, Людмила Сергеевна, продав дачу. Договор был оформлен на Полину до свадьбы, ипотеку тянула тоже она, а Артём вложил руки, ремонт и половину коммуналки. Тема была старая, ржавая и очень острая, и они оба знали, где она лежит.

Жанна приехала в одиннадцать двадцать. Пуховик был расстёгнут, помада свежая, на шее — тонкий шарф, которого утром не было.

— Пробки, — сказала она с порога. — Ужас просто.

— В одиннадцать вечера, — уточнила Полина.

— Ремонт дороги. Полин, ну ты чего такая колючая, я же не издеваюсь.

— Издеваешься. Просто аккуратно, чтобы потом было что отрицать.

Жанна засмеялась и стала натягивать на сонного Мирона куртку. Василиса зевала в углу, прижав планшет к животу. Дверь закрылась в половине двенадцатого, и Полина ещё сорок минут пылесосила, оттирала пятна от сока с дивана и выкидывала переломанный черенок в мусорное ведро.

— Ты злишься, — констатировал Артём из постели.

— Я убираюсь. Это разные глаголы… нет, — она осеклась. — Это одно и то же, когда речь о твоей сестре.

***

Через неделю, во вторник, в десять утра, в дверь позвонили. Полина открыла, уже зная, кого увидит, — и всё равно это было как удар локтем о косяк.

— Полиночка, я на минуточку, — заговорила Жанна, вталкивая детей внутрь. — Мне к врачу надо. Талон, понимаешь, живая очередь, гастроэнтеролог, я месяц ждала.

— У меня в одиннадцать прослушивания. Пять человек подряд, потом созвон со студией.

— Ну ты же дома! Ты в наушниках сидишь, кнопки нажимаешь, тебе не мешают.

— Я подбираю голоса для озвучания, — сказала Полина ровно. — Мне мешает всё. Мне мешает даже вентилятор в ноутбуке. Мне слышно, как человек глотает.

— Ой, ну ты как из музея. Два часа, Полин. Я умоляю.

И она ушла, оставив на пороге детей, рюкзак и запах чужой уверенности в том, что ей не откажут.

В одиннадцать Полина надела наушники и включила запись. Первый кандидат читал отрывок из детектива — низкий, шершавый голос, редкая находка. На седьмой минуте в комнату влетел Мирон с криком «Она меня стукнула!», и вслед за ним — Василиса с воплем «Он первый!».

— Стоп, — сказала Полина в микрофон. — Извините. Одну минуту.

Она выключила звук, вышла в коридор и присела на корточки.

— Значит, так. Я работаю. Мне за это платят, а из этих денег платится за свет, за воду и за то, чтобы у вас тут был мультик. Полтора часа тишины. За это — пицца.

— С колбасой? — деловито спросил Мирон.

— С колбасой.

— Ладно.

Тишины хватило на двадцать минут. Потом что-то грохнуло. Полина сорвала наушники и выбежала в комнату: настенная полка висела на одном шурупе, книги лежали веером, а рамка со свадебной фотографией лежала лицом вниз, и по стеклу шла косая трещина от угла до угла.

— Мы не трогали, — сказала Василиса.

— Полка сама, — добавил Мирон.

— В этой квартире всё «само», — сказала Полина. — Прямо аномальная зона.

Она вернулась к ноутбуку. В эфире её ждал третий кандидат и продюсер студии, который написал в чат: «Полина, у вас там ремонт?». В час дня был назначен созвон по сдаче большой аудиокниги — четыре человека, два города, полгода работы. В двенадцать пятьдесят Мирон включил в ванной воду на полную и стал стучать по трубе шваброй.

Созвон пришлось перенести. Продюсер написал сухо: «Ок. Но это второй перенос за месяц».

Второй перенос был неделю назад. Тоже суббота, тоже дети.

В половине второго в дверь позвонили. На пороге стояла соседка с четвёртого этажа, Нина Аркадьевна, — пенсионерка, разводившая на застеклённой лоджии цветы и знавшая в подъезде всё.

— Полин, у вас там не потоп? Мне на кухню капнуло.

— Не потоп. Хуже. Гости.

