– Мам, да моя обленилась совсем, весь дом на мне! – сказал Гена и хохотнул. – Прихожу с работы, в раковине гора, сам варю, сам мою. По факту я тут и за мужика, и за бабу.
Телефон лежал на подоконнике, на громкой связи. Оттуда вздыхала свекровь:
– Сыночек, да как же так. Она ж у тебя хозяйственная была.
Я стояла в коридоре с двумя пакетами из «Пятёрочки», в куртке и в одном ботинке. Второй успела снять. Встала я в тот день без двадцати пять. После смены у печей ещё собирала заказной торт на сорок порций, потому что напарница ушла на больничный. В пакете лежала курица, ему же на ужин.
Вы бы что сделали? Я всегда думала, что в таких случаях тихо разворачиваются и идут плакать в ванную. А у меня ноги сами понесли на кухню, прямо так, в одном ботинке.
– Зинаида Павловна, здравствуйте, – сказала я в сторону подоконника. – Гена, а ты расскажи маме, кто вчера борщ варил. И кто сегодня до работы твои рубашки с сушилки снимал.
Гена дёрнулся, чуть кружку не смахнул.
– О, пришла. Ну чего ты сразу. Я же по факту говорю. Посуду вчера кто мыл?
– Ты. Две тарелки и сковородку. Первый раз с Пасхи.
– Оксана, – сказал телефон голосом свекрови, – ты на мужа не кричи. Ему и так сейчас нелегко.
– Я не кричу. Я спрашиваю.
– Мам, я перезвоню.
Он ткнул пальцем в экран, и стало слышно, как у соседей сверху двигают что-то тяжёлое. Они там вечно что-то двигают, я давно не удивляюсь.
Это была среда. Нет, вру, вторник: в среду у нас в цеху санитарный день, я бы пришла позже. Значит, вторник, и до юбилея свекрови оставалось одиннадцать дней. Семьдесят лет, шестнадцать гостей, стол у нас, потому что у неё однушка в Заволжье и там даже табуретки ставить некуда.
– Ты что матери несёшь? – спросила я.
– Да ничего я не несу. Сказал и сказал. Ты с марта по субботам на своих тортах, я один с Тимкой. Пылесошу, пельмени варю. По факту?
– По факту ты варишь пельмени раз в неделю. А остальные шесть дней кто?
– Ну началось.
Он взял сигареты и ушёл на балкон. Дверь прикрыл аккуратно, не хлопнул, он у нас вообще дверями не хлопает.
***
Я сняла наконец второй ботинок и села на табуретку. Открыла семейный чат. Называется он «Родня Кольцовы», и звук я в нём выключила ещё осенью, потому что тётя Нина из Нерехты каждое утро в шесть шлёт туда открытки с котятами и надписью «С добрым утром, родные». В шесть утра я уже противни в печь ставлю, мне не до котят.
Так вот, зря выключила.
За три недели там набралось Гениных фотографий штук десять. Гена со шваброй. Гена с мусорным пакетом у двери. Сковородка с жареной картошкой и подпись: «Кормлю семью, пока хозяйка отдыхает». Гладильная доска: «Дожил, сам себе глажу». Под каждой сердечки и ладошки.
Лариса, его сестра, писала: «Братик, ты у нас золото». Тётя Нина спрашивала: «Геночка, а Оксана что, барыней заделалась?» Свекровь желала сил. А Гена отвечал: «Обленилась моя. Тяну как могу». Хотя нет, в чате было «расслабилась». «Обленилась» – это уже матери по телефону, для чата он выбирал слова помягче.
Все фотографии были с суббот. По субботам я с марта выхожу на заказные торты, потому что Гену в феврале перевели из мастеров участка в кладовщики и денег стало почти вдвое меньше. Ипотеку мы закрыли, но у Тимы репетитор по математике перед экзаменами, девятый класс. Тысяча двести за занятие, два раза в неделю.
