— Олюшка, я таблетки на завтра куда переложила: в синюю коробочку или в зелёную?
Было двадцать один сорок. Бабушка всегда звонила примерно в это время. Весь вечер она сидела над таблетницей, пересчитывала отделения, сомневалась, а к десяти окончательно запутывалась.
— В синюю, ба. Синяя на утро, зелёная на вечер. Я же подписала.
— Подписала, да. А буквы мелкие, я очки в зале оставила. Ладно. А мочегонную я сегодня пила?
Ольга закрыла глаза. Мочегонное бабушка пила по понедельникам и четвергам. Сегодня был вторник. Но в прошлый раз, когда она спросила «пила ли я», оказалось, что выпила дважды, и потом полночи бегала в туалет, а утром у неё кружилась голова.
— Ба, я сейчас приеду. Посмотрю сама.
— Да не надо, Оленька, ночь на дворе…
— Приеду.
Сергей сидел на диване перед телевизором и, не поворачивая головы, спросил:
— Опять?
— Опять. Час туда-обратно.
— Тебе не надоело?
Ольга надела куртку и не ответила. Надоело — не то слово. Устала она страшно, иногда до слёз, до того, что засыпала в автобусе и проезжала свою остановку. Но надоесть ей это не могло, как не может надоесть собственная рука.
Бабушкина квартира была на Первомайской, пятый этаж, без лифта. Двушка, с высокими потолками и узким коридором, где всегда пахло книжной пылью и корвалолом.
Ольга выросла в этой квартире. Родители развелись, когда ей было семь, развелись некрасиво, со скандалами и битой посудой. Мама через год вышла замуж и уехала с новым мужем в другой город. Ольгу сначала оставили у бабушки «до конца учебного года», потом «пока не устроимся». Устроились они навсегда, а Ольга так у бабушки и осталась.
Бабушка, Антонина Павловна, всю жизнь проработала в районной библиотеке. Дома у неё стояли книги от пола до потолка, в два ряда на каждой полке. Ольга делала уроки за её письменным столом у окна. Спала на диване в маленькой комнате, над которым висел ковёр с оленями. По этому ковру она в детстве водила пальцем, придумывая, куда олени бегут. Бабушка никогда не повышала голос. Даже когда Ольга в девятом классе пришла домой в три ночи, бабушка просто сидела на кухне при свете торшера, а потом сказала:
— Я уж думала, в милицию звонить. Садись, чай горячий.
Когда Ольга выросла и съехала, она всё равно возвращалась сюда. После первой несчастной любви. Когда её сократили с первой работы. Бабушка открывала дверь, ставила чайник и ничего не спрашивала, пока Ольга сама не начинала рассказывать.
— У каждого должно быть место, куда можно прийти и не объясняться, — сказала бабушка однажды. — У меня такое место было. У мамы моей, в её комнатке в коммуналке. Когда я от твоего деда с маленькой твоей мамой ушла, мне больше некуда было. Я у неё полгода на раскладушке спала. Никто меня не выгнал.
Четыре года назад бабушка упала в ванной и сломала шейку бедра. Операция прошла хорошо, но после неё Антонина Павловна как будто разом постарела лет на десять. Ходила с ходунками, путалась в таблетках, забывала выключить газ. Диабет, давление, сердце. Жить одна она уже не могла, но переезжать куда-то наотрез отказывалась.
— Я в этой квартире родилась, в этой квартире и умру. Никуда не поеду.
И Ольга начала ездить к ней каждый день.
После работы, два автобуса или сорок минут на машине в пробке. Продукты, готовка на два дня вперёд, таблетницы на неделю: синяя на утро, зелёная на вечер. Квитанции за коммуналку, которые бабушка складывала в хлебницу и забывала. Поликлиника, эндокринолог, кардиолог, окулист. Раз в полгода больница. Мытьё головы по субботам. Педикюр, потому что при диабете ногти стричь опасно, и Ольга научилась делать это сама.
Сергей поначалу терпел. Потом стал раздражаться.
— Ты дома вообще бываешь? Я прихожу, а тебя нет. Ужин опять разогревать?
— Ужин в холодильнике, Серёжа.
— Я не про ужин.
Один раз, в самом начале, он сам отвёз бабушку в поликлинику, когда у Ольги была срочная работа. Вернулся мрачный. Сказал, что Антонина Павловна три раза спрашивала его, кто он такой, и что он в жизни больше так не поедет.
