— Без нас ты бы под забором жила, — усмехнулась золовка. Поля достала расписку ценой в квартиру.

— Тася, ну что Вы застыли, как статуя в парке, — Влада забрала коробку, взвесила на ладони. — Лёгонькая. Опять что-то своими руками?

— Своими. Чужими не умею, — Тася улыбнулась. — Разверните, там не бомба.

— Ой, я потом, — Влада отставила подарок на подоконник, не открывая. — У меня уже три таких «своими руками» стоят в кладовке.

— Значит, коллекция. У людей бывают хобби и похуже.

Родион коротко посмотрел на жену и тут же уткнулся в тарелку. За столом сидели Денис, муж Влады, их сын Даня, четырнадцати лет, с телефоном под скатертью, и незнакомая Тасе женщина в светлом пиджаке. Женщину представили как Нику, «подругу по жизни», и подруга по жизни улыбалась ровно столько, сколько нужно вежливому человеку.

— Ну что, за именинницу! — Денис поднял бокал. — Влада, ты у нас как всегда всех переиграла.

— В смысле — переиграла? — Тася подняла брови.

— В смысле — красавица, — быстро сказал Денис. — В прямом смысле.

— А я думала, в переносном, — Тася села. — У Вас сегодня все слова какие-то с двойным дном, Денис.

Влада встала во главе стола и постучала ножом по бокалу. Тост она начала издалека: про дружную родню, про то, что «мы все друг друга тянем», про то, что чужих здесь нет. На слове «чужих» она чуть задержалась и посмотрела на Тасю.

— Вот Родька у меня — золото, — говорила Влада. — Всегда подставит плечо. А некоторые только считать умеют.

— Считать — полезный навык, — согласилась Тася. — Особенно до тридцатого августа.

— Это к чему сейчас? — Влада прищурилась.

— К календарю. Хорошая штука, дисциплинирует.

Даня поднял голову от телефона и переглянулся с отцом. Денис налил себе воды, хотя бокал был полон. Ника аккуратно отодвинула тарелку, как отодвигают, когда собираются слушать внимательно.

— Знаете что, Тася, — Влада поставила бокал. — Вот сидите Вы тут, за моим столом, едите моё, а лицо кислое, будто Вам одолжение делают. Может, скажете уже прямо?

— Скажу. Первое сентября — послезавтра.

— И?

— И у нас с Вами на эту дату назначена одна встреча. Бумажная.

Влада повела плечом и рассмеялась громко, напоказ, чтобы слышали все. Потом наклонилась к Тасе через угол стола и заговорила быстро, с той особой скороговоркой, которая появляется у человека, когда он решил не церемониться.

— Слушайте, а не много ли Вы на себя берёте? Вы вообще кто в этой семье? Приблудная. Родька Вас подобрал, отмыл, приодел, в люди вывел. Без нас Вы бы под забором жила, — усмехнулась золовка, откидываясь назад.

За столом стало так тихо, что стало слышно, как гирлянда потрескивает на ветру. Даня спрятал телефон в карман. Родион положил вилку и сказал негромко:

— Влада, ну ты чего.

— А чего я? Я правду. Правду теперь нельзя?

— Правду можно, — Тася расстегнула сумку. — Она даже полезна. Особенно когда её можно потрогать.

Она достала прозрачный уголок с одним-единственным листом и положила на стол между салатницей и вазой с виноградом. Лист лёг ровно, белый на белой скатерти, и все почему-то посмотрели именно на него.

— Это что? — Влада не притронулась.

— Это копия. Ваш почерк, Ваша подпись, дата. «Получила от Таисии четыре миллиона двести тысяч рублей на приобретение жилья. Обязуюсь вернуть до первого сентября». Внизу — подпись свидетеля.

— Какого ещё свидетеля? — голос Влады подскочил на полтона.

— Того, кто у Вас в тот вечер чинил люстру в коридоре, — Тася пожала плечом. — Тимур. Он человек обстоятельный, расписался красиво с указанием номера паспорта, он был при нём.

Ника медленно повернула голову и посмотрела на Владу так, как смотрят на человека, который забыл сообщить что-то важное. Денис встал и увёл Даню в дом, бросив через плечо: «Сынок, пойдём, покажешь мне тот фильм». Влада схватила лист, перевернула, будто на обороте могло быть опровержение.

— Это подстава. Это Вы специально к празднику подгадали!