И да, по субботам он пылесосит. Это правда. Я приходила, видела чистый ковёр в коридоре и говорила спасибо. Кто ж знал, что каждое моё спасибо уже сфотографировано и выложено.
Он вернулся с балкона, пахнущий дымом, и я сунула ему телефон под нос.
– Это что?
– Ну чат. Ты ж его не читаешь.
– Теперь читаю. Гена, сегодня же напиши туда, что пошутил. Сам, своими словами.
– Ну чего ты начинаешь. Кто эти чаты всерьёз читает.
– Твоя мать читает. Лариса читает. И те шестнадцать человек, которых я через одиннадцать дней кормить буду.
– Да напишу я, напишу. Дай поесть сначала, я с работы.
– Ты пришёл на час раньше меня, Гена.
– С работы, – повторил он и сел за стол.
Курицу я всё-таки пожарила. Тима пришёл от репетитора, съел две ножки, сказал «норм» и ушёл к себе решать варианты. Гена поел и включил телевизор, тарелку оставил в раковине. В чат он в тот вечер ничего не написал, я проверяла два раза, перед сном и в четыре сорок утра.
Стол, который он взял на себя
Не написал он и в среду. В четверг в обед я сидела в нашей подсобке, ела гречку из контейнера. Новенькая Алина опять включила своё радио, там пели что-то про белые розы.
У нас, кстати, есть один дед, приходит каждый день к открытию и берёт один эклер. Один. Мы ему уже откладываем самый ровный, а он всё равно придирчиво смотрит на витрину, выбирает. Девчонки спорят, жене он его носит или сам ест на лавочке. Куда-то меня не туда занесло.
Позвонила Лариса.
– Оксан, говорить можешь? Я насчёт юбилея. Мама список передала.
– Какой список?
– На стол. Холодец, заливное из судака, оливье, селёдка под шубой, мясо по-французски. И «Прагу» твою, она магазинную не ест. На шестнадцать человек считай.
– Лариса, а ты чат читала?
– Читала. И вот что я тебе скажу, только не обижайся. Ты брата совсем загнала. Он на работе целый день, придёт домой и опять к плите. Мужику пятьдесят один год, у него спина.
– Он варит пельмени по субботам. Раз в неделю. Всё остальное время готовлю я.
– Ага. А фотографии он из интернета берёт.
– Фотографии с суббот. Я по субботам на работе.
– Вот! Сама говоришь, тебя дома нет.
У неё там залаяла собака, она на неё прикрикнула.
– Ты хоть на юбилей постарайся, ладно? А то Гена написал, что стол на себя берёт, мама переживает, что надорвётся.
– Что он написал?
– В чате. С утра. Посмотри.
Я посмотрела. В семь сорок две, когда я вынимала из печи слойки, Гена написал: «Мам, насчёт юбилея не волнуйся. Стол беру на себя, как всегда. Отдыхай и ни о чём не думай». Одиннадцать сердечек. Тётя Нина: «Золотой сын, Зина, тебе повезло».
Как всегда. На прошлый её день рождения я два дня не отходила от плиты, а судака чистила в ванной, потому что в раковину он не помещался. Гена тогда принёс из гаража раскладной стол и считал, что участвовал. Ещё он нарезал хлеб. Это я честно помню, хлеб был нарезан.
Не помню уже, что я ответила Ларисе. Кажется, сказала «ладно» и нажала отбой. Эклеры после обеда вышли кривые, заведующая спросила, не заболела ли я.
***
Вечером я пошла к нему на балкон. Там у нас рассада для свекровиной дачи, помидоры в обрезанных коробках из-под молока, ступить некуда. Гена курил в открытую створку.
– Ты не написал.
– Напишу.
– Ты написал другое. «Стол беру на себя, как всегда». Ты хоть раз в жизни холодец варил?
– Ну чего ты начинаешь. Мать волновалась, я успокоил. По факту стол у нас дома, значит, на нас.
– На нас – это на мне, Гена.