Свекровь, Оксана Григорьевна, при каждой встрече качала головой.
— Сдала бы ты её в пансионат, Оля. Сейчас хорошие есть, частные. Уход, врачи, кормят пять раз в день. И тебе бы не мучиться, и ей лучше. А ты с этой вознёй совсем себя загонишь. Посмотри на себя, синяки под глазами.
«Возня». Ольга запомнила это слово. Оно было сказано не зло, скорее с сочувствием. Но ей от этого сочувствия стало холодно.
Никто из семьи Сергея ни разу не предложил подменить её хотя бы на один вечер. Ни Оксана Григорьевна, у которой был свободный вторник. Ни Лера, золовка, которая жила в пятнадцати минутах от Первомайской. Не предлагали даже помочь с продуктами. «Возня» была Ольгиной, и все это спокойно принимали.
Бабушки не стало в марте, ночью, во сне. Утром Ольга приехала с продуктами, открыла дверь своим ключом, позвала с порога: «Ба, это я». Бабушка не ответила.
На похоронах Сергей стоял рядом и держал её под руку. Оксана Григорьевна принесла большой венок и три раза вытерла глаза платочком. Лера не пришла: сказала, что у младшего температура.
Через неделю Ольга пришла к нотариусу и узнала, что бабушка оставила квартиру ей. Завещание было составлено за два года до смерти, и Ольга о нём не знала. Бабушка никогда об этом не говорила.
В конверте, который нотариус передал вместе с копией завещания, лежала записка, написанная бабушкиным круглым библиотечным почерком:
«Олюшке. Чтобы тебе всегда было куда прийти. Своё. Чтобы ни у кого не просить».
Ольга прочитала её прямо в кабинете нотариуса и расплакалась так, что нотариус молча подвинул ей коробку с салфетками.
— Это твоё, — сказал Сергей в тот вечер. — Решай сама, что с ней делать. Продавать, сдавать, как хочешь.
Они жили в своей двушке на Заречной, которую купили в ипотеку сразу после свадьбы. До конца выплат оставалось ещё одиннадцать лет. Бабушкину квартиру можно было сдать и пустить деньги на досрочное погашение. Сергей об этом осторожно заикнулся, но сразу добавил:
— Ну, это потом. Как ты сама решишь.
— Я пока не могу, Серёжа, — сказала Ольга. — Там её вещи. Там всё её. Мне надо разобраться. Самой.
— Конечно. Сколько нужно.
Они договорились: пока квартиру не сдавать. Ольга будет ездить туда по выходным и потихоньку разбирать.
Разбирала она медленно. Каждую книжку снимала с полки, листала, откладывала. В книгах бабушка оставляла закладки: трамвайные билеты шестидесятых годов, засушенные кленовые листья, открытки. Каждая закладка была как голос. Ольга иногда целую субботу сидела на полу среди книг и так ничего и не разбирала.
Наследство оформили в сентябре, как положено, через полгода. В сентябре нотариус выдал Ольге свидетельство о праве на наследство, а вскоре право собственности зарегистрировали на неё. Ольга положила документы в бабушкину же папку, в синюю, с тесёмками.
С этого момента в семье мужа что-то изменилось.
Лера, младшая сестра Сергея, жила с мужем Димой и двумя детьми в съёмной однушке на окраине. Детям было шесть и три года. Дима работал водителем, Лера сидела с младшим в декрете. Денег, по её словам, не хватало.
До сентября Лера жаловалась в основном на цены. С сентября она стала жаловаться на квартиру.
— Вы не представляете, как мы живём, — говорила она на воскресном обеде у Оксаны Григорьевны, глядя почему-то на Ольгу. — Четверо в одной комнате. Дети спят на одном диване, Митька Соньку по ночам пинает. Хозяйка дерёт тридцать пять тысяч, ещё и грозится поднять. А ведь у некоторых квартиры пустые стоят.
Ольга понимала, к чему это. Лере она искренне сочувствовала: четверо в однушке — это тяжело. Но сочувствие закончилось в тот вечер, когда Сергей сказал за ужином:
— Слушай, Оля. А может, пусть Лерка пока поживёт у бабушки? Временно. Квартира всё равно пустая. Им бы хоть год продышаться, подкопить.
Ольга положила вилку.
— Нет, Серёжа.
— Почему? Ты же всё равно там не живёшь.
