– Папа тебе 30 тысяч в месяц переводит, – сказал сын. Я заблокировала обоим карты

Тимофей положил телефон прямо мне в тарелку, экраном вверх, поверх гречки.

– Только не говори сразу «нет». Сначала посмотри.

На экране висели белые наушники в прозрачном футляре. Под ними цена: 24 990.

– За такие деньги? – спросила я и вытащила телефон из каши. – Тим, это половина моего аванса.

– Мам, нормальная цена. У Ромки такие же, у Сашки тоже.

Гоша, не поднимая головы от котлеты, хмыкнул:

– У Ромки отец на вахте в Сургуте.

– А наш что, не работает? – Тим развернулся ко мне всем корпусом. – Папа тебе тридцать тысяч в месяц переводит. Каждый месяц. Я просто хочу понять, куда они деваются.

Я положила вилку.

– Кто тебе сказал про тридцать тысяч?

– Бабушка. Она сама видела, как он переводит. Прямо при ней, с телефона.

– И давно она это видела?

– Мам, да какая разница! – он даже засмеялся. – Всегда. Сколько себя помню.

Мой телефон зажужжал на подоконнике. Гоша дотянулся первым, он всегда дотягивается первым, и прочитал вслух, с выражением:

– «Инна Викторовна, добрый вечер, напоминаю про оплату за март». Это Лариса Олеговна.

– Во, – Тим ткнул в мою сторону пальцем. – На репетитора есть. На наушники нет.

– Репетитор, между прочим, твой. Не мой.

– Ну так ты с папиных же и платишь.

Я забрала у Гоши свой телефон, а Тимкин вытерла салфеткой и вернула хозяину.

– Слушай внимательно. Наушники за двадцать пять тысяч я не куплю. Ни с каких денег – ни с моих, ни с чьих. Хочешь – в июне иди курьером, с шестнадцати уже берут. Заработаешь – купишь сам, и я слова не скажу.

– Курьером, – повторил Тим. – Класс. Пока ты папины на себя…

– Договаривай.

Он не договорил. Отодвинул недоеденную тарелку и ушёл к себе. Дверь в его комнату закрылась не хлопком, а аккуратно, двумя пальцами. Так у нас закрывают, когда хотят, чтобы ты услышал.

Гоша доел котлету, собрал хлебом подливку и только потом спросил:

– Мам. А правда, что папа переводит?

– А ты сам как думаешь?

– Бабушка же врать не будет, – сказал он и понёс тарелку к раковине.

Я смотрела ему в спину. Тринадцать лет, уши торчат, на нём мой старый серый свитер с растянутым локтем.

В субботу за ними приедет бабушка, Римма Павловна. Первый раз за всю зиму я ждала её звонка в дверь сильнее, чем мальчишки.

***

Римма Павловна позвонила ровно в одиннадцать, как всегда. В квартиру она не заходит с тех пор, как Стас собрал вещи. Восьмой год стоит на коврике, в сапогах, и разговаривает с нами через порог.

– Мальчики, одеваемся, автобус через десять минут, – она уже рылась в сумке. – А это вам. От папы.

Два розовых почтовых конверта с цветочком в углу. На каждом круглым учительским почерком выведено: «Тимоше от папы», «Гошеньке от папы». Римма Павловна тридцать лет проработала в начальных классах, у неё даже короткое «от» выходит с нажимом.

– На карманные, – сказала она, глядя не на меня, а на вешалку. – А то у матери, я слышала, не допросишься.

Тим сунул конверт во внутренний карман куртки. Гоша свой зачем-то понюхал и тоже убрал.

– Римма Павловна, – сказала я. – Стас живёт в двадцати минутах на машине. Он сам не может передать?

– Некогда ему. Работает человек. У него семья, Лизонька маленькая, ипотека.

– Тогда пусть позвонит мне. Сам. Про тридцать тысяч поговорим.

Она поправила берет. Берет у неё один на все сезоны, бордовый, и поправляет она его всякий раз, когда не знает, что ответить.

– Тебе, Инна, лишь бы счёты сводить. При детях постыдилась бы.

