Лифт опять застрял где-то между вторым и третьим, и Виктор поднимался пешком, придерживаясь за прохладные металлические перила. На площадке пятого этажа пахло жареным луком — соседка снизу вечно что-то шкворчала на своей сковородке, и этот запах тянуло по всему подъезду, будто в доме одна большая коммунальная кухня. Где-то за стенкой бубнил телевизор, лаяла мелкая собачонка Тамары Ивановны, и от всего этого привычного, домашнего шума Виктору вдруг стало спокойно.
Он остановился перед своей дверью, повозился с ключами. Связка была тяжёлая, неудобная — брелок в виде рыбки давно облез, но выбросить руки не доходили. Замок щёлкнул мягко, по-домашнему. Виктор толкнул дверь и сразу понял: тишина. Та самая, пустая тишина, которая бывает в квартире, когда никого нет. Не гудит чайник, не шаркают тапки, не доносится из кухни: «Ты руки помыл?»
— Марин? — на всякий случай позвал он в темноту прихожей.
Никто не ответил. И Виктор с удовольствием, которое даже слегка его самого удивило, выдохнул.
Он не спеша разулся, поддел задником ботинка второй, стянул носки — паркет приятно холодил ступни. Куртку швырнул на крючок, не глядя попал, и это тоже показалось хорошим знаком. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал банку пива, запотевшую, с капельками. От неё пахло металлом и праздником. Праздником свободы.
Сегодня всё сложилось идеально. Алла ждала его в своей уютной однушке на Восточной, встретила в халатике, накормила пельменями, которые сама лепила, — не как Марина, которая в последнее время только и делала, что вздыхала над своими бумагами и косилась на него исподлобья. С Аллой было легко. С Аллой не надо было ничего объяснять, оправдываться, где был да с кем. Алла смотрела на него снизу вверх, восхищённо, и от этого взгляда Виктор снова чувствовал себя тем сорокалетним мужиком, у которого ещё всё впереди.
А тут — пустая квартира. Жены нет. Наверное, укатила к матери, к своей ненаглядной Нине Сергеевне, обсуждать, какой Виктор бесчувственный чурбан. Ну и пусть обсуждают. Хоть до утра.
Он прошёл в комнату с банкой в руке, тяжело плюхнулся на диван — тот жалобно скрипнул пружинами. Пульт, как всегда, куда-то запропастился, и Виктор с минуту шарил рукой между подушками, выудил оттуда заколку жены, крошку от печенья и наконец сам пульт. Щёлкнул. По телевизору шёл какой-то футбол, и он даже не стал вникать, чьи там играют. Просто откинулся на спинку, вытянул ноги на журнальный столик и сделал первый, самый вкусный глоток.
Красота. Вот она, жизнь. Никто над ухом не пилит, не спрашивает, почему ты опять поздно, не заводит свою вечную шарманку про то, что «мы отдаляемся». Отдаляемся. Ну и слава богу, что отдаляемся. Виктор давно уже про себя решил: доживёт как-нибудь до лета, а там разведётся по-тихому, разменяют квартиру, он возьмёт свою половину — и к Алле. Начнёт новую жизнь. Всё честно, всё по закону.
Он допил половину банки, поставил её на столик — и только тогда заметил.
На столе, прислонённая к вазочке с искусственными ромашками, стояла записка. Обычный тетрадный лист, сложенный пополам, как открытка. И на нём — крупным, ровным Марининым почерком, тем самым, которым она подписывала когда-то ему любовные записки, — одно слово:
«Витя».
Виктор хмыкнул. Что там ещё? «Ушла к маме, суп в холодильнике»? Или очередная простыня про то, как ей тяжело? Он лениво потянулся, взял листок, развернул.
И чем дальше читал, тем медленнее становились его движения. Пиво в желудке будто превратилось в холодный камень.
«Витя.
Я всё знаю. Знаю про Аллу Викторовну с Восточной, 12, квартира 47. Знаю с марта. У меня есть даты, есть фотографии, есть даже её милые голосовые, где она называет тебя «котиком». Не переживай, никому показывать не буду — мне это неинтересно.
Меня не будет дома несколько дней. Я подумала, тебе будет удобнее собрать вещи без меня. Твои чемоданы — в кладовке, я их достала.
И ещё. Прежде чем строить планы про «размен», загляни в документы. Синяя папка в верхнем ящике комода. Я подчеркнула главное.
Марина».
Виктор перечитал записку дважды. Потом ещё раз. Слова про Аллу, про фотографии, про голосовые — всё это пронеслось мимо, оставив только глухое неприятное чувство, будто его застукали за чем-то стыдным. Но зацепился он не за это. Зацепился он за последнее. «Загляни в документы. Синяя папка».