— Потому что я там разбираю вещи. Потому что мы договаривались. И потому что я знаю, как у Леры бывает «временно».
Как у Леры бывает «временно», знали все.
Семь лет назад, когда Лера вышла за Диму, им было негде жить. Оксана Григорьевна пустила их на свою дачу в Малиновке «на лето, пока не найдёте что-нибудь». Дача была утеплённая, с печкой, и молодые остались на осень. Потом на зиму. Потом родился Митька. Потом Соня.
Оксана Григорьевна за эти годы на собственной даче ни разу не ночевала. Она хотела её продать: денег не хватало, да и возраст, тяжело ездить. Но каждый раз, когда она заговаривала о продаже, Лера начинала плакать. «Ты нас на улицу выгоняешь? С детьми? Родная мать?» Дима молчал и смотрел в окно. Оксана Григорьевна отступала.
Съехали они с дачи только прошлой осенью. И то не сами: Митьке пора было в сад, а до ближайшего детского сада из Малиновки нужно было ехать сорок минут. Съехали в однушку, и с тех пор Лера при каждом удобном случае вспоминала дачу с тоской, будто её оттуда изгнали.
Ольга всё это видела своими глазами. Видела, как Оксана Григорьевна прятала в сумку объявление от риелтора и говорила: «Ну не могу же я их выставить». И она очень хорошо понимала, что из бабушкиной квартиры Леру с двумя детьми тоже никто никогда не выставит. Ни через год, ни через пять.
Через два дня Оксана Григорьевна приехала к ним домой. Без предупреждения, в среду вечером.
Она прошла на кухню, села на табуретку, положила сумку на колени и сразу, без предисловий, сказала Ольге:
— Оля, сделай Лере дубликат ключей от бабушкиной квартиры. И лучше до пятницы.
Ольга стояла у раковины с мокрой тарелкой в руке.
— Зачем Лере ключи?
— Как зачем? Жить. Они в субботу переезжают. Дима уже «Газель» заказал на девять утра.
Ольга аккуратно поставила тарелку в сушилку.
— Переезжают? В мою квартиру? В субботу?
— Ну а куда им ещё? — удивилась свекровь. — Серёжа сказал, ты всё равно там не живёшь.
Ольга повернулась к мужу. Сергей сидел за столом, уткнувшись в телефон, и прокручивал что-то пальцем, не глядя на экран.
— Серёжа. Мы же говорили в понедельник. Я сказала «нет».
Он не ответил.
— Оксана Григорьевна, — сказала Ольга, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня кто-нибудь спросил? Кто вообще решил, что Лера будет жить в моей квартире?
Свекровь посмотрела на неё с искренним, почти детским недоумением.
— Да что тут спрашивать? У тебя своя квартира есть, вот эта. Вы вдвоём, детей нет. А у неё двое детей, ей нужнее!
Сказано это было просто и уверенно, как говорят о погоде. Для Оксаны Григорьевны так и было: очевидная вещь. У кого детей больше, тому и квартира. А кому квартиру оставила бабушка и кто четыре года каждый вечер ездил к этой бабушке на пятый этаж без лифта, значения не имело.
Сергей наконец отложил телефон.
— Оля, ну правда, — сказал он. — Мама дело говорит. Им там реально тесно. А квартира стоит. Ну поживут год-два, встанут на ноги. Что тебе, жалко?
Ольга смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его первый раз. Высокий, светловолосый, в домашней футболке с пятном от кетчупа на груди. Восемь лет назад она вышла за него замуж. Он носил ей в институт кофе в термосе и однажды полночи искал по всему городу её любимые мандарины.
А теперь он сидел рядом со своей матерью и говорил «что тебе, жалко».
Ольга вдруг вспомнила очень много всего разом. Как он раздражался, что она опять едет к бабушке. «Ты дома вообще бываешь?» Как Оксана Григорьевна называла это «вознёй». Как Лера не пришла на похороны, потому что у младшего температура. И как за четыре года никто из них не предложил подменить её хотя бы один раз. Ни на один вечер. Ни с продуктами, ни с поликлиникой, ни с мытьём головы по субботам.
Четыре года это было Ольгино дело, её возня, её синяки под глазами. А теперь, когда возни больше нет, а квартира осталась, квартира вдруг стала общей. Общим семейным ресурсом, из которого можно черпать.
— Мне не жалко, Серёжа, — сказала она. — Мне обидно. Бабушка не для этого мне её оставила.