– Я и говорю при детях, – сказала я. – Чтобы слышали. Я от Стаса за восемь лет не получила ни рубля. Ни на ботинки, ни на лагерь, ни на брекеты Гоше. Если это не так – пусть он придёт и скажет мне это в лицо.

В прихожей стало тихо. Гоша застыл с одним ботинком в руке.

– Мам, ну хватит, – сказал Тим. – Позорище.

– Мальчики, на выход, – Римма Павловна взяла Гошу за рукав. – Пойдёмте. Маме надо успокоиться.

Они ушли. Тим последним, и дверь за собой он опять прикрыл двумя пальцами.

Вернулись они к ужину. Тимкин конверт остался на полке у зеркала, надорванный сбоку, и я в него заглянула. Там лежала одна тысяча, сложенная пополам.

Выходит, Стас им всё-таки что-то даёт. Через мать, мимо меня, по тысяче в месяц на брата. А она им рассказывает про тридцать. И ради этой тысячи мои дети смотрят на меня как на воровку?

Из комнаты мальчишек донёсся голос Стаса. Тим включил голосовое на всю громкость, чтобы слышал брат.

– Пацаны, привет. Держитесь там. Мать не обижайте, ладно? Она у вас нервная, но хорошая. Всё, обнял.

– Видишь, – сказал Тим Гоше. – Папа нормальный.

Я стояла у плиты с половником и не пошла к ним. Десять секунд голосового, «обнял» – и ни одного звонка мне, хотя я просила передать.

Ночью Гоша пришёл на кухню попить и остановился в дверях, босой.

– Мам. А правда, что ты себе пуховик на папины купила? Бабушка говорит, такой за копейки не бывает.

– Это бабушка так сказала?

– Ну, она просто спросила, откуда.

– Иди спать, Гоша.

Он ушёл. Пуховик висел в прихожей, тёмно-синий, до колена. Я три года ходила мимо него в магазине, пока в январе на него не повесили жёлтый ценник распродажи.

***

К четвергу про пуховик знал уже и Тим.

– Хороший, – сказал он за ужином, не глядя на меня. – Тёплый, наверное. Жадная ты, мам. Ну правда. Не обижайся.

Я разложила им макароны по тарелкам, себе положила меньше обычного и промолчала. Спорить с шестнадцатилетним, у которого за спиной восемь лет бабушкиных рассказов, – всё равно что спорить с телевизором.

После ужина я ушла на лоджию развешивать бельё. Дверь из кухни осталась приоткрытой, и через щель было слышно всё. Тим сидел за столом и говорил с бабушкой по громкой.

– …а ты сам подумай, Тимош, – голос Риммы Павловны шёл из динамика так ясно, будто она сидела на моей табуретке. – Тридцать тысяч каждый месяц. Каждый! А вам она по копеечке. Куда она их девает? Себе, небось, на книжку.

– Да она вообще, ба. Пуховик вон купила.

– Вот и я про что.

И тут засмеялся Гоша. Звонко, на всю кухню.

– Мама у нас копилка, – сказал он. – Только щёлка одна. Внутрь.

В телефоне тоже засмеялись – тихо, с одышкой.

Я стояла с мокрой наволочкой в руках. Повесила её на верёвку и прищепнула с двух сторон. Потом достала из кармана кофты телефон, открыла приложение банка и нашла две детские карты, привязанные к моему счёту. «Тимофей». «Георгий». Под каждой была кнопка «Заблокировать». Я нажала её, потом «Подтвердить». И ещё раз, на второй карте.

В кухню я вошла с пакетом прищепок в руке.

– Ба, я перезвоню, – быстро сказал Тим.

– Не надо перезванивать, – сказала я и наклонилась к его телефону. – Римма Павловна, добрый вечер. Я только что заблокировала мальчикам карты. С этой минуты все их деньги – от папы. Раз вы знаете, где тридцать тысяч, вот и выдавайте.

– Инна! – голос в динамике сорвался. – Ты что творишь, дети-то при чём!

Тим нажал отбой.

– Ты серьёзно? – он смотрел на меня так, будто я при нём разбила его телефон об пол. – Мне завтра в школу. На автобусе.

– Папа переведёт.

– Мам, – Гоша уже не смеялся. – Я же пошутил.

