– Лид, свет в этом месяце ты закроешь? – крикнул Вадим из ванной. – Премию опять зажали.
Я не ответила. Я стояла в прихожей и в третий раз нажимала «Оплатить», а банк в третий раз писал: «Операция приостановлена».
– Хозяйка, три пятьсот, – сантехник уже застегнул сумку с ключами. – Мне к девяти на Садовую.
Новый смеситель на кухне больше не капал. Кухню мы в прошлом году поставили в кредит – в квартире, которая досталась мне от бабушки, – и смеситель был последним, до чего дошли руки. Горячая линия банка играла мне вальс и обещала ответить через одиннадцать минут.
– Вадим, у меня карту заблокировали! Переведи человеку.
– Я весь в мыле! Возьми мой, на тумбочке. Код – наша свадьба.
Ноль семь, ноль восемь. Седьмое августа. Выходит, он эту дату и в банк вписал.
Я перевела три пятьсот по номеру телефона. Сантехник глянул на свой экран, кивнул и ушёл. Приложение вернуло меня на главную, в историю операций, и я не сразу поняла, на что смотрю.
Вчера: «Заработная плата. +97 400».
Под ней, тоже вчера: «Римма Аркадьевна К. –25 000». И комментарий мелким шрифтом: «Мамуле на булавки».
– Оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас, – сказала мне трубка приятным записанным голосом.
Я сбросила. Листнула вниз. Август – двадцать пять тысяч, на булавки. Июль – двадцать пять, а через три дня отдельной строкой: «–70 000. На Кисловодск». Июнь. Май. Апрель.
Мой телефон работал, заблокировали только карту. Я положила его экраном к экрану Вадима и стала фотографировать. Месяц за месяцем, до позапрошлого октября, где булавки появились впервые.
Зарплата за два года не изменилась ни на рубль. Изменилось только то, что он мне про неё рассказывал.
В ванной шумела вода. Вадим пел «Ой, мороз, мороз» – он всегда поёт, когда вода погорячее.
Вышел он красный, довольный, в полотенце, и сразу потянулся к чайнику.
– Перевела? Три пятьсот, я слышал. Ну, переживу.
– Переживёшь, – сказала я и положила его телефон обратно на тумбочку, экраном вниз.
– Так что со светом? Там две восемьсот пришло.
– Нет, – сказала я. – В этом месяце свет твой.
Он обернулся с чайником в руке.
– Лид, ну ты чего. У меня семьдесят два с копейками, сама знаешь. Бензин, обеды, машину в сервис надо…
– А у меня кредит за кухню, продукты, коммуналка и чужие отчёты по вечерам. Свет – твой, Вадим. Две восемьсот. Ты справишься.
Он поставил чайник, так ничего и не налив.
– Ладно, – сказал он сквозь зубы. – С аванса. Раз ты у нас теперь такая принципиальная.
На тумбочке вздрогнул и засветился его телефон. Я стояла ближе и прочитала раньше, чем он дошёл.
«Сыночка, получила, спасибо! Восемнадцатого к шести в Террасе, всех позвала, семьдесят бывает раз в жизни. Целую-целую».
– Мама? – спросил Вадим, забирая телефон.
– Мама, – сказала я. – Юбилей восемнадцатого, в «Террасе».
– А, ну да, она говорила. – Он сунул телефон под мышку, как градусник. – Дорого, конечно, ресторан. Но семьдесят лет. Как-нибудь наскребёт со своей пенсии.
Я кивнула и пошла ставить сковородку. До восемнадцатого октября оставалось пять недель и два дня.
В воскресенье Римма Аркадьевна приехала без звонка. В новом пальто цвета топлёного молока и с загаром, какого в нашем городе в сентябре не бывает. Из Кисловодска она вернулась неделю назад.
– Лидочка, это тебе. – Она вложила мне в ладонь магнит: гора, облако, надпись «Кисловодск». – На холодильник. А то у тебя он голый, как в больнице.
– Спасибо, Римма Аркадьевна.