Она вышла в прихожую. На крючке у двери висели два комплекта ключей от квартиры на Первомайской: её и запасной. Запасной Ольга оставила здесь после той поездки в поликлинику — на случай, если Сергею ещё понадобится отвезти бабушку. С тех пор он так и висел. Ольга сняла с крючка оба комплекта и положила в карман куртки.
Вернулась на кухню.
— Оксана Григорьевна, передайте Лере: никакого переезда в субботу не будет. «Газель» пусть отменяет. Квартира моя, и я её никому не отдаю.
— Ты что… — Свекровь поднялась, лицо у неё пошло пятнами. — Серёжа! Ты слышишь, что твоя жена говорит?
— Слышу, — мрачно ответил Сергей. Посмотрел на Ольгу долгим тяжёлым взглядом. — Жадная ты, Оля. Не ожидал.
Следующие дни Сергей с ней почти не разговаривал.
Он не кричал и не хлопал дверьми. Просто молчал. Приходил с работы, ужинал, уходил смотреть телевизор. Отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю». Ольга понимала, что это такое. Это была осада. Он ждал, что она не выдержит тишины и сдастся, как сдавалась раньше в мелочах: где встречать Новый год, куда ехать в отпуск, покупать ли свекрови новую микроволновку.
Она не сдавалась.
В пятницу вечером, разбирая бельё для стирки, Ольга вытащила из кармана его рабочей куртки смятый чек. «Ремонт обуви. Изготовление ключей». Дата — вторник. Сумма — триста сорок рублей. Во вторник, то есть накануне визита Оксаны Григорьевны. Через день после того, как Ольга сказала ему «нет».
Она долго стояла у стиральной машины с этим чеком в руке. Значит, он уже во вторник взял запасной ключ из прихожей, сделал дубликат и вернул оригинал на место. А копию отдал Лере. А в среду Оксана Григорьевна приехала просить у Ольги ключи для вида, чтобы соблюсти приличия.
В субботу рано утром Ольга поехала на Первомайскую. «Газели» у подъезда не было, наверное, Лера всё-таки отменила. Но ждать, пока она передумает, Ольга не стала.
Она собрала бабушкины документы: синюю папку с тесёмками, сберкнижки, старые свидетельства. Шкатулку с бабушкиными серьгами и дедовыми медалями. Фотоальбомы. Записку «Олюшке», которую держала между страниц любимой бабушкиной книги, «Анны Карениной» с оторванным корешком. Всё сложила в две большие сумки и отвезла на работу, в свой шкафчик в раздевалке.
Потом вызвала мастера. Мастер, пожилой, неразговорчивый, поменял замок на входной двери за сорок минут. Отдал ей три новых ключа.
— Старые больше не подойдут, — сказал он. — Никакие.
— Спасибо, — сказала Ольга. — Мне это и нужно.
Про чек из ремонта обуви она мужу ничего не сказала. Незачем было. Она и так уже всё поняла.
Молчание Сергея продолжалось почти месяц.
Ольга много думала в это время. Не о квартире, квартира была решённым вопросом. Она думала о них с Сергеем. О восьми годах брака, в котором она, как ей казалось, всегда была на его стороне. И о том, что когда приходилось выбирать между её границами и желаниями его семьи, он почти всегда выбирал их.
Она спрашивала себя, откуда у него это спокойное ощущение, что он может распоряжаться её квартирой. Квартирой, которую ему никто не давал, которую не он получил, не он заработал, в которую он приезжал за четыре года один раз, и то после этого сказал: «Больше никогда». Выходило, что для него это была не Ольгина квартира. Это была квартира вообще. Ничья. Свободная площадь, которую можно отдать сестре.
И его молчание не пугало её. Каждый день этого молчания только подтверждал то, что она и так поняла в среду на кухне.
В середине октября Сергей заговорил сам.
Ольга мыла посуду после ужина, он вошёл на кухню и остановился в дверях, скрестив руки на груди.
— Короче, Оля. Я так больше не могу. Давай по-честному. Отдай Лере квартиру хотя бы на год. Год, и всё. Пусть они там поживут, подкопят, возьмут ипотеку, съедут. Год.
Ольга выключила воду.
— Серёжа. Твоя мама годами не могла выставить Леру с собственной дачи. Какой год?
— Это другое. Тут я прослежу.
— Ты даже за своим ключом не проследил. Ты во вторник сделал дубликат, я видела чек.