— А, племянники. Видела-видела. Мать-то их где?

— В поликлинике. Талон, гастроэнтеролог.

Нина Аркадьевна посмотрела на неё поверх очков долгим взглядом, каким смотрят на человека, которому сейчас скажут неприятное.

— Полин, я, конечно, не сплетница.

— Говорите уже.

— Я в двенадцатом часу была в «Меридиане», за пряжей ходила. И на втором этаже, у фонтана, сидела твоя Жанна. С подругой, такая рыженькая, в жёлтом пальто. Кофе, пирожные, хохот на весь этаж. Уж я мимо прошла, она меня не заметила.

— Влада, — сказала Полина. — Рыжая — это Влада.

— Вот-вот. И ещё одна с ними была.

— Спасибо, Нина Аркадьевна.

— Ты не серчай, что лезу.

— Я не серчаю. Я, наоборот, вам очень благодарна. Мне как раз не хватало доказательств.

Она закрыла дверь, села за стол и открыла соцсеть. Влада выложила серию фотографий двадцать минут назад: столик, три чашки, три довольных лица, подпись — «Девичник среди недели, потому что мы этого заслужили!». Жанна на снимке смеялась, запрокинув голову, в том самом жёлтом свете фуд-корта, в том самом шарфе.

Полина сохранила все фотографии. Потом посмотрела на треснувшее стекло свадебной рамки, на разбросанные книги, на переписку с продюсером и почувствовала, как внутри поднимается что-то злое.

***

Жанна вернулась в семь вечера. Дети к тому времени уже посмотрели три мультфильма, съели пиццу и уснули на диване валетом.

— Ой, я умираю, — объявила она с порога. — Очередь, представляешь? Три часа. Врачи — это отдельный вид издевательства.

— Как гастроэнтеролог? — спросила Полина.

— Ужасно. Диету прописал. Ничего жареного, ничего сладкого.

— Пирожные исключил?

Жанна замерла на секунду — всего на одну, но Полина её поймала.

— Какие пирожные?

— «Меридиан», второй этаж, у фонтана. Влада в жёлтом пальто. Три чашки, два эклера и творожный чизкейк. Хочешь, я тебе покажу, я скачала?

— Ты за мной следишь?

— Мне не надо следить. Ты сама выкладываешь. Точнее, твоя подруга.

Жанна выпрямилась, и лицо у неё стало жёстким и злым, как у человека, которого поймали и который решил идти напролом.

— Ну и что? Ну сходила я. Имею я право раз в месяц выпить кофе как человек?

— Имеешь. За свой счёт.

— Я и платила за себя!

— Ты платила деньгами, — сказала Полина. — А кофе твой оплатила я. Сорванным созвоном, перенесённой сдачей, разбитой рамкой и репутацией у продюсера, которому надоели мои извинения.

— Ой, подумаешь, созвон.

— Полгода работы, Жанна. Четыре человека ждали меня, потому что твой сын решил, что труба — это барабан.

— Он ребёнок!

— Он твой ребёнок. Вот ключевое слово.

В прихожей щёлкнул замок. Артём вошёл, увидел сестру, увидел жену, увидел спящих детей — и сделал именно то, чего Полина ожидала: попытался всё замять.

— Так, девочки. Давайте спокойно.

— Твоя жена меня обвиняет, — тут же начала Жанна. — Я, значит, преступница, потому что кофе выпила.

— Твоя сестра врёт мне в лицо третью неделю, — сказала Полина. — Смены, поликлиники, талоны. А по факту — торговый центр и Влада.

— Полин, ну… — Артём развёл руками. — Ну сходила человек развеяться. Она одна с двумя.

— Она не одна. У неё есть мать, у детей есть отец, который живёт в Нижнем и раз в год присылает подарки. Есть бабушка со стороны Родиона. Есть дедушки. Только почему-то из всей этой толпы няньками работаем мы.

— Мы семья, — сказал Артём.

— Мы бесплатная продлёнка с гарантией и без выходных.

Телефон Артёма зазвонил. Тамара Ильинична, его мать, обладала феноменальным чутьём: она всегда звонила ровно в тот момент, когда её присутствие было нужно меньше всего.

