— Мама, да всё нормально. Премию дали, небольшую. Я тебе скинул пятёрку, посмотри. Ну, на лекарства там, на что хочешь.
Павел стоял на балконе, прикрыв за собой дверь, но дверь была старая и закрывалась неплотно. Елена сидела на кухне с ноутбуком и слышала каждое слово.
— Да нормально на работе. Загружают, конечно, но я справляюсь. Начальник хвалит. Ага. Ага. Ну давай, мама, целую.
Пять тысяч, про которые он говорил матери, Елена перевела ему двадцать минут назад. Со своей карты, со своей зарплаты. Павел попросил: «Лена, скинь пятёрку, маме надо на таблетки». Она скинула. Он переслал матери и теперь рассказывал про премию и начальника, который хвалит.
Начальника у Павла не было уже полтора года.
Павел вернулся с балкона, увидел, что она на него смотрит, и отвёл глаза.
— Ну а что мне ей говорить? — сказал он, хотя она ни о чём не спросила. — Что я сижу на шее у жены? Она расстроится. У неё давление.
— Я ничего не говорю, Паша.
— Вот и не говори.
Он пошёл в комнату, к своему компьютеру, где у него был открыт урок курсов по программированию. Курсы тоже оплачивала Елена, четырнадцать тысяч каждый месяц.
Четыре года назад, когда они поженились, всё было по-другому.
Павел работал менеджером в логистической компании, получал хорошо, был уверен в себе, шутил, строил планы. Однушку на Садовой они сняли вместе. Точнее, договор аренды оформили на него: хозяин квартиры, Виктор Семёнович, пожилой дядька, бывший военный, долго рассматривал их паспорта и справки и в итоге сказал, что с мужчиной с белой зарплатой ему спокойнее. Платили пополам.
Потом компания Павла сократила половину отдела. Его в том числе.
Первые месяцы Павел искал работу активно. Рассылал резюме, ходил на собеседования, возвращался злой и уставший. «Предлагают копейки», «хотят молодых», «там вообще какой-то бардак». Потом стал искать менее активно. Потом решил, что логистика — это тупик и надо переучиваться. На программиста, на 1С, там сейчас нормальные деньги и можно работать из дома.
— Мне бы годик, Лена, — сказал он тогда. — Выучусь, устроюсь, и всё будет как раньше. Даже лучше.
Елена согласилась. Как было не согласиться? Муж, беда, человек старается.
Год растянулся на полтора. Курсы шли медленно: Павел то пропускал занятия, то бросал задания на середине, то начинал сначала, потому что «ничего не понял». Подрабатывал он иногда: развозил продукты на машине от сервиса доставки, пару раз выходил грузчиком на склад. Приносил домой три-четыре тысячи в неделю, когда повезёт. Когда не везло, ничего не приносил.
Елена работала в банке, в отделе ипотечного кредитования. Каждый день к ней приходили люди, и она считала им платежи, проверяла доходы, объясняла, сколько они могут себе позволить, а сколько не могут. Цифры она любила и понимала. Зарплата у неё была около восьмидесяти тысяч с премиями — для их города неплохие деньги.
Свои цифры за эти полтора года она тоже прекрасно понимала.
Аренда тридцать пять тысяч, теперь целиком с её карты: она переводила Виктору Семёновичу, подписывая в комментарии «Аренда, кв. 12, за Павла». Коммуналка шесть. Продукты. Проезд. Курсы Павла четырнадцать. Его телефон. Его обеды, когда он ходил на собеседования. Его бензин, когда развозил продукты: машина была старая, ела много.
И Галина Сергеевна.
Мать Павла жила одна в двушке в соседнем районе. Работала раньше бухгалтером в ЖЭКе, теперь была на пенсии. Пенсия была маленькая, а коммуналка большая, давление скакало, лекарства дорожали. Раньше ей помогал Павел со своей менеджерской зарплаты. Теперь зарплаты не было.
— Лена, маме на коммуналку не хватает, — говорил Павел раз в месяц, иногда чаще. — Скинь мне восемь, я ей переведу.
— Лена, у мамы таблетки закончились. Скинь пятёрку.
— Лена, маме зубы надо, там двадцать тысяч. Давай пополам? Ну, то есть, ты скинь, а я потом верну.
