— Бери с балконом, — сказала Лиля в трубку. — Я не для того полгода откладывала, чтобы любоваться из окна на море.
Евгения сидела на крыльце с ноутбуком на коленях и листала фотографии гостевого дома в Кабардинке. Белые стены, синие ставни, до моря семь минут пешком. Номер с балконом стоил на полторы тысячи в сутки дороже.
— А если там ветер с моря и холодно?
— Женя. В мае. На юге. Бери.
Евгения нажала «Забронировать» раньше, чем успела передумать. На почту пришло подтверждение: пять ночей, с восемнадцатого по двадцать третье мая, два гостя. Она перечитала его два раза, как будто за первое прочтение что-то могло поменяться.
— Всё, — сказала она. — Взяла.
— Ура! — Лиля завизжала так, что пришлось отодвинуть телефон от уха. — Чемодан с колёсиками брать не буду, там брусчатка, я узнавала. А ты потом что, сразу на работу?
— Нет. Остальное время буду дома.
— Делать что?
— Ничего.
Лиля помолчала секунду.
— Вот это я понимаю отпуск.
Евгения закрыла ноутбук и посмотрела на участок. Март выдался сухим, снег сошёл рано, у калитки уже набухала бабушкина сирень. Она представила себе майское утро: она просыпается сама, без будильника, варит кофе в турке, выходит на это самое крыльцо и ни для кого ничего не готовит. Никто не спрашивает, что будет на ужин, никто не переставляет её кружки. От одной этой картинки захотелось улыбнуться.
Дом был бабушкин.
Кирпичный, шестьдесят восьмого года постройки, с верандой, спальней, небольшой гостевой комнатой и кухней, где раньше стояла печь. Когда бабушка умерла, Евгении было двадцать шесть. Дом тогда требовал всего сразу: крыша текла над верандой, отопление держалось на печи и одном масляном радиаторе, участок зарос так, что до яблонь приходилось пробираться, как через лес.
Четыре года она вкладывала туда всё, что удавалось отложить с зарплаты в МФЦ. Сначала перекрыла крышу, потом провела газ, повесила котёл и батареи. Печь разобрали, и на её месте появилась нормальная кухня. Весной, когда участок стоял по щиколотку в воде, прокопала вдоль забора дренажную канаву. Два лета подряд она приезжала с работы, переодевалась и шла выдирать бурьян. Соседка через забор качала головой: «Женька, ты себя угробишь». Не угробила. К тридцати годам дом стоял сухой, тёплый и светлый, а бабушкины яблони снова начали плодоносить.
С Кириллом она познакомилась через полгода после того, как закончила с отоплением. Он был электриком на комбинате, работал по сменам, умел починить что угодно и говорил мало и по делу. Ей это нравилось. Людей, которые говорят много, ей хватало и на работе.
После свадьбы он переехал к ней. Вопрос о жилье даже не обсуждали: у неё был дом, у него комната в общежитии комбината.
Через пару месяцев они сидели у его друга Гены на дне рождения. Кто-то спросил, где они теперь живут, и Кирилл, не задумываясь, ответил:
— У нас дом за городом. Приезжайте летом, шашлыки пожарим.
«У нас». Евгения тогда почувствовала, как у неё потеплело в груди. Она четыре года тащила этот дом одна, а теперь рядом был человек, который называл его своим. Ей казалось, что именно так и появляется семья: не в загсе, а когда кто-то рядом говорит «у нас».
Родители Кирилла жили в райцентре в четырёхстах километрах и приезжали на поезде. Первый раз они приехали летом после свадьбы — на выходные. Уехали через девять дней.
Потом так было каждый раз. «На выходные» растягивалось на неделю. «На недельку» — на две. Кирилл сообщал о приезде за пару дней, словно речь шла о погоде: «В пятницу мои приедут». Евгения отпрашивалась пораньше, мыла гостевую комнату, меняла бельё, закупала продукты на всю ораву и откладывала свои дела. Всё, что было запланировано на эти дни, переносилось само собой.