— Да, мам. Да. Здесь. Да, оба. Спят. Ну… ну приезжай.

Полина медленно повернулась к нему.

— Ты серьёзно?

— Она хочет внуков увидеть.

— В девятом часу вечера?

— Она с тортом.

Тамара Ильинична приехала через полчаса — с тортом, с двумя пакетами игрушек и с видом хозяйки, зашедшей проверить работников. Она разулась, прошла в комнату, разбудила Мирона, чтобы поцеловать его в макушку, и разложила на журнальном столике коробки с конструктором прямо поверх бумаг Полины.

— Ой, у вас тесновато, — сказала она, оглядываясь. — Как вы тут ютитесь.

— Уютно, — сказала Полина. — До вечера четверга было очень уютно.

— Жанночка, ты бледная. Ты ешь вообще?

— Некогда, мам, — вздохнула Жанна. — Я как белка.

— Вот видите, — свекровь посмотрела на Полину. — Девочка одна с двумя детьми, муж бросил, копейки считает. А вы молодые, здоровые, вам не трудно.

— Тамара Ильинична, у вас трёхкомнатная квартира.

— И что?

— Двадцать минут отсюда на автобусе. Детская комната. Внуки. Почему они не у вас?

Свекровь поставила чашку и приложила ладонь к груди — жест, отработанный до совершенства.

— У меня давление. У меня мигрени. Мне врач сказал — никаких нагрузок.

— А торты возить можно?

— Артём! — повысила голос Тамара Ильинична. — Ты слышишь, как со мной разговаривают?

Артём смотрел в стол. Он сидел, сцепив пальцы, и молчал так старательно, что это молчание было слышно лучше слов.

— Слышит, — сказала Полина. — Он всё слышит. Он просто надеется, что если сидеть тихо, всё само рассосётся.

Свекровь ушла в десять. Жанна увезла детей в половине одиннадцатого, оставив на полу конструктор, огрызок яблока и одну варежку. В одиннадцать сорок телефон Полины звякнул.

Сообщение от Жанны: «Полин, не сердись. Мне в пятницу на два дня надо уехать, срочная командировка, сеть отправляет по регионам. Привезу деток в восемь утра. Спальник свой возьмут, они не помешают».

Полина посмотрела на экран, потом на мужа.

— Твоя сестра только что забронировала мою квартиру на два дня. Не спросив. Как гостиницу.

***

В пятницу в семь пятьдесят пять в дверь позвонили. Жанна стояла на площадке с детьми и с чемоданом на колёсиках. Василиса держала рюкзак, Мирон — подушку.

— Привет-привет, мы пораньше, — бодро сказала Жанна и шагнула вперёд.

Полина не отошла от двери.

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет — это отказ. Дети остаются с тобой.

Жанна засмеялась, потом перестала.

— Ты шутишь.

— У меня сегодня сдача. Восемь часов сведения и приёмки, я не имею права отойти от компьютера. В понедельник я должна отдать готовый материал, иначе со мной больше не подпишут договор.

— И что мне делать?

— Не знаю. Ты взрослая женщина. Позвони матери. Позвони бабушке Родиона. Позвони самому Родиону, в конце концов, это его дети наполовину.

— Он в другом городе!

— Значит, у него есть телефон и совесть. Хотя бы телефон.

Жанна побагровела. Она перестала играть в милую сестру мужа, и то, что появилось на её лице, было гораздо честнее.

— Ты просто мне завидуешь.

— Чему? — искренне удивилась Полина.

— Тому, что у меня дети есть, а у тебя нет. Сидишь тут в своей стерильной коробочке, цветочки поливаешь, наушнички носишь. Тебе жалко два дня для родных?

— Мне жалко работу, которую я делала полгода.

— Работу! Да у тебя не работа, а баловство. Голоса она подбирает.

— Это баловство платит ипотеку, — сказала Полина. — А твоя серьёзная деятельность позволяет тебе есть эклеры в рабочее время. Так что давай не будем сравнивать.

— Я всё равно их оставлю, — заявила Жанна и подтолкнула Мирона к порогу. — Не выкинешь же ты их на лестницу.

— Не выкину. Я позвоню в опеку.

