— Ты зачем дверью так хлопнула? — сказала она, не поворачивая головы. — Максика разбудишь. Он сегодня вдохновение ловил, до утра не мог уснуть.
Я не хлопала. Я закрыла дверь тихо. Спорить не имело смысла — Клавдия Николаевна не слышала фактов, она слышала только то, что хотела.
— Извините, — сказала я и поставила чайник.
— И трубу в ванной почини. Капает. Вчера весь день капала, я с ума сходила.
— Завтра вызову слесаря.
— Зачем слесаря? У тебя руки есть. Или нет?
— Починю, — сказала я.
Клавдия Николаевна допила чай, встала, ушла в комнату. По пути бросила:
— И посуду помой. Я утром не могу, спина.
Я стоял на кухне в темноте. Чайник кипел. За окном — ноябрь, минус двадцать, фонарь мигал. На шахте меня слушаются двадцать человек. Двадцать крепких мужиков, которые здороваются: «Добрый день, Катерина Сергеевна» и делают то, что я говорю, без споров. А дома я боюсь сделать лишний шаг.
Это не жизнь. Это работа. Только на шахте мне за неё платят, а дома — ругают.
Воскресенье. Мой единственный выходной, и я знала, что он пройдёт так, как всегда: я буду готовить, а они — оценивать. Не есть, а именно оценивать.
С утра сходила в магазин. Набрала: курицу, говядину, свёклу, капусту, картошку, морковь, лук, сметану, хлеб, яйца. На кассе кассир пробил две с половиной тысячи рублей. Зарплата у меня сто тридцать тысяч, я могу позволить себе солержать троих.
Дома — готовила два часа. Борщ. Котлеты. Картошка. Салат из свежей капусты с морковью. Борщ у меня хороший. Свёклу тру на крупной тёрке, обжариваю отдельно, добавляю уксус, чтобы цвет был. Томатную пасту — ложку, не больше. Лавровый лист — за пять минут до готовности.
Накрыла на стол. Максим вышел из комнаты — в месяц не меняных семейных труселях и дырявой футболке, небритый. Ему двадцать семь лет, русоволосый, красивый. Красивый — вот честно. Девушки на улице оборачиваются. Высокий, плечистый, глаза серые, глубокие. Вот только эти глаза последние три года смотрели в основном в телефон.
Клавдия Николаевна села за стол первой. Взяла ложку, набрала борща, попробовала. Поморщилась.
— Кисловат, — сказала она. — И свёклы мало. Моя маманя так не варила. В борщ нужно ещё и селёдку добавлять. Говорят, так все москвичи делают.
Максим взял котлету. Разломил вилкой.
— Разваливается, — сказал он. — Ты даже котлету слепить не можешь?
— Может, ты слепишь? — спросила я.
Тишина. Максим посмотрел на меня так, будто я предложила ему нагадить на стол.
— Я — творец, — сказал он. — Я не должен на кухне торчать. Это унижение для художника.
— Художника? — Я не сдержалась. — Какого художника, Максим? Ты за три года не написал ни одной картины. Ты краски покупаю, я их оплачиваю, ты их мажешь на холст и говоришь, что это «разлом». Какой ты художник?
Клавдия Николаевна мигом встряла:
— Не смей так разговаривать с мужем! Он — талант! Он ещё покажет себя. Пикассо тоже не сразу стал гением.
— Пикассо к шестнадцати годам закончил «Первое причастие», — сказала я, с вызовом посмотрев на свекровь.
— Катя, — сказала она, — ты — опора мужа. Мужчина — это творец. Ты должна тянуть быт и не жаловаться. Вот моя мама тянула, и ничего.
— Ваша мама работала на заводе и одна поднимала троих детей. А у вас — Максим. И он давно не ребёнок. Ему двадцать семь.
— Он — художник, — повторила Клавдия Николаевна, и в этом было столько веры, что мне стало не по себе. Она верила. По-настоящему. Как люди верят в Бога — бездоказательно, всей душой.