Он поднялся с дивана — резко, слишком резко, аж в глазах потемнело. Прошёл к комоду, дёрнул верхний ящик. Тот выехал с противным скрежетом. Носки, какие-то квитанции, старый паспорт, и вот она — тонкая синяя папка на резинке.
Виктор сел прямо на пол, спиной к комоду, раскрыл её на коленях. Первым лежал документ, который он видел когда-то давно, лет восемь назад, и тут же о нём забыл. Договор дарения. И жёлтым маркером, аккуратно, было выделено:
«Даритель: Крылова Нина Сергеевна. Одаряемый: Крылова Марина Александровна. Предмет: квартира по адресу…»
Их адрес. Их квартира.
Ниже, той же рукой, синей ручкой на полях, было приписано: «Витя. Это подарок от мамы лично мне. По закону подаренное в браке — не совместно нажитое. Твоей половины здесь нет и не было. Разменивать нечего».
Виктор сидел на полу, и футбол за спиной орал что-то про угловой, а он смотрел на жёлтую полоску маркера и никак не мог сложить в голове то, что там было написано.
Он достал телефон, набрал Марину. Длинные гудки. Один, второй, третий. Сбросили.
Набрал ещё раз. «Абонент временно недоступен».
— Да что ж такое, — пробормотал он вслух.
Тогда он открыл в телефоне браузер, вбил дрожащими пальцами: «квартира подарена в браке делится ли при разводе». И первая же ссылка, юридическая, ответила ему сухо и безжалостно тем, что Марина написала на полях. Имущество, полученное одним из супругов в дар, — его личная собственность. При разводе не делится. Совсем.
Он снова набрал жену. На этот раз она взяла — на пятом гудке.
— Марин. — Голос у Виктора вышел не такой уверенный, как он хотел. — Марин, ты где?
— Я в порядке, — ответила она ровно. Слишком ровно. — А ты, я вижу, добрался до комода.
— Марина, что за цирк ты устроила? Какие фотографии, какая Алла? — Он попытался взять привычный тон, тон человека, которого несправедливо обвиняют. — Ты вообще о чём? Я на работе задержался, а ты…
— Витя. — Она не повысила голоса, и от этого спокойствия ему стало ещё хуже. — Не надо. Правда, не надо. Я не звоню тебе, чтобы кричать. Я звоню, потому что ты позвонил. Всё уже решено. Документы у юриста, заявление на развод я подам в понедельник. Просто съезжай спокойно, без скандала. Хорошо?
— Съезжай? — Виктор даже привстал с пола. — Это моя квартира! Я тут восемь лет живу! Я ремонт делал, я плитку в ванной своими руками клал!
— Плитку ты клал в моей квартире, — так же тихо сказала Марина. — И, честно говоря, криво. Мастеру потом переделывать пришлось, я тебе просто не говорила, чтобы не обидеть.
Виктор задохнулся от возмущения.
— Ты… ты не имеешь права меня выгонять! Я прописан! У меня регистрация!
— Регистрация, — повторила Марина, и в её голосе впервые мелькнуло что-то похожее на усталую улыбку. — Витя, посмотри в той же папке дальше. Я и про это подчеркнула. Собственник может снять с регистрационного учёта бывшего члена семьи. Через суд, если добром не выйдет. А ты после развода — бывший член семьи. Я уже проконсультировалась.
— С кем это ты проконсультировалась? — рявкнул он.
— С хорошим человеком, — уклончиво сказала жена. — Всё, Витя. Мне пора. Собирай вещи. Чемоданы в кладовке.
И положила трубку.
Виктор ещё с минуту сидел, глядя на погасший экран. Потом швырнул телефон на диван, встал, прошёлся по комнате туда-сюда. В голове не укладывалось. Это же его дом. Ну то есть… Он всегда думал, что его. Восемь лет он тут ел, спал, смотрел телевизор, ссорился и мирился, — и всё это время квартира, оказывается, была не его. Ни на копейку не его.
Он снова схватил телефон, набрал тёщу. Нина Сергеевна. Уж она-то ему сейчас всё объяснит. Наверняка это Маринины выдумки, наверняка можно как-то…
— Слушаю, — сухо отозвалась Нина Сергеевна. Голос у неё был как всегда — будто она проверяет ведомость и недосчиталась рубля.
— Нина Сергеевна, здравствуйте, это Виктор. — Он постарался говорить помягче. — Тут такое дело, Марина что-то напридумывала, записку оставила, про какую-то дарственную…
— Ничего она не напридумывала, — перебила тёща. — Квартиру я ей подарила. В две тысячи семнадцатом. Оформили у нотариуса, всё честь по чести. Специально на дочь, лично. Знаешь почему, Витя?