– Вадик, ты что такой бледный? – Она уже сидела за столом и разглядывала сына, как товар на рынке. – Похудел. Щёки ввалились.
– Мам, нормально всё. На работе завал, ты ж знаешь.
– Завал у него. А дома кто кормит? – Она посмотрела на меня. – Мужчина, если он кормилец, должен есть мясо. Не макароны.
Я поставила перед ней чашку. Макароны у нас действительно были в среду, в четверг и в пятницу. По вечерам я сидела с отчётами двух чужих магазинов, и на котлеты времени не оставалось.
– Ладно, я не ругаться. – Римма Аркадьевна достала телефон и развернула его к нам. – Вот, смотрите. Санаторий. Номер с балконом, нарзан три раза в день. И всё на свою пенсию, между прочим. Я умею копить, не то что некоторые.
– Молодец, мам, – сказал Вадим и отвёл глаза.
– Теперь о деле. – Она убрала телефон. – Юбилей в «Террасе», человек тридцать. Но торт ресторанный я есть не буду, у них там химия. Лида, испечёшь «Наполеон». Как на Новый год, только большой. И холодца бы килограмма четыре, у них холодец не холодец, а желе.
– Мам, может, не надо Лиду… – начал Вадим.
– Что не надо? Родная невестка свекрови торт испечь не может? Карина бы испекла, да у неё Сонечка на руках, восемь месяцев.
– Карина тебе вообще хоть раз копейку дала? – вдруг сказал Вадим. – Ни рубля. У неё своя семья, свой Серёжа. А ты её всё жалеешь.
– Карина с ребёнком, – отрезала Римма Аркадьевна. – С неё какой спрос.
Я смотрела на Вадима. Он говорил про сестру с обидой, которую я у него знала давно, и не замечал, что сам сидит напротив матери и молчит про двадцать пять тысяч.
– Нет, – сказала я.
Римма Аркадьевна повернулась ко мне всем корпусом.
– Что – нет?
– Торт я печь не буду. И холодец варить тоже. В ресторане есть кондитер, пусть испечёт.
– Это ещё почему?
– Потому что в субботу я весь день сижу над чужими отчётами. Это моя вторая работа. Та, на которую я вышла позапрошлой осенью, когда Вадиму урезали зарплату.
Вадим уставился в свою чашку. Римма Аркадьевна перевела взгляд с меня на сына и обратно. На секунду мне показалось, что она сейчас что-то скажет, выдаст себя. Не выдала.
– Ну и ладно, – сказала она и встала. – Обойдусь. И вообще, Лидочка, не забывай: Вадик у меня прописан. Если что, я его в любой момент назад приму.
– Мам! – сказал Вадим.
– А что я такого сказала? Проводи мать.
Магнит я повесила на холодильник. Один, по центру, на белой дверце.
Ночью Вадим спал на спине и дышал с присвистом. Его телефон заряжался на подоконнике. Ноль семь, ноль восемь. В приложении, в разделе «Счёт», была кнопка: «Выписка на электронную почту». Период – с 01.10.2023 по сегодняшний день. Почту я вписала свою.
– Ты чего не спишь? – пробормотал Вадим, не открывая глаз.
– Будильник ставлю, – сказала я.
И поставила. На шесть, как всегда.
Файл пришёл через минуту. Двадцать четыре перевода по двадцать пять тысяч, каждое десятое число. Складывать я не стала. Сложить сумеет кто угодно.
Через две недели Вадим за ужином положил передо мной телефон. На экране были серьги: золото, капля с синим камнем.
– Мама присмотрела. Шестьдесят тысяч. Мы с Кариной решили скинуться, по тридцать.
– Скидывайтесь, – сказала я.
– В смысле? Лид, откуда у меня тридцать? Я думал, ты…
– Что я?
– Ну, ты ж откладываешь. На отпуск там, или на что. – Он потёр переносицу. – Лид, это мама. Семьдесят лет. Она нас с Каринкой одна подняла, отец сбежал, когда мне шесть было. Она на двух работах… Тебе для неё тридцатки жалко?