— Дата возврата — послезавтра. Праздник подгадали Вы, я всего лишь пришла с подарком.

— Родион! — Влада повернулась к брату. — Ты видишь, что творит твоя? Ты вообще мужчина или предмет мебели?

— Не заводись, — Родион не поднял глаз. — Потом разберёмся.

— Вот, — Тася кивнула. — «Потом» — самое дорогое слово в русском языке. За него платят проценты.

— Вы издеваетесь?!

— Я уточняю. Оригинал у меня в надёжном месте, копию оставляю Вам на память. Считайте, второй подарок, и уже не самоделка. Хочу отметить, тут есть пункт про проценты и штрафы.

Влада смяла лист в кулаке и швырнула его в салат. Тася спокойно достала из сумки вторую такую же копию и положила на прежнее место.

— У меня их пять, — сказала она. — Знала, что будешь психовать. Или даже попробуешь его съесть.

Она попрощалась и пошла к калитке. За спиной Влада что-то выкрикивала про наглость и про то, что «некоторые совсем берега попутали». Уже у машины Тася услышала, как Ника негромко говорит на террасе: «Влада, а оценщик в четверг во сколько приедет?» — и как Влада шипит в ответ: «Тише ты».

***

Старый пассаж в центре по субботам отдавали под книжную ярмарку: длинные столы, картонные ящики, потёртые корешки. Тася любила это место за то, что здесь никто никому не улыбался из вежливости. Мила уже ждала её у прилавка с открытками.

— Ну? — Мила сунула ей стакан с морсом. — Рассказывай, как прошёл праздник жизни.

— Празднично. Мне сообщили, что без них я жила бы под забором.

— Кто сообщил? Влада?

— Она. Причём с интонацией благотворительного фонда.

— И ты?

— А я выложила расписку на стол. Прямо в салат потом улетела, но это уже не мои трудности.

Мила поставила стакан на край ящика и внимательно посмотрела на подругу.

— Стоп. Ты отдала ей все деньги от бабушкиного дома?

— Отдала. Она сидела у нас на кухне и плакала так, что штукатурка отсыревала. «Владочка теряет вариант», «Владочке горит сделка», «мы же родня». Я поверила.

— Тася!

— Знаю. Люди охотнее всего верят в то, что им приятно, а мне было приятно считать себя хорошей.

— И она ни рубля не вернула?

— Вернула. Восемнадцать тысяч в марте, с формулировкой «на, подавись». Я даже не обиделась.

Мила полезла в телефон, что-то полистала и развернула экран к Тасе. На фотографии была светлая однокомнатная квартира с диваном в серой обивке и розовым пледом.

— Смотри. Это не она случайно продаёт?

— Это она, — Тася сузила глаза. — Плед я узнаю из тысячи, я его дарила.

— Объявление висит девять дней. Внизу телефон риелтора. Мне Глеб сказал: покупатель уже есть, женщина, фамилия сложная, договорились на сентябрь.

— Фамилия, случайно, не такая, будто её выдумал человек с богатым воображением?

— Точно. А ты откуда…

— Она вчера сидела за столом и называлась подругой по жизни. Ника.

Мила медленно закрыла рот. На соседнем столе продавец громко объявил скидку на собрания сочинений, и это прозвучало почти торжественно.

— То есть покупательница квартиры сидит у Влады на дне рождения как гостья?

— И спрашивает про оценщика в четверг. А Влада на неё шикает.

— Тася, она же сейчас продаст и растворится. Деньги твои, а квартира её.

— Не растворится.

— Почему?

— Потому что я не буду ждать понедельника, среды и «как всё уляжется», — Тася уже набирала номер из объявления. — Я вообще плохо переношу слово «потом», у меня от него зубы ломит.

— Ты прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Здравствуйте, я по объявлению, однокомнатная. Да. Меня зовут Таисия. Я хотела бы предупредить Вас об одном обстоятельстве, пока Вы не внесли остаток. Квартира приобретена на мои деньги, у меня есть расписка продавца с датой возврата. Нет, я не мешаю сделке. Я просто не хочу, чтобы Вы потом оказались виноватой в чужой истории. Да, копию пришлю сейчас. Хорошо. До связи.

Она опустила телефон и выдохнула.

— Ну ты даёшь, — сказала Мила. — А если она бросит трубку и всё расскажет Владе?