Он осёкся. Покраснел. Потом лицо у него стало жёстким.
— Хорошо. Тогда я скажу по-другому. Если ты не отдашь Лере квартиру хотя бы на год, я буду пересматривать, нужна ли мне вообще такая семья. Где жена родной сестре мужа не может помочь.
Ольга вытерла руки полотенцем. Сложила его пополам и повесила на ручку духовки.
Она понимала, что это ультиматум: квартира или брак. Бабушкино «своё» или Сергей. Будто это две гири на весах, и она должна выбрать, которую положить.
— Серёжа, — сказала она. — Я не буду выбирать между собой и твоей семьёй. Это нечестный выбор. Если для тебя семья — это когда я отдаю бабушкину квартиру твоей сестре, а ты за моей спиной делаешь дубликаты, то такой семьи у нас нет. Её уже нет.
Он долго смотрел на неё. Ждал, наверное, что она заплачет или начнёт уговаривать. Она не заплакала.
— Ну ты и… — начал он и не закончил. Развернулся и вышел.
Через три дня Сергей собрал вещи и переехал к матери. Ольга не останавливала его.
В ноябре она подала на развод. Ипотечную квартиру на Заречной решили продать через банк: закрыть остаток кредита, а оставшиеся после сделки деньги разделить пополам. Так посоветовал юрист, так было проще всего, и Сергей, на удивление, не спорил. Кажется, он просто хотел, чтобы всё побыстрее закончилось.
Лера осталась в своей съёмной однушке на окраине. Через общих знакомых Ольга слышала, что хозяйка всё-таки подняла им аренду до сорока тысяч, и Дима пошёл работать на две смены. Потом слышала, что Оксана Григорьевна наконец продала дачу в Малиновке и отдала часть денег Лере на первый взнос по ипотеке. Этого Ольга даже немного не ожидала. Может, свекровь тоже что-то поняла. А может, просто нашла другой способ помочь дочери, раз этот не вышел.
Ольгу это уже не касалось.
Ремонт на Первомайской она начала весной, почти ровно через год после бабушкиной смерти.
Делала его не торопясь, по частям, как когда-то бабушка. Сначала окна: старые деревянные рамы продувало так, что зимой на подоконнике выстывал чай. Потом ванная, где бабушка упала четыре года назад. Там Ольга положила новую плитку, светлую и нескользкую, и поставила поручень у стены. Зачем, сама не знала. Бабушке он уже был не нужен.
Книги она оставила. Все, до одной. Шкафы отреставрировал мастер-краснодеревщик, которого ей посоветовали, и они снова заблестели тёмным деревом, как в её детстве. Ковёр с оленями она сняла, отдала в химчистку и повесила обратно в маленькую комнату. Друзья смеялись: какой ковёр, двадцать первый век на дворе. Ольга только пожимала плечами.
Переехала она в июне, в начале лета.
В первый вечер она сидела на бабушкиной кухне за бабушкиным столом, который тоже оставила. Пила чай из бабушкиной чашки с отбитым краем. За окном шумели тополя, где-то внизу орали коты.
В двадцать один сорок Ольга машинально посмотрела на телефон. Будто ждала звонка: «Олюшка, я таблетки куда переложила: в синюю или в зелёную?»
Телефон молчал.
Ольга допила чай. Сходила в комнату и достала с полки «Анну Каренину» с оторванным корешком. Вынула из неё записку, перечитала, хотя давно знала её наизусть. «Чтобы у тебя всегда было куда прийти. Своё. Чтобы ни у кого не просить».
Раньше она думала, что бабушка писала это на случай, если Ольге когда-нибудь будет некуда деться. Если что-то сломается, если она останется одна. На какой-то чёрный день, который, может, и не настанет.
Теперь Ольга понимала это по-другому. Бабушка оставила ей не убежище. Она оставила ей право. Право не объясняться, никому не доказывать, что она имеет право на своё. Не стоять на кухне у плиты и слушать, что у кого-то двое детей, поэтому ему нужнее. Просто жить у себя. И решать самой.
Она вложила записку обратно в книгу и поставила книгу на полку, на её законное место, во второй ряд, рядом с другими томами Толстого, перед Тургеневым. Потом выключила свет на кухне и пошла спать в маленькую комнату, под ковёр с оленями.
— Вы ошибаетесь, — твердо сказал Максим. — У моего отца не было долгов