Список к юбилею Надежда Ивановна прислала в понедельник, в девять вечера. В это же время она по пятницам присылала обычный.
«Владочка, к субботе. Сёмга слабосолёная 2 шт (КУСОК, не нарезка!!). Сервелат финский 2. Сыр тот, с дырками, 2. Маслины б/к 3 банки. Горошек Бондюэль 4. Майонез провансаль большой 2. Икра красная 2 по 140. Язык говяжий. Утка. Огурцы, помидоры сливки, укроп, петрушка, лук зелёный. Мандарины 2 кг. Шампанское не бери, Олег привезёт».
Шампанское Олег действительно привёз. Всё остальное оплатила я.
Корзину я собрала в четверг вечером, поставила доставку на пятницу, с шести до восьми, и нажала «Оплатить». Вышло четырнадцать тысяч триста. Приложение, как всегда, радостно сообщило, сколько мне начислено баллов. Баллов хватало на кофе.
Эти деньги у меня лежали отдельно, на кожу. Я шью на заказ: ежедневники в обложках, сумки, ремни, картхолдеры. У меня нет ни зарплаты, ни отпускных. Бывают месяцы, когда я не успеваю отказать ни одному клиенту, а бывают такие, когда в моей мастерской, в углу большой комнаты за стеллажом, тихо, как в библиотеке. Сентябрь в этом году выдался тихий. С октября начинались предновогодние заказы, среди них два корпоративных набора для небольшой фирмы, и поставщик до конца месяца держал для меня партию растительного дубления по старой цене. Я написала ему, что выкуплю на неделю позже, он ответил смайликом, и я оплатила юбилей.
Началось всё два года назад, в феврале. Надежда Ивановна поскользнулась у своего подъезда и сломала правое запястье. Живёт она одна, в пятиэтажке на Гагарина, на четвёртом этаже без лифта. Олег тогда работал почти без выходных, у них в техподдержке переходили на новую систему. А у меня свободный график, и я сама предложила:
— Давайте я раз в неделю буду заказывать вам продукты. Курьер поднимет, вам не придётся таскать.
Согласилась она не сразу. Сказала, что не привыкла, чтобы за неё платили. Первый месяц она переводила мне деньги с пенсии, копейка в копейку, по чеку. Потом сняли гипс, и переводы стали приходить «примерно». Потом через раз. Потом прекратились. Я не напоминала: мне казалось неловким напоминать про тысячу рублей пожилому человеку, который живёт одна и у которого ещё плохо сгибается рука.
К лету рука сгибалась нормально. В мае Надежда Ивановна сама съездила на рынок за рассадой и привезла на автобусе два ящика помидоров. Я это знаю, потому что она звонила похвастаться, какие крепкие кусты выбрала. А список по пятницам продолжал приходить. Сначала он был короткий: хлеб, молоко, гречка, курица. Потом в нём появились сёмга, «тот сыр», фисташки к сериалу и кофе в зёрнах, хотя кофемолки у неё нет. Кофе, как она сама рассказывала, уходил соседке с третьего этажа в обмен на пироги.
— Тебе же не трудно, — сказал Олег, когда я однажды заикнулась, что список стал длинный. — Ты всё равно нам заказываешь. Нажала лишний раз, и всё.
Нажать мне и правда было не трудно. Трудно было другое, и я долго не могла себе сформулировать, что именно. Не деньги, хотя шесть-семь тысяч в неделю при моём доходе не мелочь. Скорее вот что: в пятницу вечером вибрировал телефон, и я знала, что это не клиентка и не подруга, а список. До субботнего утра мне нужно было найти сёмгу куском, потому что нарезку Надежда Ивановна считает обманом. Если «того сыра» нет, заменить его таким же, но так, чтобы она не заметила. Поставить доставку с десяти до двенадцати, потому что раньше она спит, а позже уходит к соседке. И в субботу быть на связи: телефон в заказе мой, и курьер звонит мне, а не ей.