– А я нет. Слушайте оба, второй раз повторять не буду. Еда в холодильнике, как была. Репетитору я плачу сама, напрямую. Квартира, интернет, ваши телефоны – тоже я. Всё остальное – проезд, столовая, кино, наушники – к папе и к бабушке. Вы же лучше меня знаете, у кого деньги.

– А есть в школе я что буду? – спросил Гоша.

– Бутерброды. Хлеб и колбаса там же, в холодильнике. Сделаешь сам.

Тим встал, и табуретка проехала ножками по плитке.

– Тогда покажи выписку. Раз ты ничего не брала. Покажи – и всё, вопросов нет.

– Не покажу.

– Почему?!

– Потому что восемь лет я вас кормлю без всяких выписок. И отчитываться перед вами, кто вас кормит, не стану.

Выписка лежала в том же телефоне, в двух нажатиях. Показать было бы проще всего, и спор кончился бы за минуту. Но тогда получался суд, где подсудимая – я, а судьи – мои собственные дети, и я не смогла.

– Ну и пожалуйста, – сказал Тим. – Сами разберёмся.

Он ушёл, Гоша за ним. Двери закрылись обе, и на этот раз обе хлопнули.

Я осталась на кухне одна. На экране телефона висели две серые плашки: «Карта заблокирована». В сковородке остывала последняя котлета, которую я всегда оставляю тому, кто придёт за добавкой. Я съела её стоя, руками, прямо над плитой, и она была очень вкусная.

Утром Гоша вышел из дома без двадцати семь, на сорок минут раньше обычного.

– Пешком пойду, – сказал он в прихожей, не глядя на меня. – Карта в автобусе всё равно не пробьётся. Раз ты так.

***

В четверг вечером в дверь позвонили три раза подряд. Так звонит только один человек, и этого звонка я не слышала восемь лет.

Стас стоял на площадке, а за ним – оба моих сына. Он раздался в плечах и в талии, отпустил бородку, в пальцах крутил ключи от машины. Тим смотрел в пол. Гоша смотрел на ключи.

– Инн, ты что устроила? – сказал Стас вместо «здравствуй». – Они ко мне на работу пришли. На проходную! Охранник звонит: «Станислав Игоревич, к вам сыновья». Я думал, случилось что.

– А что, не случилось?

– Тимка у меня двадцать пять тысяч просит на какие-то уши. И тычет мне тридцатью тысячами, которые я тебе якобы кидаю. Какие тридцать тысяч, Инн?

Он спросил это при них. Громко, на всю площадку, так, что на третьем этаже хлопнула чья-то дверь.

– Вот и я хотела бы знать, – сказала я. – Какие.

– Ну, – Стас почесал бородку. – Мать говорила детям, что я помогаю. Ну говорила. И что? Им так спокойнее. Тебе жалко, что ли?

– А ты знал, что она говорит?

– Знал, не знал. Инн, я не за этим приехал.

– А конверты? – вдруг сказал Гоша. – Ты же бабушке каждый месяц передаёшь. Для нас.

Стас повернулся к нему.

– Какие конверты, Гош?

– Розовые. «От папы». По тысяче. С позапрошлого Нового года.

– Я матери ничего не передаю. Я ей в январе на зубы занимал, она мне до сих пор по частям отдаёт, – он хохотнул. – С какой пенсии она вам ещё конверты…

И не договорил. Дошло до него, кажется, в ту же секунду, что и до Гоши.

Тим поднял голову.

– Мам. Это что… бабушкины?

– Бабушкины, – сказала я. – С её пенсии. Больше года она отдавала вам свои деньги, чтобы вы думали, что папа вас не бросил.

Гоша сунул руку в карман куртки и вытащил розовый конверт, нераспечатанный, мартовский. Посмотрел на надпись. Убрал обратно.

– Ну, мать есть мать, – Стас спрятал ключи в карман. – Я-то тут при чём. Разблокируй им карты, Инн, хватит цирка. Пацан пешком в школу ходит, мне Гоша рассказал.

– Сорок минут, – сказал Гоша. – По слякоти.

– Вот. А хочешь денег, – Стас даже улыбнулся, – подавай на алименты. Я не бегаю. Треть – по закону, пожалуйста, у меня всё белое.