Лучше всего она запомнила прошлый август.
В первый же вечер Вера Петровна переставила кружки. Евгения держала их на нижней полке у раковины, чтобы можно было взять одной рукой. Свекровь перенесла их в верхний шкаф, к тарелкам, и объяснила:
— Посуда должна быть вся вместе. Так правильно.
Потом она перемыла сковородки, которые Евгения только что вымыла, и сказала, что в углах плиты остался жир. На второй день она провела пальцем по подоконнику на веранде и молча показала этот палец сыну.
Валерий Николаевич ходил по участку, заложив руки за спину, как инспектор.
— Теплицу ты неправильно поставила, — сообщил он Евгении. — Её торцом на юг надо, а у тебя боком. Помидоры сгорят.
Помидоры в этой теплице третий год росли так, что их раздавали соседям. Евгения промолчала.
— И сирень у калитки выкорчевать надо, — продолжал свёкор. — От неё только тень, и корни под дорожку лезут. Дорожку, кстати, надо было плиткой класть, а не гравием. Гравий разносится.
Сирень сажала бабушка. Евгения опять промолчала.
За ужином Вера Петровна обсуждала завтрашнее меню с сыном.
— Кирюша, завтра что будем? Может, окрошку? Жарко.
— Можно окрошку, — соглашался Кирилл.
Евгения в это время стояла у плиты и переворачивала котлеты. С ней никто ничего не обсуждал. Утром она шла на работу, а вечером возвращалась и резала окрошку, потому что так договорились Вера Петровна и Кирилл.
Кирилл с отцом по вечерам смотрели футбол. Вера Петровна вязала и комментировала всё, что видела со своего места: пыль на телевизоре, шторы, которые давно пора сменить, и то, что Евгения опять пришла с работы уставшая.
— Ты что такая квёлая? — спрашивала она. — В МФЦ сидеть — не мешки таскать.
Когда гости уехали, Кирилл, сидя на крыльце, сказал:
— Ты всю неделю ходила с таким лицом. Мама даже спрашивала, не обидели ли её чем.
— А меня никто не спросил, — ответила Евгения.
— Тебя что, кто-то обидел? Ну переставила мама кружки. Велика беда.
Она вернула кружки на нижнюю полку и больше об этом не заговаривала.
Отчасти он был прав, и Евгения это понимала. Она действительно ходила с кислым лицом и ни разу ничего не сказала прямо. Не сказала свекрови, что кружкам удобнее внизу. Не сказала свёкру, что сирень никто трогать не будет. Молчала, поджимала губы, а потом копила обиду до следующего приезда. Ей казалось, что если молча потерпеть, то всем будет спокойнее. Но спокойнее становилось всем, кроме неё.
Про отпуск она сказала Кириллу в тот же вечер, когда забронировала номер. За ужином, заранее, за два месяца до поездки.
— Я в мае беру две недели. С восемнадцатого по двадцать третье мая мы с Лилей едем в Кабардинку, пять ночей, я уже номер оплатила. Остальное время буду дома. Хочу просто отдохнуть, выспаться, в саду покопаться.
— Угу, — сказал Кирилл, не отрываясь от тарелки.
— Я на календаре отметила.
— Угу.
Она обвела даты на календаре, который висел на холодильнике, зелёным маркером и подписала: «ОТПУСК». Кирилл проходил мимо этого календаря каждый день, когда доставал молоко.
Спорить он не стал, вопросов не задавал. Евгения решила, что он не против. Он ведь сам иногда говорил, что ей надо отдохнуть.
В начале апреля Кирилл пришёл со смены, поужинал и, уже поднимаясь из-за стола, сообщил:
— Мои приедут восемнадцатого. На две недели. Отцу в областной больнице обследование назначили, заодно и отдохнут.
Евгения держала в руках тарелку. Она поставила её на стол.
— Восемнадцатого мая?
— Ну да.
— Кирилл, восемнадцатого я уезжаю. Я тебе в марте говорила. Там на холодильнике написано.
Он посмотрел на календарь так, будто видел зелёную надпись впервые.