Наступила тишина. Даже Василиса перестала жевать батончик.

— Куда?

— В органы опеки. И скажу, что мать оставила двоих несовершеннолетних детей у чужих людей без согласия, без документов, без полиса и уехала на неопределённый срок. Я не их законный представитель. Если Мирон упадёт и рассечёт бровь, я даже в травмпункт его не сдам без твоей доверенности. Так что оставляй. Только знай: через час здесь будет инспектор, и разговаривать он будет не со мной.

Жанна открыла рот.

— Ты… ты нормальная вообще?

— Абсолютно. Впервые за месяц у меня всё в порядке с головой… — Полина мотнула головой. — Точнее, в первый раз за долгое время. Езжай в свою командировку.

Жанна выхватила телефон и набрала мать. Разговор был громкий, сбивчивый, с придыханиями. Через семь минут «срочная командировка сети по регионам» превратилась в «ну ладно, я тогда откажусь, скажу, что заболела». Она развернулась, поволокла чемодан к лифту и бросила через плечо:

— Артёму твоему всё расскажу. Пусть знает, кого пригрел.

— Расскажи, — согласилась Полина. — И скажи, что видео с домофона я сохранила.

Вечером Артём вернулся чёрный от злости. Он даже не сел — встал в дверях комнаты, набычившись.

— Ты позвонить в опеку хотела? На мою сестру? На моих племянников?

— Да.

— Ты понимаешь, что ты сделала? Мать рыдает. Жанна в истерике. Я на весь обеденный перерыв…

— Тише, — сказала Полина.

— Что «тише»?! Ты моих родных как чужих…

— Тише, — повторила она и встала. — Ещё раз повысишь на меня голос в этой квартире — и завтра утром твои вещи будут стоять у лифта. Двумя сумками. Я даже помогу застегнуть.

Он замолчал. Не потому что испугался слов — потому что вспомнил документы. Квартиру купила Полина. Дачу продала её мать. Договор был подписан за восемь месяцев до свадьбы.

— Ты мне угрожаешь? — сказал он тише.

— Я тебе объясняю расстановку. Садись. Пора бы уже запомнить кто ты в квартире.

Он сел.

— Артём, послушай меня один раз внимательно, а потом решай. Это не мои дети. Хочешь помогать сестре — помогай, только не из моего кошелька, не из моего рабочего дня и не в моей квартире. Хочешь сидеть с Василисой и Мироном — сиди. Бери отпуск, езжай к ней домой, води их в цирк, покупай им конструкторы. Я слова не скажу.

— Она не справляется.

— Она справляется прекрасно. Она освоила гениальную схему: у неё есть брат, у брата есть жена, жена работает из дома. Значит, няня бесплатная и круглосуточная.

— Она моя сестра.

— А я тебе кто? — спросила Полина.

Он поднял голову. Вопрос был прямой, без подготовки, и деться от него было некуда.

— Ты жена.

— Тогда почему за месяц ты ни разу не сказал ей «нет»? Ни разу. Ты уходил к верстаку, ты кивал, ты улыбался, ты отдавал ей мою субботу, мой вторник, мою сдачу. Ты меня раздал по кускам, потому что тебе было неудобно отказать.

Артём потёр ладонью подбородок. Он молчал долго — минуту, полторы.

— Я не думал, что это так выглядит, — сказал он наконец.

— Теперь знаешь. Условия простые: ещё раз твоя сестра привозит детей — сидишь с ними ты, и не здесь. Ещё раз кричишь на меня — уезжаешь к матери. Она давно зовёт, у неё трёшка.

***

Жанна позвонила в среду. Артём взял трубку при Полине, и та не ушла — осталась стоять слушая.

— Артёмчик, привет. Слушай, у меня в субботу…

— Нет.

— Я даже не сказала ещё!

— Не надо. Ответ «нет» на любую формулировку.

— Ты чего? Тебя жена что ли надрессировала?

— Меня жизнь надрессировала, — сказал он. — Жанна, у тебя есть муж где-то, две бабушки и два дедушки. У Василисы и Мирона родни — на футбольную команду. Решай сама.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ещё: я хочу назад ключ от нашей квартиры, который ты брала у матери «на всякий случай». Завтра привезёшь.