Не вернул ни разу.
Елена скидывала. Павел пересылал матери. Галина Сергеевна получала деньги от сына и была уверена, что он у неё кормилец.
— Только маме не говори, ладно? — попросил Павел ещё в самом начале, когда его только сократили. — Ну, что я без работы. И что ты за всё платишь. Она расстроится, она этого не поймёт. Она из того поколения, где мужик должен семью кормить. Скажем, что я перешёл в другую компанию.
— Паша, это же враньё.
— Это временно! Вот выучусь, устроюсь, тогда и расскажу. Честно. Ну, Лена, ну пожалуйста. Мне стыдно.
Елена поняла. Мужчине стыдно, это можно понять. Ей не хотелось его унижать.
Она молчала полтора года.
Галина Сергеевна приезжала к ним нечасто, раз в месяц, иногда реже. Садилась на кухне, пила чай с принесённым тортом, расспрашивала сына про работу. Павел рассказывал. Про проекты, про начальника, про коллег. Рассказывал подробно, убедительно, с деталями. Елена слушала и поражалась, откуда он это берёт.
— Какой ты у меня молодец, Пашенька, — говорила Галина Сергеевна и гладила сына по руке. — Всё сам, всё на себе тянешь. И меня не забываешь.
Потом она поворачивалась к Елене с лёгкой, едва заметной снисходительностью:
— Повезло тебе, Лена, с мужем. Хорошо устроилась. Не каждой такой достаётся.
Елена улыбалась и наливала ей ещё чаю.
Сначала Павел благодарил.
«Спасибо, Лена, ты у меня лучшая». «Лена, я тебе всё верну, честное слово». «Лена, что бы я без тебя делал». Он целовал её, когда она переводила деньги матери. Приносил цветы с тех редких денег, что зарабатывал на доставке. Говорил, что очень ценит.
Потом «спасибо» стало пропадать. Сначала иногда, потом почти всегда.
Потом просьбы превратились в сообщения. Павел просто писал ей в мессенджер, пока она была на работе: «Маме на коммуналку 7800». Без «пожалуйста», без «можешь?», без вопросительного знака. Просто сумма. Как счёт, выставленный к оплате.
Елена читала эти сообщения, сидя в своём банковском кабинете, между двумя клиентами, и переводила. И каждый раз что-то внутри становилось немного тяжелее.
Её помощь превратилась в обязанность. Сама собой, без всяких договорённостей. Раньше она делала подарок, а теперь её, выходило, обязали платить.
Зубы у Елены заболели ещё в январе.
Сначала справа внизу, потом, через неделю, справа наверху. Она пошла к стоматологу. Тот посмотрел, покачал головой, сказал, что два канала и одна коронка, тысяч шестьдесят, если всё сразу. Тянуть не стоит.
Шестьдесят тысяч у неё было. Почти. Если в этом месяце не переводить маме Павла и немного урезать продукты.
В начале апреля пришло очередное сообщение: «Маме на коммуналку и таблетки 12 000».
Елена долго смотрела на экран. Потом написала: «Паша, в этом месяце не получится. Мне зубы надо лечить, я уже три месяца откладываю. Жую на одной стороне».
Ответ пришёл через минуту: «Серьёзно? У мамы давление, а ты про зубы?»
Вечером дома он был холодный и обиженный. Весь вечер молчал, демонстративно сидел в наушниках. Только перед сном, уже в темноте, сказал в стену:
— Не думал, что ты такая жадная, Лена. Зубы подождут. А мама у меня одна.
Елена лежала, смотрела в потолок и держалась за правую щёку. Зуб ныл тупо и непрерывно.
Она думала о том, что её усталость, её три месяца жевания на одной стороне, её полтора года оплаты всего для него не значат ровным счётом ничего. Ей было больно, а он назвал это жадностью.
Через три дня, в субботу, приехала Галина Сергеевна. Без предупреждения, около двенадцати.
Елена открыла дверь в халате, с полотенцем на голове. Свекровь прошла мимо неё в прихожую, не разуваясь, с тем выражением лица, с которым приходят разбираться.
— Павел дома?
— В комнате.
Павел вышел из комнаты. По тому, как он избегал Елениного взгляда, она сразу поняла: он уже всё рассказал матери. Свою версию.