— Значит, я узнаю о человеке кое-что новое. Это тоже полезно.

— И что она ответила?

— «Спасибо, что позвонили. Я перезвоню Вам сама».

Мила помолчала, перебирая открытки, потом сказала осторожно, будто ступая по льду:

— Тась… А ты знаешь, что Родион в мае что-то подписывал у Тимура? Мне Глеб обмолвился, они втроём сидели в эллинге. Бумага, ручка, всё серьёзно. Я тогда решила, что по лодке.

— По какой лодке? Родиона боится воды с детства, он даже ванну принимает с опаской.

— Вот и я подумала.

Тася поставила стакан на ящик и вдруг перестала улыбаться.

— В мае, — повторила она. — Интересное время. Как раз тогда Влада перестала брать трубку.

***

Верёвочный парк на окраине города шумел детскими голосами, и Денис стоял внизу, задрав голову, и кричал наверх что-то ободряющее. Даня висел на середине трассы и не двигался. Тася подошла и встала рядом, сложив руки.

— Денис, добрый день.

— Тася… — он дёрнулся, будто его застали за чем-то неприличным. — Вы как тут?

— Ногами. Даня застрял?

— Третий раз на этом участке. Гордый, помощи не просит.

— Семейное, — Тася подняла голову. — Даня! Поставь левую ногу на нижний трос и не смотри вниз, смотри на следующий столб!

Мальчик послушался и через минуту перебрался на площадку. Денис шумно выдохнул и посмотрел на Тасю прямо.

— Спасибо.

— Не за что. Теперь Ваша очередь помочь мне перебраться на следующий столб.

— Я не буду в это лезть.

— Вы уже влезли, Денис. Вы за столом встали и увели ребёнка. Значит, знали, что сейчас будет.

Он потёр ладонью затылок и отошёл на несколько шагов, к скамейке. Тася пошла следом.

— Влада в курсе, что Вы здесь? — спросил он.

— Нет. Я приехала к Вам, а не к ней.

— Тась… Таисия, — он поправился. — Я Вам скажу одно. Не считайте меня своим. Я в этом доме такой же, как Вы, только с бо́льшим стажем.

— Уже теплее.

— Она квартиру продаёт. Это Вы знаете.

— Знаю. Покупательницу зовут Ника, и на дне рождения она изображала подругу.

— Она и правда почти подруга. Они в одном зале занимаются два года, оттуда и разговор пошёл. Влада ей продаёт без риелтора, «по-свойски», чтобы дешевле.

— И куда деньги?

— Она уже присмотрела дом у воды. Оформляет всё на себя. Мне так и сказала: «Ты в доле не числишься, ты в доле по любви».

Тася коротко хмыкнула.

— Поэтично.

— Мне не смешно.

— Мне тоже, Денис, но если я перестану шутить, я начну кричать, а крик — это признание, что аргументы закончились.

Он наклонился вперёд, опершись локтями на колени, и заговорил тише.

— Вы про май знаете?

— Знаю, что было. Не знаю, что.

— Родион написал бумагу.

— Какую бумагу?

— Что деньги, которые Вы передали Владе, он считает семейным подарком на приобретение жилья и претензий не имеет. Ни он, ни, цитирую, «его сторона».

Тася очень медленно села на скамейку. Сверху раздался Данин крик: «Пап, смотри, я прошёл!» — и Денис махнул сыну рукой, не отрывая взгляда от земли.

— «Его сторона», — повторила Тася. — То есть я.

— Да.

— И он подписал.

— Подписал. Влада ему пообещала, что через год перепишет на него половину дома у воды. Он поверил.

— Он взрослый мужчина.

— Он её младший брат. Она им с детства крутит, как хочет. У них это как закон природы: Влада решила — значит, правильно.

Тася смотрела прямо перед собой, на жёлтую сетку страховки, и считала до десяти. Потом до двадцати. Досчитала.

— Где бумага?

— Не у неё.

— Как это?

— Она хотела спрятать у себя, но Тимур сказал: «Пусть лежит у меня, я свидетель, мне и хранить». Влада поспорила и отступила. Она его боится немножко, он ей ещё в детстве характер показал.

— Тимур. Который расписался на моей расписке.

— Он самый.

— Денис, а зачем Вы мне это рассказываете? Вам же с Владой ещё жить.

Он впервые посмотрел ей в глаза без увёрток.