Я убрала посуду. Вытерла стол. Клавдия Николаевна сразу ушла в комнату — смотреть телевизор. Максим — остался со мной.
— Зачем ты так при матери? — сказал он тихо. — Она меня защищает. А ты её провоцируешь.
— Я? Провоцирую? Я борщ варю, Максим.
— Вот именно. Борщ. Борщ и котлеты. А мне нужно — вдохновение. Тишина. Поддержка. Мне нужна муза. А ты — борщ.
Он ушёл в комнату. Включил музыку. Я стояла у раковины и мыла последнюю тарелку и думала: я варю борщ, и это — плохо. Я не варю борщ — и это тоже плохо.
Понедельник. Смена. В раздевалке я переодеваюсь, натягиваю спецовку, каску, спускаюсь на клети под землю. Здесь я — Катерина Сергеевна, участковый геолог, и моё слово — закон.
Маркшейдер приносит данные. Я смотрю. Вот здесь пласт хороший, плотный, можно идти. А вот тут — нарушенка, трещина, если пройдём забоем прямо — вода. Я говорю: «Сдвигаемся на два метра восточнее». Проходчики кивают. Без всяких споров.
Дядька Лёша, проходчик, мужик пятидесяти лет, руки как ковши экскаватора, в курилке сказал своему новому напарнику:
— Катерина — голова. Если она сказала не лезть — не лезь. Она раз весь забой спасла. Все думали — пустяк, а она посмотрела на данные и сказала: «Стоять». Через два дня в том месте пошёл поток. Если бы ее не послушали — мы бы там остались. Все.
Его молодой напарник посмотрел на меня с уважением. Я улыбнулась. Это была моя единственная улыбка за день.
Зарплата у меня, как я уже говорила, — сто тридцать тысяч. Это вполне нормальная зарплата геолога. Я одеваюсь нормально и даже стильно: хорошая куртка и обувь, телефон не самый дешёвый. Мне же не сто лет.
Помню, как я пришла со смены. По дороге купила продукты: курицу, рис, овощи, хлеб, молоко. Принялась готовить ужин. Максим сидел в комнате — третий день без красок. Они кончились в понедельник, я сказала, что куплю через пару дней. Максим обиделся. Три дня молчал, смотрел в стену. Не ел — демонстративно. Ел — ночью, когда я засыпала. Я слышала, как он ходил на кухню в два часа ночи, открывал холодильник, гремел посудой. Днём — снова не ел.
— Максим, — сказала я, ставя ужин, — поешь.
— Не хочу, — сказал он, не отрывая глаз от телефона.
— Ты три дня не ешь. Давай.
— Я. Не. Хочу.
Клавдия Николаевна вошла в комнату. Посмотрела на стол. Посмотрела на меня. Посмотрела на Максима.
— Катя, — сказала она, — ты зачем его обижаешь?
— Я? Обижаю? Я его кормлю!
— Нет. Ты душу его гасишь. Ему нужны краски, а ты их никак не покупаешь.
— Копеек? Клавдия Николаевна, краски стоят четыре тысячи. Хорошие — шесть. У нас коммуналка не оплачена.
— Коммуналка — моя забота. Квартира моя.
— Но я почему-то её оплачиваю.
— Любой может заплатить. А истинная женская забота — это быть рядом со своим мужем теплой. А ты — холодная. Ты учти, белоручка мне и даром не нужна.
Я стояла с половником в руке. Смотрела на Клавдию Николаевну и не понимала: она серьёзно? Я прихожу с ночной смены, готовлю, убираю, оплачиваю всё — и я «холодная»? А Максим, который три года лежит на диване и «ищет вдохновение» — он «творец»?
— Я прихожу с ночной смены и готовлю вам ужин, — сказала я. — Это — теплота по-моему. Разве нет?
Максим поднял глаза от телефона:
— Ты делаешь это без души. Машинально. Как автомат. Тебе всё равно. Тебе на меня плевать.