Он молчал, щёлкал зажигалкой. Потом заговорил, глядя во двор, на чью-то белую «Гранту» под берёзой.
– Мать до сих пор соседкам рассказывает: мой Гена мастер участка. Я ей четвёртый месяц сказать не могу. Кладовщик я, Оксан. Перчатки выдаю под роспись. Пацаны, которых я сам учил, мимо идут и здороваются через раз. Сорок шесть тысяч триста на руки. Жена на тортах больше приносит.
– Я тебе этого ни разу не сказала.
– А и не надо говорить. Я сам считать умею.
Голос у него сел, он отвернулся к рассаде.
– Мне хоть где-то надо человеком быть. Ну приврал. Ну выложил пару фоток. Тебе с этого что, убудет? Потерпи до юбилея. Я потом сам как-нибудь разрулю.
– Как?
– Ну как-нибудь.
– Гена, там шестнадцать человек. Холодец, заливное, торт. Это два дня у плиты после смены.
– Ну ты же умеешь. Ты ж кондитер, тебе это раз плюнуть.
За это «раз плюнуть» мне захотелось надеть ему на голову коробку с помидорами. Не надела, рассаду жалко.
Я стояла и смотрела на его затылок. Седой уже весь, а я и не заметила когда. Когда у меня мама болела, он полгода возил меня в Галич каждые выходные, сто двадцать километров в одну сторону. Ни разу не сказал, что устал. Крыльцо ей там перебрал, забор поправил.
Ночью я не спала. Лежала и думала: а может, и правда. Мужик упал на ровном месте, держится за эти фотографии, как за перила. Ну почитает тётя Нина, что я барыня. Мне с тётей Ниной детей не крестить. Сварю холодец, испеку «Прагу», Зинаиде Павловне семьдесят бывает раз в жизни. А он потом сам скажет. Наверное.
К утру я почти себя уговорила. Встала в четыре сорок и первым делом прикинула, что судака надо заказать у Рината на рынке заранее, а свиные ножки взять после смены в «Магните», там в пятницу привоз.
Фотография с кухонного диванчика
Ножки я купила. Четыре штуки, плюс желатин на заливное, лавровый лист, морковь, вышло на тысячу сто сорок рублей. Дотащила до дома, бросила пакет на пол в кухне. Присела на диванчик, на пять минут, только спину разогнуть.
Проснулась от того, что телефон жужжал на столе. Звук в чате я со вторника включила обратно.
На экране была я. На кухонном диванчике, в рабочей флиске, рот открыт, рука свесилась. У ног пакет из «Магнита». Подпись: «Хозяйка наша отдыхает. А я пошёл ужин готовить, по факту больше некому». Выложено двадцать минут назад.
Лариса написала: «Без комментариев». Свекровь: «Гена, не буди, пусть спит. Сам-то поел?»
Гена стоял у плиты ко мне спиной и помешивал пельмени. Насвистывал.
Кричать я не стала. Скажете, надо было тарелку об пол? Может, и надо было. Я села ровно и стала печатать, долго, двумя пальцами, я быстро не умею.
«Всем добрый вечер. Сплю, потому что встаю в четыре сорок и стою у печей до половины третьего, а по субботам пеку торты на заказ. Готовлю, стираю, глажу и убираю в этом доме я. Гена по субботам пылесосит и варит пельмени. Но раз он пишет, что весь дом на нём и стол на юбилей он берёт на себя, как всегда, спорить не буду. С четверга я в отпуске, еду к сестре в Галич. Зинаида Павловна, с наступающим вас, подарок передам с Тимой».
Отправила. Его телефон звякнул на подоконнике. Он прочитал и повернулся ко мне с шумовкой.
– Ты чего, сдурела? Удали.
– Не удалю.
– Оксана, шестнадцать человек!
– По факту весь дом на тебе. Сам написал.
– Да я пошутил с этой фоткой. Смешно же, сидя уснула.
– Очень смешно. Сходи посчитай, сколько там сердечек.