— Паша мне сказал, — начала Галина Сергеевна, садясь на кухне и ставя сумку на колени, — что ты его пилишь из-за денег. Что тебе жалко мне на лекарства. Это как понимать, Лена?
— Галина Сергеевна…
— Нет, ты послушай. Муж у тебя работает с утра до ночи. Тянет семью, тянет меня, одинокую пенсионерку. А ты ему нервы треплешь. Жена должна поддерживать мужа, а не считать каждую копейку. Он мужчина, ему и так тяжело.
Елена посмотрела на Павла. Павел стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, и смотрел в пол.
И она решила, что хватит.
— Галина Сергеевна, — сказала она спокойно. — Павел не работает уже полтора года. Его сократили. За квартиру плачу я, всю аренду. За продукты плачу я. За его курсы программирования, четырнадцать тысяч в месяц, плачу я. Его телефон, его бензин, всё на мне. И деньги, которые он вам переводит на коммуналку и на лекарства, это тоже мои деньги. Он просит у меня, я перевожу ему, он пересылает вам. Полтора года.
Галина Сергеевна смотрела на неё. Потом на сына. Потом снова на неё.
И усмехнулась.
— Ну конечно, — сказала она. — Конечно. Ты его кормишь. Сказочница. Ты себя в зеркало видела? Банковская девочка на окладе. Мой сын менеджер, у него начальник его хвалит. Он мне сам рассказывал. Думаешь, я не знаю, кто у вас кормилец?
— Паша, — сказала Елена. — Скажи ей.
Павел молчал.
— Паша. Скажи маме правду. Про сокращение. Про курсы. Про то, откуда деньги.
Павел поднял на неё глаза. Секунду он смотрел на неё, и Елена увидела в его взгляде что-то похожее на мольбу: «Не надо, пожалуйста, не сейчас». Потом он отвёл глаза и снова уставился в пол.
И ничего не сказал.
Галина Сергеевна поднялась со стула. Лицо у неё стало жёстким, чужим.
— Всё понятно, — сказала она. — Жадная, да ещё и врунья. Мало того, что мужа пилит, так ещё и гадости про него выдумывает. При мне. При матери.
Она прошла мимо Елены в комнату, к шкафу. Открыла дверцу. Внизу, на полу шкафа, стоял Еленин старый синий чемодан на колёсиках, с которым она когда-то переехала в эту квартиру. Галина Сергеевна вытащила его за ручку, вынесла в коридор и бросила на пол. Чемодан с грохотом упал на бок.
— Ты в этой квартире никто! — сказала свекровь, выпрямившись. — Моему сыну нужна нормальная жизнь, так что собирай чемоданы и выметайся.
Елена стояла посреди коридора, в халате, с полотенцем на мокрых волосах.
Она посмотрела на Павла. Он стоял в дверях кухни. Тот самый Павел, чью аренду она оплачивала полтора года. Чьи курсы. Чей бензин. Чьей матери она переводила деньги, делая вид, что это он.
Муж отвёл глаза. Покраснел, но промолчал.
Елена ещё несколько секунд ждала. Не многого. Хоть одного слова. «Мама, она правду говорит». «Мама, это я всё врал». Хоть чего-нибудь.
Павел молчал. Галина Сергеевна стояла рядом с ним, скрестив руки на груди, и смотрела на невестку с торжеством.
Тогда Елена сняла полотенце с головы, аккуратно повесила его на крючок в ванной. Подняла чемодан с пола, открыла его и пошла собирать вещи.
Собиралась минут сорок. Одежда, обувь, документы, ноутбук. Косметика из ванной. Её любимая чашка с кухни, синяя, с отбитым краем. Зарядки. Книги, которые влезли. Всё остальное пусть остаётся.
Павел за всё это время не сказал ни слова. Галина Сергеевна сидела на кухне и пила чай, который сама себе налила, из Елениного чайника.
Уже в прихожей, в куртке, с чемоданом в одной руке и сумкой в другой, Елена остановилась.
— Паша, — сказала она. — Последний раз. Ты скажешь ей правду?
Павел молчал.
— Понятно, — сказала Елена и вышла.