— Потому что Даня вчера вечером спросил меня: «Пап, а тётя Тася теперь бомжиха?» Он слышал. И я понял, что я вырастил себе прекрасное будущее.

— Понятно.

— И ещё. Ника Вам позвонит. Она мне утром написала, спрашивала, правда ли, что квартира куплена на чужие деньги. Я ответил: правда.

— Спасибо.

— Только я Вас умоляю, — он встал, — не говорите Владе, что это я.

— Денис, — Тася поднялась тоже и отряхнула джинсы. — Я не доносчица. Но и не обещаю молчать вечно. Скажу так: я использую то, что мне дают, аккуратно и по делу. Как ножницы.

— А Родион?

— А вот это, — она надела очки, — второй столб на трассе. Дойду и до него.

***

Эллинг у водохранилища был длинный, жестяной, с распахнутыми воротами. Внутри стояла на подпорках перевёрнутая лодка, и Тимур сидел рядом на низком табурете, зачищая борт.

— Здравствуйте, Тимур.

— Ага, — он не удивился. — Ты быстро. Я думал, к среде.

— Вы меня ждали?

— С мая. Дверь прикрой, сквозит.

Тася прикрыла створку, подошла и села на перевёрнутый ящик напротив. Тимур отложил инструмент, вытер руки ветошью и достал из-под верстака жестяную коробку из-под печенья.

— Тут два листа, — сказал он. — Первый — оригинал расписки Влады, второй экземпляр, тот, где я свидетелем. Второй — бумага Родиона.

— Почему Вы не отдали мне их раньше?

— Потому что ты не спрашивала.

— Я не знала, что надо спрашивать.

— Значит, теперь знаешь, — он поставил коробку ей на колени. — Открывай.

Тася открыла и прочитала оба, медленно, водя пальцем по строчкам. Родионов почерк она узнала бы среди тысячи: аккуратные буквы, которые он выводил, когда волновался.

— «Претензий не имею ни я, ни моя сторона», — прочитала она вслух. — Тимур, а Вы тогда что сказали?

— Сказал: «Родька, ты дурак». Он ответил: «Тимур, ну она же сестра».

— И Вы подписали как свидетель.

— Подписал. Я всегда подписываю то, что вижу. Я видел, как он это пишет, добровольно, никто ему руку не выкручивал. Вот это я и заверил.

— А расписку Влады Вы зачем сохранили?

— Затем же. Я видел, как она берёт твои деньги. Пачками, при мне, на кухонном столе, и считает дважды. Знаешь, как она сказала, когда ты вышла?

— Как?

— «Ну надо же, дурочку притащила».

Тася аккуратно закрыла коробку и положила ладони сверху.

— А Вы ей не ответили?

— Ответил. Сказал: «Влада, деньги — хороший слуга и очень скверный хозяин». Она сказала, что философию пусть в другом месте разводят.

— Она права в одном, — Тася усмехнулась. — Философией долги не гасят.

— Вот я и хранил.

Он снова взялся за наждак, но работать не стал, повертел в пальцах.

— Ты только пойми, — сказал Тимур. — Родька не подлец. Он трус. Это разные болезни, но лечатся одинаково плохо.

— Труса можно простить один раз, — сказала Тася. — Он подписал от моего имени, не спросив меня. Это уже не трусость, это распоряжение чужой жизнью.

— Согласен.

— Тимур, скажите прямо. Вы меня ждали? Вы ведь могли просто отдать бумаги и всё.

Он положил наждак и посмотрел на неё внимательно.

— Затем, что деньги за квартиру ещё не ушли Владе полностью.

— Как?

— Ника внесла задаток, а остаток должна была принести завтра. Она вчера приехала ко мне сама, села вот тут, где ты сидишь, и спросила: «Тимур, я не хочу потом отмывать чужую грязь. И бегать по судам. Расписка настоящая?» Я сказал: настоящая, я свидетель.

— И?

— И она остаток придержала. Сказала, что заплатит только на условиях, которые её устроят. Влада пока не знает.

Тася медленно подняла голову.

— Не знает?

— Влада завтра в семь собирает всех в банкетном зале на улице Крылова. Новоселье авансом. Она уже всем растрезвонила, что дом у воды практически её.

— А Ника?

— Ника тоже будет. Она просила передать тебе: приходи в восемь, не раньше. И бумаги возьми все.