– Мать же прочитает.
– Она три недели читает, Гена. Теперь пусть и моё почитает.
Он бросил шумовку в раковину и стал что-то набирать в телефоне. Стёр. Опять набрал и опять стёр. Так ничего и не отправил.
Пельмени у него в тот вечер разварились.
В чате минут десять никто ничего не писал. Потом тётя Нина: «Оксаночка, шутки шутками, а Зине семьдесят». Лариса: «Ну и характер». Двоюродный Генин брат Витя прислал смеющуюся рожицу, непонятно кому. Свекровь молчала. И никто, ни один человек, не спросил: Гена, а это правда?
В понедельник я пошла к заведующей. У меня с прошлого года висела неотгулянная неделя, Римма Аркадьевна сама с зимы ворчала, чтоб я её забрала, пока не сгорела. Подписала с четверга, только спросила, кто в субботу встанет на заказные торты. Я сказала, что Люда выйдет, мы договорились.
Ножки я убрала в морозилку.
***
В среду вечером позвонила свекровь. Сама, на мой номер, что бывает раз в год.
– Оксана, я тебе как мать говорю. Повздорили, бывает. Но торт-то испеки. Люди придут, Нина из Нерехты едет. Я ж тебе не чужая. Я вам на первый взнос двести десять тысяч с книжки сняла, забыла?
– Не забыла, Зинаида Павловна. Спасибо вам за них, я серьёзно.
– Ну вот.
– Вы три недели читали, что я обленилась. Вы мне хоть раз позвонили спросить, так это или нет?
– А чего спрашивать. Сын мне врать не станет.
– Вот сын вам стол и накроет.
Она помолчала.
– Я думала, ты добрее, – сказала она и положила трубку.
Тима вышел из своей комнаты, он всё слышал, у нас стенки картонные.
– Мам, а бабушка-то при чём? Ей семьдесят раз в жизни будет.
– Ни при чём, – сказала я. – Или при чём. Не знаю, Тим. Иди варианты решай.
Он постоял и ушёл. Дверь закрыл тихо, весь в отца.
Утром в четверг Гена вышел в коридор в трусах и майке, пока я обувалась.
– Ты серьёзно, что ли? По факту ты меня перед всей роднёй подставляешь. Ну хоть холодец поставь, ноги же купила. Хоть скажи, где сервиз лежит.
– Ноги в морозилке.
– А сервиз?
Я застегнула куртку и взяла сумку. Про сервиз не ответила. Он с Нового года лежит на антресоли, в коробке из-под ёлочных игрушек, я сама его туда убирала.
С остановки позвонила Свете, сказала, что еду. Она спросила только, брать ли на меня резиновые сапоги, картошку сажать.
В автобусе до Галича мужик вёз помидорную рассаду в ящике из-под бананов, и весь салон пах ботвой. У Судиславля мне так захотелось выйти и поехать обратно, что я встала и взялась за поручень. Представила Зинаиду Павловну в парадной блузке с брошкой, как она сидит во главе стола и ждёт торт. Постояла. Автобус тронулся, и я села на место.
Пельмени на семьдесят лет
В субботу мы со Светой сажали картошку. У неё участок за домом, шесть соток, земля тяжёлая, к вечеру я рук не чувствовала. На юбилее меня не было, так что дальше рассказываю с чужих слов, как мне передали.
Тима позвонил в начале девятого. Говорил шёпотом, из ванной.
– Мам, тут такое было.
Было вот что. В пятницу вечером Гена поставил варить холодец. Достал мои ножки из морозилки, залил водой, включил плиту и лёг посмотреть футбол. Проснулся в третьем часу ночи от дыма. Кастрюлю вынес на балкон, она там, говорят, до сих пор стоит.
Утром он побежал в «Магнит». Взял четыре пачки пельменей, салаты на развес в пластиковых контейнерах, три курицы гриль и две фабричные «Праги» в картонных коробках. Сервиз не нашёл. Накрыл чем было, будничные тарелки вперемешку с одноразовыми.