У подъезда она вызвала такси и поехала к Свете, подруге по работе, которая жила одна в двушке с котом. По дороге, в такси, достала телефон и сделала три вещи.
Отменила автоплатёж на курсы программирования. Отключила Павлу дополнительную карту к своему счёту, которую он брал «на бензин». И написала Виктору Семёновичу, хозяину квартиры:
«Виктор Семёнович, здравствуйте. С этого месяца я больше не буду оплачивать аренду за квартиру на Садовой. Я там больше не живу. Все вопросы, пожалуйста, к Павлу, договор оформлен на него».
Виктор Семёнович ответил через час: «Понял. Спасибо, что предупредили».
Через несколько недель, в начале мая, у Павла закончились деньги.
Елена узнала об этом не от него. Он не звонил, наверное, всё ещё обижался. Узнала из сообщения Виктора Семёновича, которое тот прислал ей, видимо, по старой привычке:
«Елена, извините, что беспокою. Павел не может оплатить аренду за май. Говорит, денег нет. Вы не в курсе, что происходит?»
Елена ответила: «Я не в курсе, Виктор Семёнович. Мы разводимся».
Ещё через несколько дней Павел наконец позвонил. Голос был растерянный, злой одновременно.
— Лена, ты зачем курсы отменила? У меня доступ заблокировали. Я на середине модуля!
— Я больше не плачу за твои курсы, Паша.
— А как мне учиться?
— Не знаю. Как хочешь.
— А аренда? Виктор Семёнович грозится выселить!
— Договор на тебя. Это твоя аренда.
— Лена, у меня нет денег!
— Я знаю, Паша. Их полтора года не было. Просто раньше их давала я.
Он бросил трубку.
Галина Сергеевна узнала правду в середине мая.
Об этом Елена узнала от Светы, у которой была общая знакомая с Галиной Сергеевной по бывшей работе в ЖЭКе.
Десятого числа, как обычно, свекровь ждала перевода от сына на коммуналку. Перевода не было. Она позвонила Павлу. Павел мямлил что-то про задержку зарплаты. Через три дня она позвонила снова. Павел опять мямлил. Галина Сергеевна, бывший бухгалтер, почуяла неладное и поехала к нему.
Дверь ей открыл Виктор Семёнович. Он как раз приехал поговорить с жильцом о долге за аренду.
Как Павел объяснялся с матерью при хозяине квартиры, Света не знала. Но в итоге всё вылезло наружу. Сокращение полтора года назад. Курсы, которые оплачивала жена. Аренда с Елениной карты. Переводы на мамину коммуналку и лекарства, которые шли от невестки, а не от сына.
Через две недели Павел договорился с Виктором Семёновичем о расторжении договора, собрал вещи и переехал к матери, в ту самую двушку в соседнем районе.
В июне Елена подала на развод.
Павел пытался вернуть её. Звонил каждый день, сначала жалобно, потом с обещаниями, потом снова жалобно. Приезжал к Светиному подъезду и ждал её вечером у двери. Говорил, что всё осознал. Что найдёт работу, что вернёт ей все деньги до копейки, что больше никогда не будет врать матери.
— Лена, ну я же тебя люблю, — говорил он. — Ну испугался я тогда. Ну мама налетела, я растерялся.
— Ты растерялся, — повторила Елена. — А я стояла в коридоре в халате, с мокрой головой, и ждала, что ты скажешь хоть одно слово. Хоть одно, Паша. Ты не сказал.
— Я скажу сейчас! Хочешь, я маме всё расскажу? Она и так знает уже…
— Она знает, потому что тебя выселили. Не потому, что ты сказал.
Он замолчал.
Разводились они через суд: Павел не хотел подписывать заявление в ЗАГСе, надеялся, что затянет и она передумает. Не передумала. Суд назначил одно заседание, потом второе. На втором брак расторгли.
Галина Сергеевна ждала её у выхода из здания суда.
Елена увидела её сразу, как только вышла на крыльцо. Свекровь стояла у ступенек в своём сером пальто, маленькая, какая-то съёжившаяся. Совсем не похожая на ту женщину, которая три месяца назад бросила на пол синий чемодан.
— Лена, — сказала она, когда Елена спустилась. — Можно тебя на минутку?
Елена остановилась.