— Почему в восемь?

— Потому что к восьми Влада успеет произнести три тоста, — Тимур впервые улыбнулся. — А на третьем тосте человек становится очень откровенным.

Тася встала, прижимая коробку к боку.

— Тимур, а Вы там будете?

— Буду. Я, знаешь, люблю, когда вещи встают на свои места. Лодка, полка, человек — без разницы.

***

Банкетный зал на улице Крылова был маленький, но с претензией: белые колонны, мягкие диваны, шары под потолком. К восьми часам Влада уже стояла в центре с бокалом, и щёки у неё горели.

— …и вот я всегда говорила: кто не боится, тот берёт! — вещала она. — Дом у воды, три спальни, терраса! А кто-то до сих пор в съёмных углах считает копейки!

— Здравствуйте, — сказала Тася от дверей.

Разговоры стихли. Родион, стоявший у колонны, дёрнулся вперёд и остановился. Денис отвёл глаза. Ника поднялась с дивана и спокойно сложила руки.

— О, явилась! — Влада поставила бокал. — Кто Вас звал, интересно?

— Я сама пришла. Экономлю всем время.

— Знаете что, — Влада двинулась к ней, — Вы меня уже достали. Со своими бумажками, со своей моралью. Вы вообще понимаете, кто Вы такая? Вы никто! Вас в этой семье терпели!

— Терпение — прекрасное качество, — кивнула Тася. — Жаль, что у Вас его хватило ненадолго.

— Родион! — взвизгнула Влада. — Заткни её! Скажи ей!

Родион шагнул вперёд и заговорил быстро, глотая слова.

— Тась, давай не здесь. Давай дома, спокойно. Ну что ты устраиваешь при людях.

— Я устраиваю? — Тася опустила сумку на стол. — Ты в мае подписал бумагу, что мои деньги — подарок. От моего имени. Ты меня спросил?

Он открыл рот. Закрыл.

— Кто тебе… — начал он.

— Важно, что это правда.

— Тася, я собирался тебе сказать…

— Когда? На новоселье в доме у воды, где тебе обещали половину?

Влада резко повернулась к брату.

— Ты ей про дом сболтнул?! Идиот!

— Не он, — сказала Тася. — Владислава, Вы очень громкая женщина. Про Ваши планы знает даже плитка на полу.

Она достала из сумки прозрачный уголок и выложила на стол два листа, рядом, ровно.

— Смотрите все, кому интересно. Слева — расписка. Четыре миллиона двести тысяч, срок возврата — первое сентября, вчера. Это копии, если что. Справа — бумага моего мужа, что он претензий не имеет. Обратите внимание на почерк: слева — уверенный, справа — дрожащий. Уже характеристика. Любопытно как ты мог говорить про деньги которые не твои. Ну да ладно. Подлец, он и в Африке подлец.

— Это фальшивка! — крикнула Влада.

— Тимур, — не оборачиваясь, позвала Тася.

— Не фальшивка, — сказал Тимур от дверей. — Я свидетель обеих. И, Влада, не ори: мне слышно.

Влада задохнулась, потом пошла красными пятнами и заговорила визгливо, брызгая словами:

— Да я вас всех! Да вы сговорились! Гадюшник! Я, значит, для семьи, я как проклятая, а вы мне в спину! Вы вообще в курсе, что деньги были подарком?! Подарком! Она сама принесла, никто не просил!

— Вы плакали у меня на кухне сорок минут, — сказала Тася. — Я засекала, у меня таймер на плите стоял.

— Врёте!

— Хорошо. Тогда объясните, зачем Вы писали расписку за подарок. Люди обычно не оформляют бумагами то, что дарят.

Влада открыла рот и не нашла ответа. И тогда вперёд вышла Ника.

— Можно я скажу? — она говорила ровно, без нажима. — Влада, задаток я внесла. Остаток — нет и не внесу на прежних условиях.

— Ты чего несёшь? — Влада развернулась к ней всем телом. — Мы же договорились! Завтра деньги!

— Договорённость меняется, когда появляются новые обстоятельства. Таисия позвонила мне сама, первой, до того, как я что-то узнала со стороны. Предупредила, честно, и прислала копию.

— И ты поверила посторонней тётке?!

— Я проверила у свидетеля, — Ника кивнула Тимуру. — Расписка настоящая. Бегать по судам не намерена.