— Мне не всё равно. Я покупаю, готовлю, убираю. А вы считаете, что мне — всё равно?
— Вот именно, — сказал Максим. — Тебе всё равно. Смотри, дождешься, что я себе бизнес леди найду или фотомодель.
И тут я сорвалась:
— Максим. Я три года кормлю тебя. Одеваю. Оплачиваю всё — коммуналку, интернет, еду, твои краски. Ты не работаешь. Ты не убираешь. Ты не готовишь. Ты краски покупаешь на мои деньги и называешь свою мазню творчеством. Я тебя не осуждаю — я просто дико устала.
Клавдия Николаевна рявкнула:
— Если устала — брысь из дома. Квартира моя. Ты здесь приблуда.
Я выжидательно посмотрела на Максима. Ждала его реакции.
Максим отвернулся к окну. Он меня не защитил. Не сказал ни слова в мою защиту. Ну что же, брысь, так брысь. Я и одна не пропаду.
Я собрала все свои вещи за двадцать минут. Два чемодана и небольшой городской рюкзак.
Когда я обувалась, Клавдия Николаевна стояла в дверях. Руки скрещены. Лицо — каменное.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Вернёшься — обратно не пущу.
— Я не вернусь, — сказала я.
Максим не вышел из комнаты. Музыка играла во всю. Он даже не вышел попрощаться. Ну и плевать.
На лестнице остановилась на пару минут. Стояла с двумя чемоданами. Потом стала спускаться по ступенькам. Вышла из подъезда и села в машину — подержанную, но свою, отечественную, а не одноразового китайца.
Квартиру нашла за пару часов. Однокомнатная, на третьем этаже девятиэтажки. Светлая, чистая, с нормальным ремонтом: обои свежие, окна пластиковые, на кухне — современная газовая плита, новый холодильник, стиральная машина. Аренда: двадцать пять тысяч в месяц.
Вечером сходила в магазин. Купила: курицу, овощи, фрукты, сыр, виски, хороший кофе в зернах. Сварила ужин — теперь только себе. Села за стол и поняла: впервые за три года никто не комментировал, что я ем. Не «курица сухая». Не «зачем лук». Не «моя мама так не варила». Просто — тишина. И еда.
Первая ночь. Легла и не могла уснуть. Не от горя — от непривычной тишины. Ни одного упрёка, ни одного комментария, ни одного «ты дверью хлопнула». Ничего. И в этом «ничего» было столько счастья, что я заплакала. От облегчения.
Через неделю позвонил Лёха. Алексей Громов, мой однокурсник по Томску, геолог из соседнего управления. Мы вместе учились, вместе защищали дипломы, вместе пили пиво в студенческом общежитии, когда сдавали сессию. Лёха — мужик нормальный, семьянин, трое детей, жена — учительница. Он мне как брат.
— Маш, — сказал он. Лёха звал меня Машей с первого курса — перепутал имя при знакомстве, и как-то прижилось. А мне нравилось. Лёха — единственный, кто звал меня Машей. Это был наш с ним прикол.
— Лёха, привет. Что случилось?
— Ничего плохого. Слушай, есть контракт. Бразилия, штат Параиба. Месторождение турмалина — камень такой, редчайший. Бразильцам нужен геолог с опытом работы на глубоких шахтах. Знакомые ребята передали: нужен человек. Срок контракта — год. Зарплата — десять тысяч долларов в месяц. Плюс жильё, плюс перелёт за их счёт. Вообщем, полная лафа и шикардос
Я пораженно молчала. Десять тысяч долларов. На шахте я получала сто тридцать тысяч рублей — это примерно тысяча триста долларов. Десять тысяч — это шикарные деньги.
— Маш, ты тут?
— Тут. Десять тысяч долларов?
— Да, долларов. Я бы сам поехал — но не могу. Жена в третий раз беременна, двое мелких. Понимаешь, я не могу уехать на год. А ты… ты же одна теперь? Слышал, ты от Максима ушла.