— Лена, я… — Галина Сергеевна замялась. — Я тогда погорячилась. Прости меня. Я не знала. Паша мне ничего не рассказывал, я думала, он работает. Я правда не знала.
— Я понимаю, Галина Сергеевна.
— Ему сейчас очень тяжело, Лена. — Голос у свекрови дрогнул. — Ты не представляешь. Он работу найти не может, сидит целыми днями дома. Курсы бросил, денег же нет. Живём на мою пенсию, вдвоём. Коммуналку не можем заплатить, мне таблетки не на что купить. Он похудел весь. Может, вы как-нибудь… помиритесь? Может, ты вернёшься? Он же тебя любит.
Елена смотрела на неё и слушала.
«Ему очень тяжело». «Он похудел». «Не можем заплатить». «Не на что купить таблетки».
Она ждала, что свекровь спросит хоть что-нибудь про неё. Как она. Где живёт. Не тяжело ли ей было полтора года тянуть всё одной. Каково это: работать с утра до вечера в банке, считать чужие ипотеки, а потом приходить домой и переводить свою зарплату на чужие долги. Жевать на одной стороне три месяца. Слушать, как тебя называют жадной.
Никто ни разу её об этом не спросил. Ни Павел, ни его мать. Ни тогда, ни сейчас.
Сейчас свекровь просила её вернуться не потому, что соскучилась по невестке. Им нужны были прежние деньги. Прежние оплаченные счета. Прежнее удобство, когда всё было на Елене.
— Галина Сергеевна, — сказала Елена тихо. — Вы в тот день сказали, что вашему сыну нужна нормальная жизнь.
Свекровь кивнула, не понимая.
— Так вот. Ему нужна та жизнь, которую оплачивала я. Вам тоже. Вам не я нужна. Вам нужна жизнь за мой счёт. А я больше ничего оплачивать не буду.
Она повернулась и пошла к остановке. Галина Сергеевна осталась стоять у ступенек суда. Звать её она не стала.
Через неделю Елена сняла однушку недалеко от банка. Небольшую, с кухней, где помещался только стол у окна, и маленьким балконом, на котором она сразу поставила горшок с геранью. Хозяйкой была молодая женщина, уехавшая работать в другой город. Договор оформили на Елену.
Двадцатого числа пришла зарплата. Елена открыла банковское приложение и по привычке, въевшейся за полтора года, начала считать.
Аренда тридцать две, это её, одной. Коммуналка пять. Продукты на одну. Проезд. Телефон. Всё.
Ни курсов. Ни чужого бензина. Ни «маме на коммуналку 7800». Ни «маме на таблетки».
Она пересчитала ещё раз. Потом ещё.
Выходило, что денег у неё осталось больше, чем когда-либо за эти четыре года. Даже с арендой, которую она теперь платила одна, целиком, без всякой второй зарплаты. Оставалось почти двадцать пять тысяч.
Она долго смотрела на эту цифру. Потом рассмеялась, одна, на своей маленькой кухне.
Про Павла и Галину Сергеевну она потом слышала от Светы, изредка. Павел устроился курьером в службу доставки. Не в программисты, про курсы он больше не вспоминал. Работал с утра до ночи, на велосипеде, по всему городу. Галина Сергеевна вышла на работу вахтёром в общежитие колледжа, в ночные смены, два через два. Жили они вдвоём в её двушке, как когда-то, когда Павел был ещё школьником.
Света рассказывала это с каким-то злорадством. Елена слушала спокойно. Ей было не весело и не грустно. Просто теперь каждый жил на свои деньги.
В начале августа Елена наконец вылечила зубы. Два канала, одна коронка. Шестьдесят две тысячи, как и говорил стоматолог, чуть больше из-за подорожания материалов.
В тот же вечер она сидела на кухне у окна, с чашкой чая, синей, с отбитым краем. На балконе цвела герань. Внизу во дворе кто-то играл в бадминтон, слышно было, как стучит волан.
Она откусила кусок яблока. Правой стороной, впервые за много месяцев. Жевала медленно, осторожно, будто проверяя, правда ли больше не больно.
Больно не было.
Откуда у тебя такая сумма? Сын ведь не получает столько, а ты безработная! Что ты скрываешь? — начала допрашивать, заглянув в мой телефон