Однажды соседка на лавочке у её подъезда сказала мне:
— Повезло Наде с сыном.
Я тогда решила, что Олег поменял матери кран.
Про салат я спросила сама, в среду.
— Надежда Ивановна, можно я принесу что-нибудь своё? Свежее, без майонеза.
— Неси, если хочешь, — сказала она. — Только много не делай, у меня ставить некуда.
Я сделала немного. Свёклу натёрла на крупной тёрке, морковь нарезала тонкой соломкой. Капусту нашинковала так же, как режу кожу под окантовку: одним длинным движением, без пилёжки, чтобы край не разлохматился. Зелёное яблоко сбрызнула лимоном, чтобы не потемнело. Тыквенные семечки обжарила на сухой сковородке. Заправила маслом с лимонным соком, посолила. Получилось ярко, как витраж: малиновое, оранжевое, белое, зелёное. Я переложила всё в свою белую миску с толстыми стенками, затянула плёнкой и завернула в полотенце.
Олег заглянул через плечо.
— Красиво. Мама такое не ест.
— Там не только мама.
Он пожал плечами. Олег вообще редко спорит, ни со мной, ни с ней. За четырнадцать лет брака это, наверное, главное, что я про него поняла: он не спорит, он пережидает.
В воскресенье в два мы были на Гагарина. Гости уже сидели: две бывшие сослуживицы Надежды Ивановны по заводской бухгалтерии и соседка с третьего этажа, та самая, которой уходил кофе. Одна сослуживица, Людмила Сергеевна, крупная, в бордовом, говорила так, будто всё время стоит в другом конце цеха. Вторая была маленькая, в кружевном воротнике, и её имени я так и не запомнила. Стол раздвинули на всю большую комнату. На нём стояло всё, что я видела в корзине: сёмга толстыми ломтями, сервелат веером, маслины, «тот сыр», икра в хрустальной розетке, язык под хреном, три салата с горошком. Свою миску я поставила с краю, между селёдкой под шубой и оливье, и сняла плёнку.
— Ой, а это что за красота? — спросила соседка.
— Свёкла, морковка, яблоко, — сказала я. — Попробуйте.
Надежда Ивановна посмотрела на миску так, как смотрят на чужую сумку, которую поставили на твой стул, и ничего не сказала.
Первые полчаса всё шло как на любом семейном празднике. Пили за юбиляршу, за здоровье, за то, чтобы ещё столько же. Олег сказал короткий и хороший тост, это он умеет. Людмила Сергеевна громко хвалила стол.
— Надя, ну ты царица. Сёмга прямо масло. Икра! Это ж сколько всё сейчас стоит, я в магазин захожу, и плакать хочется.
— А мне не плакать, — сказала Надежда Ивановна. — Мне сын возит.
Людмила Сергеевна повернулась к Олегу всем корпусом.
— Олежек, мне Надя рассказывала. Каждую субботу, говорит, полный холодильник. Вот это сын! У моего зимой снега не выпросишь.
Олег улыбнулся и потянулся за бутылкой.
— Да ладно вам, Людмила Сергеевна. Что мне, трудно?
Я ждала, что он скажет дальше. Не «это всё Влада», нет. Я не ждала, что он встанет и объявит. Хотя бы «мы». Хотя бы посмотрит в мою сторону. Он разлил по бокалам то самое шампанское, которое привёз, и заговорил с соседкой про управляющую компанию.
Я положила себе сёмги. Она правда была хорошая. В четверг я выбирала её по отзывам и по дате: не больше пяти дней от упаковки, иначе Надежда Ивановна скажет, что старая.
Ничего страшного со мной в ту минуту не случилось. Я не покраснела и не заплакала. Просто стало очень ясно, как бывает, когда поднимаешь готовое изделие против света и видишь, что строчка с изнанки ушла на миллиметр в сторону. Снаружи незаметно, но ты уже знаешь.
Мой салат попробовала соседка и взяла ещё. Женщина в кружевном воротнике попробовала и сказала «свеженько». Людмила Сергеевна положила себе ложку, пожевала и громко спросила:
— Надь, это что, сырая свёкла? Интересно. Я такого не ела.