— Ну и что? Перенесёшь.
— Не перенесу. Номер оплачен, Лиля отпуск под меня подгоняла. — Евгения старалась говорить спокойно. — Пусть приезжают, раз обследование. Только принимать их будешь ты. У тебя сменный график, возьми отгулы.
— В смысле — я?
— В прямом. Твои родители, ты и принимаешь.
Кирилл смотрел на неё с искренним непониманием, как на человека, который вдруг заговорил на чужом языке.
— Женя, ты чего? Какие у тебя могут быть планы? Мои родители приезжают на две недели, отпуск возьмёшь и устроишь им нормальный отдых.
Он даже не спрашивал. Он сообщал ей, как всё будет, и, судя по лицу, считал вопрос закрытым. У неё отпуск, у родителей приезд, значит, её отпуск уходит на родителей. Так же, как раньше уходили её вечера, её выходные и её силы.
— Отпуск у меня есть, — медленно сказала Евгения. — Но он мой. И на него у меня уже есть планы. Я тебе про них рассказала два месяца назад.
— Ну рассказала. Я думал, ты так, мечтаешь.
— Я оплатила номер.
— Отменишь. Деньги вернут.
— Не вернут, я брала невозвратный тариф. И отменять я ничего не буду.
Кирилл махнул рукой, как будто отогнал муху, и ушёл в комнату смотреть телевизор.
Через два дня Евгении позвонила свекровь. Звонила она ей редко, обычно всё передавалось через Кирилла.
— Женечка, здравствуй. Кирюша сказал, ты в отпуске будешь, это так кстати! Значит, так: поезд у нас восемнадцатого в девять утра, ты нас встретишь на машине, а то с сумками тяжело. В среду папе к десяти в областную на обследование, его отвезти надо и подождать. Кирюша говорит, ты и на озеро нас свозишь, там у вас санаторий какой-то, грязи лечебные…
Евгения стояла посреди офиса МФЦ у стойки с талонами, и в очереди на неё уже оглядывались.
— Вера Петровна, я восемнадцатого уезжаю.
— Как уезжаешь? Кирюша сказал, ты дома будешь.
— Кирилл ошибся. Извините, мне надо работать.
Она положила трубку и ещё минуту стояла, глядя на табло с номерами очереди. Значит, Кирилл не просто решил, что она останется. Он уже всё расписал: вокзал в девять, больница в среду, озеро с грязями. Расписал её время по дням и передал матери, как график дежурств. А её об этом даже не предупредил.
Вечером разговор начался спокойно и продолжался до двух ночи.
— Ты зачем матери нагрубила? — с порога спросил Кирилл.
— Я не грубила. Я сказала, что уезжаю. А ты зачем пообещал ей, что я буду их возить по больницам и на озеро?
— А кто их ещё возить будет? Я на смене.
— Возьми отгулы.
— У меня график.
— У меня тоже график. И отпуск, который я последние два года разбивала на короткие куски, потому что часть дней постоянно уходила на приезды твоих родителей.
— Ну вот и отдохнёшь с ними. Что тебе, сложно? Свозишь на озеро, посидите на берегу, погода хорошая.
— Кирилл, отдыхать с твоими родителями — это стоять у плиты три раза в день, слушать, что у меня пыльные подоконники, и возить твоего отца туда, где он будет объяснять мне, как неправильно я поставила теплицу. Это не отдых. Это работа, только без зарплаты.
Он покраснел.
— Ты сейчас о моих родителях говоришь.
— Я говорю о том, как проходит каждый их приезд. Ты его видишь со стороны, с дивана, где вы с папой смотрите футбол. А я вижу от плиты.
— Ну ты и неблагодарная. Мать к тебе со всей душой…
— Со всей душой она переставляет мои кружки, — сказала Евгения. — В моём доме.
Кирилл вскочил.
— Опять «мой дом»! Мы женаты три года! После свадьбы всё общее, ты вообще это понимаешь?