— Откуда знаешь?
— Машуль, слухи летят. Вообщем, думай. Но быстро — им ответ нужен на неделе.
Я положила телефон. Сидела на кухне. Десять тысяч долларов — почти миллион рублей в месяц. Сейчас на шахте — сто тридцать. Но не в деньгах дело. Мне было просто интересно. Другой континент. Интересная работа.
Я позвонила Лёхе через час.
— Лёшка, я согласна.
— Ну вот. Правильно. Я так знал, что ты согласишься.
Перелёт — тридцать два часа. Москва — Стамбул — Сан-Паулу — Жоан-Песоа. Жоан-Песоа — последний отрезок пути, маленький частный самолёт, под крылом — зелёные холмы, красная земля, пальмы. Пальмы. Я никогда не видела такие пальмы вживую. Ни разу. На Кузбассе пальмы же не растут. А тут — море пальм. Настоящая амазонская сельва.
В аэропорту меня встречал Карлос. Инженер шахты. Невысокий, темнокожий, лет тридцати пяти, улыбка на пол-лица — широкая, белозубая. Он подбежал ко мне, обнял, как родную, хлопнул по спине:
— Сеньора Катя! Добро пожаловать! Мы вас ждали!
Говорил по-английски. С таким диким акцентом, что я первые минут десять понимала лишь одно слово из трёх. Потом все же привыкла.
Дорога к шахте — почти час. Грунтовка. Пыль столбом. По сторонам — кактусы, колючие кусты, козы. Козы наглюче стояли на дороге и не двигались. Карлос сигналил, но им было плевать. Жара — тридцать пять.
Потом я увидела Тихий океан. Мы выехали из-за холма, а внизу — он. Синий до горизонта, с длинными пляжами. Белый песок, пальмы, и волны. И никого. Ни души. Я видела Чёрное море. Но океан совсем другое.
— Остановите, — сказала я.
Карлос остановил. Я вышла, сняла кроссовки, прошла по песку. Зашла в воду. Тёплая. Как парное молоко. Волна набежала на ноги, отступила, набежала снова. Я стояла и молчала. Карлос стоял рядом и тоже молчал, смотря на мою довольную улыбку.
Я подумала: мир огромный. А я три года жила в доме, где всегда: борщ кисловат и котлета разваливается. Где постоянно выносят мозг.
Потом мы приехали на шахту. Карьер небольшой, но глубокий — за шестьдесят метров. Я посмотрела на породу. Пегматитовые жилы — тонкие, извилистые, как кровеносные сосуды. И в прожилках — камни.
Я взяла первый попавшийся в руку. Маленький, меньше ногтя. Голубой. Не просто голубой — неоновый. Как будто внутри камня кто-то зажёг лампочку. Он не отражал свет — он будто сам его рождал. Цвет — как море в полдень, как ясное небо на пределе, как электрическая искра, застывшая в камне. Я крутила его в пальцах, и он менял оттенок — то голубой, то зелёный, то снова голубой. Живой. Камень был словно живой.
— Это — параиба, — сказал Карлос. — Самый редкий. Самый дорогой. Медь даёт ему этот цвет. Больше нигде такиз нет. Только у нас в Бразилии. Первое месторождение уже исчерпано — это уже второе. И, наверное, последнее.
Я крутила камень. Маленький, меньше ногтя. Стоящий, как мне потом сказали, больше, чем я зарабатывала на шахте за год. Представляете? Один камень. Меньше ногтя.
Домик — недалеко от шахты, в посёлке, который называется Сан-Жозе-да-Баталья. «Баталья» — «битва». Несколько улиц, церковь, магазин, бар. В доме: две комнаты, кухня, веранда. Вентилятор на потолке. Кровать, стол, стул. Я привезла с собой ноутбук, книги…
Я вставала в шесть — привычка, тело не понимало, что можно спать дольше — и выходила на веранду. Воздух тёплый, влажный, пахнет землёй и деоевьями. Птицы орали на всю долину. Каждое утро я пила кофе — местный, крепкий, чёрный — и радовалась.