Гости пришли к двум. Тётя Нина, которая с открытками, посмотрела на стол и спросила на всю комнату:
– Гена, а ты ж писал, что всегда сам готовишь. А чего сегодня пельмени?
Витя, по словам Тимы, заржал так, что подавился. Гена сказал, что жена бросила его в самый ответственный момент, и пошёл на кухню за хлебом. Тётя Нина выставила банку своих солёных груздей, и это, как я поняла, было лучшее, что стояло на столе.
А дальше Лариса полезла в морозилку за льдом. Или за чем-то ещё, Тима не разобрал. И вытащила оттуда мои контейнеры. Я их всегда подписываю маркером на малярном скотче: «борщ, вторник», «котлеты, двадцать штук», «голубцы», «бульон Тиме». Лариса вынесла два контейнера в комнату и спросила при всех:
– Гена, это тоже ты наготовил? А почерк чего не твой?
Никто, Тима говорит, не смеялся. Зинаида Павловна съела один пельмень, отодвинула тарелку и попросила вызвать ей такси, давление. Уехала в четыре, фабричную «Прагу» не попробовала. Гена ушёл на балкон и не выходил минут сорок. К пяти разошлись все.
– Мам, ты когда приедешь? – спросил Тима.
– В четверг.
– Понятно.
И отключился. Не попрощался.
В десять позвонила Лариса.
– Ну что, довольна? Мать на семьдесят лет магазинный салат ела из пластика. Гена трепло, я не спорю, я ему сегодня сама сказала. Но ты могла торт оставить. Один торт, Оксана. В холодильник поставить и уехать.
– Я тебе в четверг говорила, как есть. Ты сказала, фотографии из интернета.
– Ну мало ли что я сказала.
Света забрала у меня телефон и положила на холодильник, повыше. Мы с ней потом до ночи сидели на крыльце, и она ни разу не сказала, права я или нет. Спасибо ей за это.
***
Вернулась я в четверг, как обещала. В раковине гора, теперь уже настоящая, по факту. На балконе чёрная кастрюля среди рассады. Помидоры, кстати, никто не поливал, половина легла.
Гена сидел на кухне, на том самом диванчике. Перед ним стояла банка из-под тёти-Нининых груздей, пустая, с вилкой внутри. Не встал.
– Ну, добилась? По факту ты мать опозорила, а не меня.
– Меня там не было.
– Вот именно.
– Гена, ты выложил, как я сплю с открытым ртом.
Он потёр лицо ладонями. Сказал в ладони:
– Лучше б я вообще молчал.
Извинения я не дождалась. Из чата он вышел сам, фотографии перед этим удалил, все до одной. Тима рассказал, что отец в тот же вечер, после гостей, повёз бабушке недоеденный торт и там выложил ей про склад. Она вроде бы ответила: что ж ты, дурак, молчал. Но это со слов Тимы, а он за дверью стоял.
Свекровь трубку не берёт. Тонометр, который я ей купила в подарок, автоматический, за четыре тысячи восемьсот, вернулся через Тиму нераспечатанный. Тима со мной разговаривал сквозь зубы дней пять, потом отошёл, но про бабушку при мне не говорит. Гена спит на кухонном диванчике. Тарелку за собой моет сам, рубашки гладит сам, криво. Мы здороваемся.
Пропало овальное блюдо под заливное, ещё моей мамы. После юбилея его никто не видел, Лариса клянётся, что не брала. Тётя Нина прислала мне голосовое на две минуты сорок, я его так и не открыла. А котята в чате идут по расписанию, каждое утро в шесть.
В субботу я опять вышла на торты. Собирала «Прагу» на чей-то чужой юбилей, шестьдесят лет, заказчица просила написать кремом «Любимой маме».
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
— Мне звонили от нотариуса! Андрей, кто подал заявление на мою квартиру от моего имени? — муж со свекровью переглянулись, я была в шоке