— Да ты!.. Ты предатель, — задохнулась Жанна. — Родную кровь на бабу променял.

— Родная кровь мне полгода в глаза врала про поликлиники.

Она бросила трубку. Через двадцать минут позвонила Тамара Ильинична, и её голос был слышен даже без громкой связи.

— Артём! Что происходит? Жанночка рыдает!

— Ничего не происходит, мам. Я отказался.

— Это она тебя науськала? Полина? Я так и знала. Я сразу поняла, что она тебя переделает. Из тебя же верёвки вьют!

— Хватит.

— Она тебя от семьи отрезает!

— Она меня к семье возвращает, — сказал Артём. — К моей. Которая в этой квартире.

Разговор кончился хлопком — не дверью, просто оборванным звонком. Полина не сказала ни слова. Она вернулась к монитору, надела наушники и три часа сводила куски записи, которые чуть не стоили ей контракта. Материал приняли в понедельник. Продюсер написал: «Отлично. Работаем дальше».

В пятницу Артём пришёл домой с распечаткой и положил её на стол.

— Что это?

— Гагры. Восемь дней. Вылет двадцатого.

Полина взяла листок.

— Ты с ума сошёл. У нас платёж.

— Я платёж закрыл. Это с моих. Я три месяца откладывал на новый шлифовальный станок. Станок подождёт.

— Артём…

— Не надо ничего говорить. Я тебе месяц отдавал не то, что должен был. Хочу отдать долг.

Про путёвку Жанна узнала через два дня — от матери, которой Артём рассказал сам. Она приехала к Тамаре Ильиничне вечером и устроила такое, что соседи по площадке вышли на лестницу.

— Он мне отказал! — кричала Жанна. — Мне, сестре! А сам эту на море везёт! На море, мам! Я семь лет никуда не выезжала, я в парк с детьми хожу как проклятая, а он ей билеты покупает!

— Жанна, — сказала мать.

— Что «Жанна»?! Ты тоже за них?

— Я за правду. Ты мне в глаза скажи: ты в поликлинике была?

— Мам…

— Ты была в поликлинике? Или в «Меридиане» с Владкой?

Жанна замолчала.

— Вот и я о том, — тяжело сказала мать. — Ты, дочка, обнаглела. Ты детьми пользуешься, как отмычкой. Куда ни ткнись — «я одна, я мать, я не справляюсь». А сама вечерами гуляешь, а нянчиться кто должен? Полина, которая тебе никто?

— Она мне невестка!

— Она тебе не прислуга. Я, дура старая, тебя покрывала. Хватит.

— Значит, и ты туда же, — Жанна встала. — Прекрасно. Прекрасно! Живите все дружно, а я подохну одна с двумя детьми.

— Не паясничай.

Дверь хлопнула. Жанна ушла, и по дороге, спускаясь по лестнице, она уже точно знала, кто виноват. Не Родион, который сбежал в Нижний. Не она сама. Виновата была Полина — женщина в наушниках, которая посмела сказать «нет».

Море было тёплым и наглым, оно шумело всю ночь и мешало спать. Полина лежала на балконе гостиницы, слушала этот шум и не поднимала тему семьи ни разу. Она видела, чего Артёму стоил каждый отказ: он похудел на четыре килограмма, у него залегла складка между бровей и появилась привычка глушить звонки, не глядя. Но он держался.

— Ты не жалеешь? — спросила она на третий день.

— О чём?

— О том, что поссорился со всеми.

— Я не со всеми, — сказал он. — Я с одной. И, знаешь, оказалось, что это не смертельно. Просто раньше я думал, что если сказать сестре «нет», земля треснет.

— И как земля?

— Стоит.

На седьмой день, вечером, телефон Полины завибрировал. Сообщение было от Нины Аркадьевны, соседки с четвёртого этажа: «Полин, вы уж простите, что беспокою на отдыхе. Тут такое дело».

Полина открыла фотографию. На площадке у их двери стояла Жанна — с чемоданом, с двумя рюкзаками, с Василисой и Мироном. И в руке у неё был ключ.

Ключ, который она так и не вернула.