Карлос и его жена Луиза взяли меня под крыло. Луиза — полная, смуглая, черноглазая. Увидев меня впервые, она обняла меня и сказала:
— Ты худышка. Нужно хорошо кушать. Ну ничего, я тебя откормлю.
И знаете, реально откормили. И блюда оказались дико вкусными.
Первое, о чем хочу сказать — это фейжоада. Чёрная фасоль, свинина, колбаса, рёбра — все это варилось в котле, на медленном огне. Запах заполнял весь дом, и я не могла работать — хотела сразу же есть. Я набрала ложку, попробовала — и закрыла глаза. Не от экзотики. От вкуса. Луиза смотрела, как я ем, и улыбалась, приговаривая:
— Ешь, ешь. А то совсем худая.
Сырные булочки. Из маниоковой муки — маниок, это такой корень, местный, из него тут всё делают. Булочки — тёплые, мягкие, с корочкой, с запахом сыра. Я могла съесть за раз сразу пять штук. Луиза смеялась:
— Катя! Ты ешь как истинный бразилец!
— Бразильянка, — поправил Карлос, дымя трубкой.
— Бразильянка, — согласилась Луиза и заразительно рассеялась.
Бригадейро. Шоколадные шарики из сгущёнки, какао и масла. Маленькие, тёмные, посыпанные крошкой. Я не любила сладкое. Но эти — ела, и не могла остановиться. Три, четыре, пять. Луиза убрала тарелку:
— Хватит. Тебя будет тошнить. Лопнешь.
Кофе — отдельная история. Бразильцы пьют его маленькими чашечками, меньше напёрстка — крепкий, сладкий, горячий. Называют «маленький кофе». Подают везде: в магазине, в мастерской, на заправке. Просто так, бесплатно, потому что так принято. Ты пришёл — тебе налили кофе. Ты не просил — тебе налили. Я не понимала этого в первые дни: мне наливали, я отказывалась. Аборигены обиделись. Потом мне пояснили: отказ от кофе — как отказ от рукопожатия.
Ещё — кашаса. Местный напиток из сахарного тростника, что-то среднее между водкой и ромом. Карлос налил мне в первый вечер — чистую, в маленькой рюмке. Я выпила — горло обожгло, я закашлялась. Карлос хохотал так, что веранда затряслась. Луиза дала мне воды, погрозила ему пальцем.
— Не пей чистую, — сказала она. — С лаймом надо пить.
И показала: кашаса, сок лайма, сахар, лёд. В шейкере — взбить. Получился коктейль — холодный, кисло-сладкий, от которого кружится голова уже после второго глотка. Я пила и думала: наш национальный напиток — водка без закуски. А тут — лайм, сахар, лёд.
Хочу рассказать про местных. Бразильцы — они другие. Не лучше, не хуже — другие. Они обнимаются, хлопают по плечу, целуют в щёку при встрече. Я сначала дёргалась, но потом привыкла.
Старик Жозе, горняк, шестьдесят два года, каждый день говорил мне:
— Сеньора, у тебя глаза красивые. Синие. Как у орла.
Я не знала португальского. Но «орла» — поняла. И краснела. Каждый раз.
Закаты тут были другого цвета. Не серые, как в Кузбассе, не бледно-жёлтые — а оранжевые, малиновые, лиловые. Небо горело так, будто кто-то разлил краски — все, какие были, и ещё придумал новые. Ветер с моря — тёплый, влажный, пахнет солью и цветами. Иногда были дождь и гроза. Дождь шёл стеной, начинался мгновенно, как кто-то открыл кран на небе, а через двадцать минут — снова солнце, и всё пахнет свежестью, и лужи высыхают на глазах. Бывало, я стояла под навесом и смотрела, и не верила, что я здесь.