– Не жалко.
– Ну вот!
– У меня для неё свой подарок, – сказала я. – Лично от меня.
Вадим поднял глаза.
– Какой ещё подарок?
– Увидишь восемнадцатого.
– А тридцать мне где брать?
– Найдёшь. – Я встала и понесла тарелку к раковине. – Ты находчивый. Ты же как-то два года находил.
Он замер с вилкой над тарелкой. Я включила воду и стала мыть свою тарелку, долго, хотя она была чистая.
– Ты о чём? – спросил он.
– О свете, – сказала я. – Две восемьсот. Ты же нашёл.
Он выдохнул и вернулся к макаронам. Серьги он потом всё-таки купил, в рассрочку, в ювелирном у рынка. Я видела коробочку в бардачке.
В субботу утром позвонила Карина.
– Лид, ты дома? Я к тебе заскочу на десять минут, у меня вопрос бухгалтерский. С Сонькой, ничего?
Она приехала на белой машине, новой, ещё с плёнкой на порогах. Соня спала в автокресле, и Карина внесла её в квартиру прямо в нём, как корзинку с пирожками.
– Слушай, ты ж в этом разбираешься. – Карина села на диван и положила ноги на пуф. – Мне по автокредиту налоговый вычет положен? Серёжа говорит – положен, а я не знаю, куда нести.
– Не положен, – сказала я. – По автокредиту вычета нет. Только по ипотеке.
– Блин. – Карина скривилась. – А мама бы обрадовалась. Она же платёж за меня вносит, пока я в декрете. Каждый месяц, двенадцатого, как часы.
– Мама? – переспросила я.
– Ну а кто. Серёжа ипотеку тянет, ему не до машины. А мама говорит: мне, Кариш, пенсии хватает, я умею жить. – Карина засмеялась. – Не то что Вадик. У него, мама говорит, опять завал, вы там на макаронах сидите.
Я смотрела на Соню. Она спала, раскинув руки, и во сне шевелила губами.
Десятого – от Вадима маме. Двенадцатого – от мамы Карине. Между ними два дня.
Вадим два года экономил на обедах и злился на сестру, что та матери ни рубля не даёт. А его булавки доезжали до Карины через два дня, и Карина даже не знала, чьи они.
– Лид, ты чего? – Карина щёлкнула пальцами у меня перед лицом.
– Ничего. Думаю, чем тебе помочь. Вычета нет, Карин. Правда.
– Ну и ладно. – Она потянулась. – Слушай, займи пять тысяч до детских? Восьмого отдам. У Соньки смесь кончается, а мама до двенадцатого пустая.
Я посмотрела на Соню ещё раз и перевела пять тысяч. Карина чмокнула меня в щёку и унесла дочь вместе с креслом.
Вечером Вадим смотрел футбол, а папка с распечатанной выпиской лежала в моей сумке у двери.
– Лид, есть что пожевать? – крикнул он из комнаты. – Перерыв!
Я понесла ему бутерброды на тарелке. Проще всего было положить папку сейчас рядом с этой тарелкой. Сказать: объясни. И про двенадцатое сказать.
Он бы кричал. Потом бы оправдывался, потом звонил бы матери. А через неделю мы жили бы как раньше, только с другим комментарием к переводу. Я этого не сделала. Не потому, что боялась ответа – ответ я знала. Мне хотелось, чтобы Римма Аркадьевна хоть раз посмотрела мне в глаза. Не на кухне, где можно встать и уйти. При всех. При тех, кому она два года рассказывала, какая у неё невестка экономная.
Восемнадцатого я надела синее платье, которое не надевала с позапрошлой весны. Сняла с холодильника магнит и положила его в сумку, рядом с папкой.
У входа в «Террасу» стояла белая машина Карины. Римма Аркадьевна встречала гостей в норковой шубе, хотя на улице было плюс девять.
– Мам, тебе не жарко? – спросил Вадим, целуя её.
– Мне хорошо, сынок, – сказала она. – Раз в жизни семьдесят. Пусть смотрят.