Надежда Ивановна подцепила кончиком вилки немного из миски, положила в рот и медленно прожевала.
Потом встала и ушла на кухню. Вернулась она с эмалированным ведром из-под раковины, для очистков: белым, с чёрным сколом на боку. Перед горячим она всегда так делала: обходила стол и сгребала объедки с тарелок в ведро, чтобы не носить каждую тарелку на кухню. Привычка ещё с заводской столовой. Гости протягивали ей тарелки, она счищала вилкой остатки шубы и огуречные хвостики. Так она дошла до моего края стола. Взяла мою миску двумя руками и перевернула над ведром.
Салат сполз туда одним куском, малиновым и блестящим, прямо на яичную скорлупу и селёдочные кости.
— Сырую свёклу у нас в деревне свиньям запаривали, — сказала Надежда Ивановна. — Так свиней кормят. А людей кормят по-людски.
Соседка хихикнула, коротко, от неловкости, и сразу замолчала. Женщина в кружевном воротнике уставилась в свою тарелку. Людмила Сергеевна сказала:
— Надя, ну ты что…
И потянулась за сервелатом.
Олег сказал:
— Мам.
Одно слово, больше ничего. Надежда Ивановна поставила пустую миску с розовыми разводами прямо передо мной и пошла дальше с ведром.
— Горячее через десять минут, — сказала она от двери. — Утка.
Утку тоже покупала я. Две тысячи сто.
Я отнесла миску на кухню, вымыла под краном, вытерла своим полотенцем и завернула. Ведро стояло у плиты, и я не стала в него смотреть. Потом вернулась в комнату, наклонилась к Олегу и сказала, что поеду домой.
— Ты чего? — прошептал он. — Сейчас горячее.
— Поеду.
— Влад, ну не при людях.
Это «не при людях» я запомнила. Не «мама неправа», не «давай уйдём вместе», а «не при людях». Как будто при людях всё уже случилось и закончилось, и теперь главное не испортить.
У двери я ещё раз поздравила Надежду Ивановну. Она кивнула, не оборачиваясь от духовки. Машину я оставила Олегу и поехала домой на автобусе, с миской на коленях.
Олег вернулся в одиннадцатом часу и поставил в холодильник два пластиковых контейнера.
— Мама передала. Язык и оливье.
Я посмотрела на контейнеры. Язык был тот, что я заказывала. Горошек в оливье тоже был мой, «Бондюэль», из четырёх банок.
— Ты зачем ушла? — спросил он. — Мама расстроилась. Людмила Сергеевна спрашивала, что случилось.
— А ты что сказал?
— Что у тебя голова разболелась.
— А про холодильник?
— Какой холодильник?
— Людмила Сергеевна сказала, что ты каждую субботу привозишь маме полный холодильник. Ты не поправил.
Олег снял часы и положил на полку в прихожей. Он всегда так делает, когда хочет, чтобы разговор выглядел неважным: занимает руки.
— А что поправлять? Ну возим. Мы возим. Какая разница, с чьей карточки. Мы семья, Влад, у нас всё общее.
— Ипотеку ты платишь со своей карты, продукты я со своей. Мы так договорились пять лет назад.
— Ну и что?
— Ничего. Просто это не общее, это моё. А твоя мама говорит, что твоё.
— Господи, — сказал он. — Тебе грамоту надо? Маме семьдесят лет, у неё юбилей, выпила и ляпнула. С салатом да, некрасиво вышло. Я ей сказал.
— Что ты ей сказал?
— Что некрасиво.
Правда ли это, я не знала. Пока он мог это сказать, я стояла на кухне у крана, а потом ехала в автобусе. Может быть, и сказал. Может быть, даже этими словами. Но в комнате, при людях, он сказал только «мам».
— В субботу я маме продукты заказывать не буду, — сказала я.
— Из-за салата?
— Нет.