— Понимаю. Тогда объясни мне, почему общим становится только моё. Мой дом — общий. Моя зарплата на продукты для твоих гостей — общая. Моё время, мой отпуск — тоже общие. А твоё? Твой отпуск в сентябре, когда ты с Геной ездил на рыбалку на Волгу, — он был общий? Твоя премия, которую ты собирался потратить на лодочный мотор, — общая? Когда приезжают твои родители, почему ты не берёшь отгулы, раз всё у нас общее?
— Это другое.
— Чем?
Он молчал. Потом сказал, отвернувшись к окну:
— Мать всю жизнь так принимала бабушку с дедом. И отцову родню. И никогда не жаловалась.
— Может, и хотела пожаловаться, да некому было, — ответила Евгения.
Кирилл резко обернулся.
— Короче. Завтра позвонишь маме и извинишься. Скажешь, что погорячилась, что всё в силе, что встретишь их. Прямо сейчас напиши ей, что утром позвонишь.
Евгения смотрела на него и вдруг поняла, в чём дело. Вовсе не в том, что Кирилл не расслышал в марте про поездку или перепутал даты. Он всё слышал. Просто её отказ в его голове никогда ничего не значил. Все эти три года, когда она готовила окрошку, мыла гостевую комнату и молчала про сирень, он не считал, что она делает ему одолжение. Для него так было положено. Жена обслуживает его родителей, это её обязанность. А если она вдруг отказалась, значит, провинилась, и ей нужно заранее извиниться, чтобы всё встало на свои места.
— Извиняться я не буду, — сказала она. — И писать ничего не буду.
— Тогда я не знаю, как с тобой разговаривать.
— Я тоже.
Он ушёл спать в гостевую комнату и хлопнул дверью. Евгения ещё долго сидела на кухне под часами, которые остались от бабушки, и смотрела на зелёную надпись на календаре.
Утром она дождалась, пока Кирилл выйдет на кухню.
— Я ночью подумала, — сказала она. — Твои родители восемнадцатого сюда не приедут. Ни на две недели, ни на выходные. Я сама скажу это Вере Петровне, раз ты не хочешь.
Кирилл хмыкнул и налил себе чаю.
— Ага. Прямо так и скажешь.
— Скажу. И ещё. Ищи себе жильё, Кирилл. Я не хочу, чтобы мы дальше жили вместе.
Он поставил чайник обратно на плиту, мимо конфорки. Чайник звякнул.
— Ты это сейчас серьёзно?
— Да.
— Из-за какого-то отпуска?
— Нет. Из-за того, что я для тебя по умолчанию обслуга. Бесплатная, при доме. Я это вчера поняла, когда ты потребовал, чтобы я извинилась за то, что не хочу обслуживать.
Кирилл покачал головой и усмехнулся.
— Пугаешь. Ладно, давай, пугай. Посмотрим, как ты тут одна зимой с котлом будешь разбираться.
Он допил чай и уехал на смену. Вещи собирать и не подумал.
Вечером Евгения позвонила свекрови сама.
— Вера Петровна, это Женя. Я хочу, чтобы вы узнали от меня, а не через Кирилла. В мае я вас принять не смогу. И вообще больше не буду принимать вас в своём доме. Мы с Кириллом расходимся.
В трубке надолго замолчали. Потом свекровь заговорила ледяным голосом:
— Вот, значит, как. Я всегда говорила, что ты себе на уме. Дом у неё, видите ли. Ну и сиди в своём доме одна.
— Хорошо, — сказала Евгения. — Здоровья Валерию Николаевичу. Надеюсь, обследование пройдёт нормально.
Свекровь бросила трубку.
Через час Кирилл уже звонил ей со смены и кричал в трубку так, что она отодвинула телефон подальше. Как она смеет, мать вся в слезах, отец за сердце держится, она что, совсем с ума сошла. Евгения дождалась паузы.
— Кирилл, я тебе утром всё сказала. Ты решил, что я пугаю. Я не пугаю.