— И что теперь?! — Влада почти кричала.

— Теперь так. Я готова завершить покупку только одним способом: сумма по расписке уходит напрямую Таисии, остальное — Вам, всё оформляется трёхсторонним соглашением, при котором Таисия письменно подтверждает, что долг закрыт, и снимает все требования. Никаких других вариантов я не рассматриваю.

— Это грабёж средь бела дня!

— Это возврат долга, — спокойно сказала Тася. — Грабёж был раньше, и у него был мой почерк на квитанции.

Влада схватилась за спинку стула и заговорила уже другим тоном, слезливым, быстрым:

— Тася… Таисия, ну послушайте. Ну нельзя же так. Ну родня же. Давайте я Вам частями, по сто тысяч в месяц, ну по семьдесят…

— Сорок два месяца, — Тася кивнула. — К концу срока за эти деньги можно будет купить велосипед. Спасибо, нет.

— Вы жестокая!

— Как хотите, согласна быть жестокой, но вернёте мне все с процентами и пенями, и сумма уже увеличилась на семьсот тысяч.

— Родион!!! — Влада обернулась к брату и вцепилась ему в рукав. — Скажи ей! Ты же подписал! У меня твоя бумага!

— Ваша бумага, — сказала Тася, — говорит только о том, что Родион не имеет претензий. Мои претензии он подписать не мог, я ему такого права не давала. Он мне муж, а не владелец. Да завтра муж.

В зале стало очень тихо. Влада отпустила рукав, посмотрела на Нику, на Тимура, на Дениса и вдруг завопила, топнув ногой:

— Да идите вы все! Нищета! Я вас всех кормила! Я вас вытаскивала! Вы ещё локти кусать будете, когда я поднимусь!

— Владислава, — Тася собрала листы, — Вы говорите «поднимусь» так, будто до сих пор поднимались на моей спине. И знаете, спина у меня, оказывается, ровная.

Она повернулась к Нике.

— Соглашение подготовим завтра. Я буду в десять.

— Я тоже, — сказала Ника.

Родион нагнал её уже в коридоре, у гардероба. Взял за локоть, отпустил, снова взял.

— Тась. Тася, подожди. Я всё исправлю.

— Что именно?

— Я… я откажусь от этой бумаги. Я скажу, что подписал сгоряча. Я с ней вообще перестану общаться, хочешь?

— Хочу другого. Хочу, чтобы ты сейчас сказал одну фразу без подготовки. Не мне — себе.

— Какую?

— «Я взял и распорядился жизнью своей жены за обещание половины чужого дома».

Он молчал долго. Из зала доносился визгливый голос Влады, требующей вызвать ей такси, «нормальное, не это ваше корыто».

— Тась, ну я же не думал, что так…

— Вот именно, — сказала она. — Ты не думал. Я думала. За двоих, четыре года подряд. Я устала работать твоей совестью по совместительству.

— Ты уходишь?

— Я уже ушла. В понедельник. Сняла себе жильё, ключи забрала во вторник, вещи перевезла в среду, пока ты был у сестры. Ты не заметил, что в шкафу стало пусто.

Он растерянно моргнул.

— Как — в понедельник? Ты же ещё не знала про май!

— Я не знала про май. Я знала про тебя, — Тася застегнула сумку. — Человек, который на дне рождения слышит «ты бы под забором жила» и говорит «не заводись», уже сделал свой выбор. Просто я дала тебе три дня на то, чтобы его переиграть. Ты не стал.

— Тася, я тебя люблю.

— Верю. Но любовь без поступка — это как расписка без подписи: бумага есть, ценности ноль.

Она открыла тяжёлую дверь и придержала её ладонью.

— Знаешь, что смешно? Мне ведь действительно было некуда идти, когда мы познакомились. И я сама себе всё построила: и стены, и деньги, и характер. А вы с сестрой всё это время думали, что держите меня за руку. Нет, Родион. Вы держались за меня.

— И что теперь?

— Теперь я ничего не сжигаю и никому не мщу. Я просто возвращаю своё: деньги — по расписке с процентами и пенями, а сели нет, есть суд и поверь, там всплывёт твоё имя, и это уже может быть уголовная статья. Иди успокой сестру, а-то она визжит как свинья, очень неприятно слушать. Пока.

И она вышла на улицу оставит мужа, пока мужа с его сестрой.

КОНЕЦ