Смотрели. Тридцать человек, соседки, подруги по заводской бухгалтерии, двоюродные тётки из области. Нас с Вадимом посадили в середину длинного стола, напротив Карины с Серёжей. Соня спала в коляске у окна.
Серьги Вадим подарил первым. Римма Аркадьевна тут же надела их и повернулась к столу в профиль, чтобы камень поймал свет.
– Сынок у меня золотой, – сказала она. – И дочка золотая.
Карина послала ей воздушный поцелуй.
Тосты шли один за другим, и я их почти не слушала. Потом Римма Аркадьевна встала сама, с бокалом, и зал затих.
– Я хочу сказать спасибо жизни, – начала она. – Я одна двоих детей подняла. Никого не просила. И сейчас не прошу. Вот съездила летом в Кисловодск – две недели, нарзан, процедуры. Сто сорок тысяч. И всё сама, на пенсию.
– Сто сорок? – ахнула на дальнем конце женщина в вязаном жилете. – Римма, за две недели? Да на эти деньги в Турцию вдвоём!
– А мне Турция не нужна, мне здоровье нужно, – гордо сказала Римма Аркадьевна. – Надо уметь жить, девочки. Не ныть, что денег нет, а уметь.
Она нашла меня глазами и улыбнулась.
– А Лидочке моей я магнитик привезла. Ей больше и не надо, она у нас скромная. Даже торт мне на юбилей пожалела – работа у неё, видите ли.
Кто-то хихикнул. Кто-то сказал: «Ну Римма!» Вадим положил руку мне на колено, как будто успокаивал, а сам смотрел в тарелку.
Я сняла его руку. Достала из сумки папку и встала.
– Можно, я тоже скажу?
– Лида, сядь, – прошептал Вадим.
– Римма Аркадьевна права, – сказала я, и голос у меня не дрогнул, я сама удивилась. – На пенсию можно жить. Особенно если к пенсии каждое десятое число от сына приходят двадцать пять тысяч.
Стало так тихо, что было слышно, как на кухне ресторана гремят подносы.
Я открыла папку.
– Десятое октября две тысячи двадцать третьего. Двадцать пять тысяч. Комментарий: «Мамуле на булавки». Десятое ноября – двадцать пять тысяч, на булавки. Дальше я читать не буду, там двадцать четыре строчки, все одинаковые. А в июле отдельно – семьдесят тысяч. «На Кисловодск».
– Лида! – Вадим вскочил.
– Сядь, Вадим. Я не закончила. – Я повернулась к столу. – Все эти два года Вадим говорил мне, что ему урезали зарплату. Ровно на двадцать пять тысяч. Я вышла на вторую работу. Я два года не была в отпуске. Я одна плачу кредит за нашу кухню. А он переводил матери на булавки и говорил мне, что у него завал.
Я разложила листы веером посреди стола, между салатом и нарезкой. Женщина в вязаном жилете первой потянулась к ним и надела очки.
– Так что из ваших ста сорока, Римма Аркадьевна, семьдесят – это деньги, которых нам с Вадимом два года не хватало на кредит за кухню, – сказала я. – Остальное, наверное, правда пенсия.
– Это мой сын! – Римма Аркадьевна ударила ладонью по столу, и серьги у неё закачались. – Я его родила! Он мне должен, а не тебе!
– Мама, не надо, – сказал Вадим скатерти, не поднимая глаз.
– Лида, ты с ума сошла? – Карина уже стояла, прижимая руку к груди. – При всех? У мамы давление! Семьдесят лет человеку!
Я посмотрела на Карину. На её новые серьги-гвоздики, на ключи от белой машины с брелоком-сердечком, лежавшие возле её тарелки. Про двенадцатое число я не сказала ни слова.
– С юбилеем, Римма Аркадьевна, – сказала я.
Я достала из сумки магнит с горой и облаком и положила его сверху на выписку, чтобы листы не разлетелись. И пошла к выходу. Никто меня не остановил.