— А из-за чего?
Сразу ответить понятно я не смогла. Олег подождал, кивнул, будто я всё-таки ответила, и пошёл в душ. Уже из ванной крикнул:
— Остынешь, тогда поговорим.
Я открыла приложение доставки. В истории заказов было два адреса: наш и «Надежда Ив.». Я пролистала вниз. Заказы на «Надежда Ив.» шли каждую неделю, иногда по два, без пропусков, начиная с февраля позапрошлого года. Внизу приложение предложило повторить последний заказ. Я закрыла его. Складывать суммы не стала. Я и так примерно знала итог, и видеть его цифрами не хотелось.
Уснула я поздно и под утро поняла, почему не смогла ответить Олегу. Салат был про меня: мою еду можно вывалить в ведро при людях. Холодильник был про другое. Два года я думала, что помогаю. А выходило, что я просто работаю, причём так аккуратно, что меня не видно. Хорошую строчку ведь тоже никто не замечает. Её видно, только когда она кривая.
Всю неделю Надежда Ивановна не звонила, и Олег эту тему не поднимал. Я снова написала поставщику и попросила подержать кожу до десятого октября. Он ответил, что до десятого может, дальше нет: у него очередь на эту партию.
В пятницу, в девять ноль четыре, пришёл список.
«Владочка, на субботу. Молоко 2,5 2. Кефир. Творог 9%. Хлеб бородинский. Филе куриное. Сёмга КУСОК. Сыр тот. Бананы. Фисташки. Торт не надо, остался».
Как будто ничего не было. Ни «извини», ни хотя бы «как голова». Просто наступила суббота, а в субботу должна прийти сёмга.
Я не ответила. В девять сорок она позвонила.
— Влада, ты список видела?
— Видела. Надежда Ивановна, я больше не буду заказывать вам продукты.
Повисла пауза, и я слышала, как у неё работает телевизор.
— Это ещё что за новости? Из-за салата, что ли? Господи, какие мы нежные. Я пошутила, а она… Ну извини, раз ты такая. Довольна?
— Дело не в салате.
— А в чём?
— Людмила Сергеевна думает, что вас кормит Олег. Пусть так и будет.
Она опять помолчала, а потом заговорила совсем другим голосом, ровным, почти весёлым:
— Ах вот оно что. Спасибо тебе надо было сказать. При людях. Поклониться в пояс. Ну ладно, Владислава. Я Олегу позвоню, раз ты у нас такая гордая.
И отключилась.
Олег сидел в комнате за ноутбуком. Через минуту у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, потом на меня, взял телефон и вышел на балкон, прикрыв дверь. Балконная дверь у нас старая, и сквозь неё слышна только интонация: сначала её, высокая, потом его: «да, мам… да… ну понял я… разберусь». Минут через десять он вернулся, сел за ноутбук и ничего не сказал.
Я решила, что утром он поедет к ней сам. Даже подумала, не рассказать ли ему, в каком магазине рядом с ней бывает «тот сыр». Потом подумала, что это его мать и он сорок четыре года знает, где она живёт. И ничего не сказала.
Ночью мой телефон до половины восьмого стоит в беззвучном режиме. Когда я взяла его в субботу утром, на экране висели два уведомления, оба пришли в 23:18.
«Ваш заказ принят. Доставка завтра с 10:00 до 12:00. Адрес: ул. Гагарина, д. 14, кв. 37».
И из банка: на моей карте заблокировано семь тысяч сто двадцать рублей.
Пока я на них смотрела, пришло третье: «Ваш заказ собирается».
Я открыла заказ. Молоко 2,5, кефир, творог девятипроцентный, бородинский, филе. Сёмга куском, не нарезка. Маасдам в красной упаковке, тот самый. Бананы, фисташки. Список был переписан внимательно, строчка за строчкой.