Первая зарплата меня очень порадовала — десять тысяч долларов на мой банковский счёт. Я смотрела на экран телефона и улыбалась. Миллион рублей. За один месяц. Не за полгода — всего за месяц. Я сразу же купила солнцезащитные очки — хорошие, с поляризацией. Красивое лёгкое платье. Надела, и Луиза сказала:
— Какая же ты красивая.
Маме, после первой зарплаты, отправила посылку: кофе, местные сладости. Моя мама — в Кемерово, живёт одна, пенсия маленькая. Я перевела ей пятьдесят тысяч и написала сообщение: «Мамуля, работа хорошая. Мне тут нравится. Не волнуйся». Мама позвонила вечером, плакала, спрашивала: «А там безопасно? А там жарко? А что ты ешь?» — «Мама, я ем фасоль с мясом и сырные булочки. Не волнуйся». Мама засмеялась сквозь слёзы — и я засмеялась в ответ.
А через два месяца мне неожиданно позвонила Клавдия Николаевна. И я даже знала, почему: Лёха случайно сболтнул. Соседка Нина Васильевна, бухгалтер из управления, встретила Клавдию Николаевну в подъезде и заявила: «А твоя невестка-то — в Бразилии сейчас работает! Получает десять тысяч долларов, говорят! Турмалин там добывают! Умная девка, а!»
И вот, Клавдия Николаевна позвонила.
— Катя, — сказала она. Голос был обычный — ровный, холодный. Но я чувствовала, что она взволнована.
— Клавдия Николаевна, здравствуйте.
— Здравствуй. Как ты там?
— Хорошо. А вы как?
— Нормально.
Пауза. Я знала, что значит «нормально». Коммуналка — не оплачена, потому что я перестала платить. Пенсия Клавдии Николаевны — двадцать три тысячи. Коммуналка — восемь. На двоих — пятнадцать на еду. Это если не пить. А Максим — пил. Лёха говорил: «Видел твоего у гастронома, с пакетом, мятый весь». Я представила Максима — мятого, с пакетом, у гастронома — и мне не было его жалко. Совсем.
— Максим как? — спросила я.
— В порядке, — сказала Клавдия Николаевна.
Тишина. Долгая. Я слышала, как Клавдия Николаевна дышит — тяжело, с присвистом.
И тогда — тихо, почти шёпотом, как будто стыдилась собственного вопроса:
— Катя… а там правда десять тысяч долларов тебе платят?
Я в этот момент стояла на веранде. За спиной — закат. Оранжевый, малиновый, лиловый. Небо горело. В руке — чашка кофе, чёрного, сладкого, горячего.
— Правда, — сказала я.
— И… и как там?
— Хорошо, Клавдия Николаевна. Тепло. Камни красивые. Люди добрые. Кормят вкусно.
— Кормят вкусно… — повторила она и замолчала. — Слушай, дай нам денег. А то сыночка не зарабатывает, а у меня пенсия же маленькая.
— С какого перепуга я вам должна давать деньги? Макс же говорил, что бизнес леди найдет. Вот пусть ищет и пусть его и вас содержит.
Свекровь со злости прервала звонок.
Я стояла на веранде и довольно улыбалась. Закат догорал. Оранжевый стал тёмно-красным, малиновый — лиловым, лиловый — синим. Звёзды — яркие, крупные, ближе, чем у нас. Козодой кричал где-то в кустах — странно, печально, красиво. Ветер с моря — тёплый, влажный, пах солью.
Закат догорает. Я допиваю кофе. Завтра — смена. Завтра — шахта, пегматит, тонкие жилы с голубым огнём. Завтра — Луиза приготовит фейжоаду, и я буду есть, и она скажет: «Ешь, ешь, совсем худая», и я буду краснеть от комплиментов старика Жозе, и Карлос будет хохотать, и птицы будут орать на всю долину.
Я улыбалась и была счастлива, что приехала в Бразилию.
— Ты что себе позволяешь, неблагодарная! Кто тебе дал право решать? Я — глава семьи!