Он приехал на следующий день с Геной и Гениной «Газелью». Собирался молча. Вытащил из сарая удочки, ящик с инструментами, сложенную резиновую лодку. Гена таскал коробки и старался не смотреть Евгении в глаза.
У калитки Кирилл остановился.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю.
— Родители сами отказались ехать в мае. Отцу обследование перенесли на осень. Из-за тебя.
— Ты мог принять их сам, — сказала Евгения. — Ты мог снять им жильё, поселить в гостинице, сам взять отгулы и возить отца в больницу. Ты даже не рассматривал такой вариант. Потому что в твоей голове был только один вариант — я.
Он сел в кабину, хлопнул дверцей, и «Газель» уехала, подпрыгивая на гравийной дорожке. Той самой, которую Валерий Николаевич советовал переложить плиткой.
Месяц прошёл так, будто Евгения выздоравливала после долгой болезни. Первые дни она вздрагивала от каждой машины у ворот. Потом перестала. Ужин она готовила на один раз, а не на три дня вперёд. По вечерам сидела на веранде с книгой, а когда в доме становилось слишком тихо, звонила Лиле.
Кирилл позвонил ещё дважды. Первый раз сказал, что мама готова «забыть всё», если Евгения извинится. Второй раз предложил вернуться, если «всё будет по-нормальному».
— По-нормальному — это как? — спросила Евгения.
— Ну, как раньше.
— Как раньше не будет.
Пятнадцатого мая она подала заявление на развод. Юрист в консультации посмотрел документы на дом, увидел дату свидетельства о наследстве и кивнул: всё её, получено до брака, делить тут нечего. Кирилл на дом не претендовал, и Евгения была ему за это даже немного благодарна.
Восемнадцатого мая в шесть утра они с Лилей стояли на перроне с одинаковыми сумками без колёсиков.
Номер с балконом Лиля выбрала правильно. По утрам Евгения выходила туда в гостиничном халате, пила растворимый кофе из пакетика и смотрела, как по набережной бегают люди в наушниках. Море было ещё холодным, в воду заходили только самые смелые, но солнце грело, и к обеду они с Лилей уже сидели в кафе у пирса и ели мидии.
На третий день Лиля спросила, наблюдая за чайками над волнорезом:
— Не жалеешь?
Евгения подумала.
— Жалею, что три года молчала. Про кружки, про сирень. Надо было сразу сказать. Может, тогда до такого бы не дошло.
— Или дошло бы раньше.
— Или так.
Больше они об этом не говорили.
Двадцать третьего вечером Евгения вернулась домой. Открыла калитку, прошла по гравийной дорожке мимо сирени, которая за время её отсутствия успела расцвести. Весь двор пах так, что она остановилась посреди дорожки с сумкой в руке и минуту просто стояла.
Вторая неделя отпуска прошла так, как она и хотела. Она спала до девяти, варила кофе в турке, выходила на крыльцо в старом свитере, наброшенном на пижаму. Высадила в теплицу рассаду помидоров, в ту самую теплицу, которая стояла боком к югу. Перечитала книгу, которую начинала ещё зимой. Один раз за целый день ни разу не включила плиту и поужинала бутербродом с сыром прямо на ступеньках.
В четверг к калитке подъехал Кирилл: забрать зимние шины, которые остались в сарае. Он погрузил их в багажник, постоял и сказал, не глядя на неё:
— Отец велел передать. Теплицу ты всё-таки не так поставила.
— Передай ему, что помидоры в этом году опять будут, — ответила Евгения. — Могу посылку прислать.
Кирилл хмыкнул, почти как раньше, когда у них всё было хорошо. Потом сел в машину и уехал.
Евгения закрыла калитку, вернулась на кухню и сняла с холодильника календарь. Май был перевёрнут, на июне пока не было ни одной пометки. Она нашла на полке зелёный маркер, подумала и обвела в конце августа три субботы подряд. Подписывать ничего не стала. Ещё не придумала, что будет в эти субботы, но точно знала, что решать это будет она сама.
Удобно устроилась твоя мамаша: как кризис — так сразу ко мне в кошелёк, — прошипела жена