Сначала я не поняла, как это возможно: вход в приложение привязан к моему номеру, код приходит мне. Потом вспомнила январь. Я тогда лежала с температурой, и Олег взял мой телефон, чтобы заказать нам продукты. Нет, не так: он заказывал со своего, а я продиктовала ему код из смс. Вышел он потом из моего аккаунта или нет, я ни разу не проверила. В профиле было написано: «Устройства: 2. Последний вход — вчера, 23:12».
Я нажала «Отменить заказ». Приложение спросило о причине. Я выбрала «Другое» и оставила поле пустым. Через минуту пришло: «Заказ отменён. Средства будут разблокированы в течение трёх рабочих дней». Потом я нажала «Выйти на всех устройствах», а из списка адресов удалила «Надежда Ив.».
Кофе я допила стоя, у окна.
Олег проснулся в половине одиннадцатого от звонка. Я слышала, как он сонно сказал «да, мам» и замолчал. Потом зашуршал, наверное, открыл приложение и увидел окно входа. Он пришёл на кухню в футболке, с телефоном в руке. Из телефона ещё доносился голос Надежды Ивановны, он забыл сбросить. Теперь сбросил.
— Ты отменила?
— Отменила.
— Влад. Она там сидит и ждёт, с десяти.
— Ты заказал с моей карты.
— Ну… Я бы тебе сказал. Утром. Ты вчера уже спала, я не стал будить. — Он потёр лицо ладонью. — Слушай, я тебе переведу. Прямо сейчас, семь сто, да? Закажи обратно, там ещё есть слоты после обеда.
— Нет.
— Почему? Деньги же будут.
— Потому что в следующую пятницу список опять придёт мне.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.
— Ну и что? Это же три минуты.
— Это два года, Олег.
Я взяла телефон, нашла вчерашнее сообщение Надежды Ивановны и переслала ему. Телефон у него в руке звякнул.
— Это что?
— Список. Сёмгу она любит куском, не нарезкой. «Тот сыр» — маасдам, но не любой, а в красной упаковке. Если его нет, бери любой маасдам и ей не говори. Через дорогу у неё «Пятёрочка», но сёмги куском там не бывает, за ней надо в «Ленту» на Строителей. Ставь с десяти до двенадцати: раньше она спит, позже уходит к соседке.
— Ты издеваешься?
— Нет. Ты спросил, почему это не три минуты.
Он долго смотрел в телефон. Потом сказал:
— Ты понимаешь, что всё это из-за какого-то салата?
Отвечать второй раз я не стала.
Он оделся и уехал. Ключи от машины сдёрнул с полки так, что брелок стукнул о дерево.
Вернулся он в начале третьего. Сел на кухне, не разуваясь, и какое-то время просто сидел.
— Девять двести, — сказал он наконец. — В «Ленте» очередь. Сёмги куском не было, взял в вакууме, она сказала, что не то. Пока я стоял в очереди, она позвонила и добавила курицу целую и порошок стиральный. Пачку, на девять кило. — Он помолчал. — Этот сыр в красной упаковке, ты его где брала?
— В заказе. В магазинах его почти не бывает.
— Четыре пакета. На четвёртый этаж. Я два раза ходил.
Я поставила перед ним тарелку с супом. Он взял ложку и не начал есть.
— Это каждую неделю столько?
— Обычно шесть-семь. На юбилей было четырнадцать триста.
Он медленно кивнул, как кивают, когда слышат сумму за ремонт машины. Потом всё-таки стал есть. Уже над пустой тарелкой сказал:
— Она говорит, ты её бросила.
— Я знаю, что она говорит.
В среду Надежда Ивановна позвонила мне сама. Голос у неё был мягкий, какого я давно не слышала.
— Владочка, ну что ты, в самом деле. Я ж не со зла. Юбилей, нервы, сама понимаешь. Олег у меня не умеет, он мне в тот раз творог пятипроцентный купил, кислый, я его выбросила. Ты бы заказывала, как раньше, а он тебе будет деньги отдавать. Я ему сказала, он согласен.
Вот тут я поняла, что они про это уже говорили. Про деньги договорились без меня, а про меня нет. Деньги теперь будут, а пятница, сёмга куском и курьер, который звонит мне, останутся как были.