Треть его зарплаты. Сколько он получает, я знала: Римма Павловна сама хвасталась. На эти деньги Тим купил бы свои наушники за месяц, а Гоша до выпускного ездил бы в школу на автобусе. Заявление мировому судье пишется за один вечер.

Я не писала его восемь лет. Не потому что гордая, хотя и поэтому тоже. Каждый месяц я бы открывала телефон и ждала от него перевода, а он бы задерживал, урезал, звонил объяснять. Всё это время я от этого человека ничего не ждала. Это было единственное, что у меня получилось без него.

– Не подам, Стас, – сказала я. – И карты разблокирую не потому, что ты попросил. Спасибо, что привёз их. Можешь ехать.

– Ну и сиди со своей гордостью, – он повернулся к мальчишкам. – Пацаны, в июне на дачу, как договаривались. Лиза вас ждёт.

Он пошёл вниз по лестнице, и ключи звякали у него в кармане до самого первого этажа.

Мальчишки вошли в прихожую и не стали разуваться. У Тима в руке зазвонил телефон. На экране было написано «Ба». Он посмотрел на экран, потом на меня.

Я взяла у него телефон и нажала зелёную кнопку.

– Тимошенька, ну что там отец, дал?

– Римма Павловна, это Инна, – я говорила ровно, мальчики стояли рядом, в куртках. – Мы всё знаем про конверты. Больше не носите. Свою пенсию тратьте на себя.

В трубке помолчали. Потом она сказала совсем другим голосом, без нажима:

– Инна, я чтобы они отца не презирали. Он же у меня один. Разве это грех?

– Грех – восемь лет рассказывать детям, что их мать ворует. – Я вдохнула. – Внуков видеть – пожалуйста, в любую субботу, как раньше. Про деньги при них – ни слова. Никогда.

Я нажала отбой и вернула телефон Тиму. Он взял его, как горячую сковородку.

– Могла бы помягче, – сказал он тихо. – Ей семьдесят один.

– Могла бы, – сказала я.

Он ушёл к себе. Дверь просто закрылась, без всякого звука. Гоша ещё постоял в прихожей, держа руку в кармане, где лежал конверт, и тоже ушёл.

***

В воскресенье они пришли на кухню вдвоём, когда я чистила картошку. Тим сел напротив, Гоша остался стоять у холодильника.

– Мам, – сказал Тим. – Мы… это. Прости. Дураки были.

– Оба, – сказал Гоша. – Я больше.

Я дочистила картофелину и опустила её в кастрюлю с водой.

– Садись, Гоша. Условия будут такие.

Они переглянулись. Тим, кажется, ждал, что я просто достану телефон и нажму «Разблокировать».

– Карты полежат в ящике до сентября. Карманные – наличными, по воскресеньям, из рук в руки. Тебе, Тим, полторы тысячи в неделю, Гоше – тысяча. На проезд – отдельно, в тот же день.

– А наушники? – спросил Тим.

– Летом. Курьером. Сам. Второе: про деньги с бабушкой и с папой вы не разговариваете. Ни сколько я даю, ни сколько не даю. И третье. Слово «папины» в этом доме больше не звучит. Скажет кто-нибудь – деньги снова в ящик.

– Жёстко, – сказал Тим.

– Зато понятно, – сказала я и достала из кошелька две с половиной тысячи.

Гоша взял свою тысячу и вдруг обнял меня, быстро, одной рукой, пахнущей мандаринами.

Прошло полтора месяца. Деньги я выдаю по воскресеньям, и Тим каждый раз говорит «спасибо» – вежливо, как чужой тёте на кассе. Римма Павловна звонит Гоше, не мне, и про деньги, говорит Гоша, не заикается. Стас не звонил ни разу.

Неделю назад Тим спросил, не отрываясь от телефона:

– Мам, а ты правда могла подать на алименты? Все восемь лет?

– Могла.

– А почему не подала?

Я не ответила. Он кивнул, будто так и думал, и ушёл к себе.

В июне они едут к Стасу на дачу, на две недели. Что им там расскажут про тридцать тысяч, я не знаю.

Розовый конверт «Гошеньке от папы» так и лежит у него в учебнике географии, нераспечатанный. Когда я вытираю пыль на его столе, этот учебник я не открываю.