Вадим приехал в первом часу ночи. Не разуваясь, прошёл на кухню.
– Ты довольна? Мать опозорила. Ей давление мерили, Карина таблетки по всем сумкам искала. Люди разошлись до горячего.
– Люди узнали, на что ездят в Кисловодск, – сказала я.
– Это мои деньги! Мои! Я имею право помогать матери!
– Имеешь. Открыто. А не рассказывать мне два года, что тебе урезали зарплату, пока я по вечерам сижу над чужими отчётами.
– Ты в мой телефон залезла. Ты выписку мою без спроса…
– Залезла, – сказала я. – Код – наша свадьба. Ты сам мне его дал.
Он сел на табуретку и закрыл лицо руками. Я ждала.
– Слушай меня внимательно, Вадим, – сказала я, когда он поднял голову. – Два варианта. Первый: с понедельника вся твоя зарплата приходит на общую карту. Половину кредита за кухню платишь ты. И матери – ни рубля за моей спиной. Хочешь помогать – помогаем вместе и вслух.
– А второй?
– Второй – ты собираешь вещи. Квартира бабушкина, ты тут даже не прописан. Мама твоя сама сказала: в любой момент назад примет.
– Ты мне условия ставишь? – Он встал. – Мать одна, понимаешь? Одна! У неё, кроме меня, никого!
Я подумала о белой машине у входа в «Террасу» и промолчала.
– Кредит мы брали вдвоём, – сказала я. – На нашу кухню. Если уйдёшь – я подам на развод и на раздел долга. Юрист сказала, что суд признает его общим. Будешь возвращать мне половину.
– Я маму не брошу, – сказал он.
– Тогда я помогу тебе собраться.
Я достала с антресоли его спортивную сумку и начала складывать: рубашки, бритву, зарядку, свитер, который ему вязала Римма Аркадьевна. Он стоял в дверях спальни и смотрел, как будто не верил, что это происходит с ним.
– Лида, ты же не всерьёз.
– Носки сам возьмёшь, я не знаю, какие у тебя чистые.
Он взял носки. Застегнул сумку. В прихожей обернулся.
– Ты ещё пожалеешь.
– Ключи оставь на тумбочке, – сказала я. – Экраном вниз.
Он не понял. Положил ключи и ушёл.
Я вернулась на кухню и села на ту же табуретку, где он только что сидел. Холодильник гудел ровно, дверца стояла белая и пустая. Я положила ладони на новую столешницу, за которую платить ещё двадцать месяцев, и столешница была прохладная и гладкая. Впервые за два года у меня в голове не было ни одной суммы.
Прошло два месяца. Вадим живёт у матери. Заявление о разводе и разделе долга я подала в конце октября, заседание назначили на двенадцатое января. Он пока не перевёл мне ни рубля.
В начале декабря он приехал за зимней резиной, она стояла у меня на балконе. Похудел ещё сильнее, и куртка на нём была осенняя.
– Мама шубу продаёт, – сказал он, пока я держала дверь. – Выставила на Авито. Говорит, моль. Санаторий на весну отменила.
– Жаль, – сказала я.
– Карина к ней почти не ездит. Далеко, говорит, с ребёнком. – Он помолчал. – Лид, у мамы за коммуналку долг набежал. Может, займёшь? Двадцать пять.
– Десятого, Вадим, – сказала я. – У тебя же десятого зарплата.
Он взял два колеса и пошёл к лестнице. Лифт у нас с понедельника не работал, и за второй парой ему предстояло подниматься ещё раз.
Пять тысяч Карина мне так и не вернула. Её белую машину я видела на прошлой неделе у торгового центра – чистую, блестящую, с новым брелоком на зеркале. Я не стала подходить.
Может, и надо было тогда, дома, за ужином. Не знаю.
Я стояла в дверях и слушала, как резина стукается о ступеньки – пролёт за пролётом, до самого первого этажа.
— Родственнички, а вы не обнаглели, третий год жить в чужой квартире и ещё оскорблять хозяйку, — парировала невестка