— Нет, Надежда Ивановна. Всё, что нужно, у Олега есть.
— Ну смотри, — сказала она, и мягкость ушла из голоса так же быстро, как появилась. — Я ведь Людмиле так и скажу: невестка обиделась из-за салата и продукты возить отказалась. Пусть люди знают.
— Скажите.
Она положила трубку. А я ещё немного постояла с телефоном и подумала: чтобы рассказать Людмиле Сергеевне, как невестка отказалась возить продукты, ей сначала придётся рассказать, что возила их невестка. Скажет она это или нет, я так и не узнала.
В четверг вечером ко мне подошёл Олег. Я сидела за стеллажом и размечала шаблоны для корпоративного заказа. Кожи у меня ещё не было, и я резала пробные из картона.
— Влад, давай так, — сказал он. — Ты заказываешь, я перевожу. Всё. Тебе никаких расходов. Мне по субботам некогда, у меня отчёты висят.
— Нет.
— Ты понимаешь, что ты меня наказываешь?
— Я тебя не наказываю. Я просто больше этого не делаю.
Он постоял у стеллажа, посмотрел на мои картонки, как будто хотел что-то о них сказать, и ушёл. Позже я увидела его на диване. Он с кем-то переписывался, потом долго листал что-то, щурясь, и один раз вслух спросил сам себя: «А это какая сёмга?» Меня он не спросил. Вечером на его телефоне, рядом с почтой, появилась оранжевая иконка того же приложения доставки. Своего аккаунта, на его номер.
В пятницу в девять ноль четыре список пришёл уже не мне. Олег прочитал его на кухне, стоя у холодильника, и сразу перезвонил матери.
— Мам. Сёмгу я брать не буду. Это тысяча восемьсот за кусок. И фисташки не буду. Нет… Мам, у меня тоже ипотека. Мам.
Трубку он держал чуть в стороне от уха, и слов я не разбирала, только высоту голоса. Он ещё несколько раз сказал «мам», потом «я понял», потом «хорошо, творог девять». Положив телефон, он долго что-то нажимал, и я видела, как у него шевелятся губы: считал. В субботу к ней приехал курьер, по его заказу и с его карты. Олег потом сказал, что вышло три девятьсот.
А ещё через неделю Надежда Ивановна объявила, что будет ходить в магазин сама. Олег пересказал мне это за ужином с таким лицом, будто это я отправила её за покупками:
— Сказала, раз мы такие, сама будет ходить. С тележкой. «Пятёрочка» у неё через дорогу.
— В мае она на автобусе возила два ящика рассады.
— Это другое.
Я не стала спорить, чем это другое. Олег тоже не стал объяснять.
Кожу я выкупила девятого октября, за день до того, как поставщик снял бы бронь. Денег хватило без рассрочки. Я ничего специально не откладывала. Просто в моих пятницах больше не было списка, а в моих субботах не было курьера.
Сегодня тоже пятница. Я сижу за стеллажом и режу обложку для ежедневника: одно длинное движение ножом вдоль металлической линейки, без пилёжки. Край получается чистый. В девять ноль четыре на кухне звякает телефон Олега. Он читает, вздыхает, берёт жёлтый стикер из пачки, которую сам купил на прошлой неделе, и пишет на нём: «картошка 5 кг, вода 2 бут., порошок». Больше ничего. Остальное Надежда Ивановна теперь покупает сама, в «Пятёрочке» через дорогу. По словам Олега, сёмгу там куском не продают, и она перестала её спрашивать.
Стикер Олег прилепляет на наш холодильник, на уровне глаз, чтобы завтра утром не забыть.
Если Людмила Сергеевна снова спросит, поправлять ему нечего. Он действительно возит маме продукты. Картошку, воду и стиральный порошок.
— А твоя мать будет оплачивать нашу свадьбу, раз она столько гостей решила позвать? Нет! Вот пусть сидит и не вякает больше