— Почему? — глухо спросил он.
— А потому что я тебя, зятёк, ещё тогда раскусила. — Нина Сергеевна говорила медленно, с расстановкой, будто давно готовила эту речь и ждала повода. — Ты, помнишь, всё уговаривал Марину квартиру продать, а деньги в какой-то бизнес твоего дружка вложить? Гаражи, что ли, вы хотели строить. Я тогда и сказала себе: нет уж. Подарю дочери — и вложить не сможешь, и при разводе не отберёшь. Как в воду глядела.
Виктор молчал. Он и правда помнил те разговоры. Как убеждал Марину, что деньги должны работать, что глупо сидеть на квадратных метрах. Как злился, что она упёрлась. А она, оказывается, не сама упёрлась — её мать подстраховала.
— Так, а прописка… — начал было он.
— И с пропиской, — отрезала Нина Сергеевна, — не мельтеши. Марина в своём праве. Собирай манатки, Витенька, и езжай к своей… как её там. Алле. Пельмешки лепить. — И, помолчав, добавила почти по-доброму: — Ты не думай, я не злорадствую. Просто дочь свою я в обиду не дам. Всё, будь здоров.
Гудки.
Виктор опустился на стул. За окном уже темнело, синие январские сумерки заливали двор, во дворе кто-то заводил примёрзшую машину, мотор натужно кряхтел и не схватывал. Совсем как у него в голове сейчас — крутится, крутится, а не заводится.
И вдруг, ни с того ни с сего, всплыло в памяти. Один вечер, года два назад. Он тогда собирался с мужиками в баню, уже стоял в прихожей, натягивал куртку, а Марина вышла из кухни с полотенцем в руках, остановилась в дверях. Тихая такая, как всегда.
— Вить, — сказала она. — Ты сегодня не мог бы остаться? Я тут подумала… давай просто посидим. Чаю попьём. Поговорим.
— О чём говорить-то? — Он застёгивал молнию, торопился. — Всё нормально вроде.
— В том-то и дело, что «вроде», — она комкала полотенце в руках. — Мы как соседи стали, Вить. Утром разбежались, вечером ты то с работы поздно, то в баню, то к Женьке. Я иногда за весь день с тобой два слова скажу. Мне… мне одиноко.
Он тогда даже усмехнулся. Помнил эту свою усмешку — снисходительную, лёгкую.
— Марин, ну ты чего выдумываешь. Одиноко ей. Ты вон подруг заведи, в фитнес какой запишись. А мне расслабиться надо, я целый день пашу. Всё, побежал, парни ждут.
— Вить. — Она сказала это ему уже в спину, тихо, но он услышал. — Я ведь не всегда буду ждать у этой двери. Имей это в виду.
Он тогда только рукой махнул. Не всегда будет ждать. Женские угрозы, подумаешь. Куда она денется. И укатил в баню, и до ночи парился, и пил пиво, и хохотал над Женькиными байками, и напрочь забыл про этот разговор.
А она, оказывается, не угрожала. Она предупреждала. Спокойно, по-своему, как она всё делала. И вот дверь, у которой она обещала не всегда ждать, теперь захлопнулась. Только с другой стороны от него.
Виктор помотал головой, отгоняя воспоминание. Нет. Не время сейчас сопли разводить. Надо соображать, что делать.
Он вдруг вспомнил про машину и слегка приободрился. Ну хорошо, квартира её. Пусть. Но у них же есть общее. Машина, например. Ниссан, который они брали три года назад в кредит. Кредит он выплачивал, оформлена машина на него. Уж её-то он заберёт. И дачу — участок за городом, шесть соток, домик. Это точно общее, покупали вместе.
Он снова полез в синюю папку, стал перебирать бумаги нервно, торопливо. И наткнулся ещё на один листок с Марининой припиской. Не документ даже, просто её записка, вложенная между страницами:
«Про машину и дачу поговорим отдельно, через юриста. Тут всё сложнее, чем ты думаешь. Дачу мне бабушка завещала, оформили после её смерти на меня, до брака. Тоже не делится. А машину — да, забирай, если хочешь. Только не забудь, что кредит ещё год платить, а платежи с моей карты списывались автоматом последние восемь месяцев, потому что твоя была вечно «пустая». Я всё сохранила. Так что перед тем, как говорить «моя машина», посчитай, сколько ты мне за неё должен».
Виктор медленно опустил листок.
Дача — по наследству. До брака. Не делится. Машина — вроде и его, но полкредита выплачено с её карты. И она всё сохранила. Разумеется, сохранила. Марина всегда всё сохраняла — чеки, квитанции, гарантийные талоны. Он ещё смеялся над ней: зачем тебе этот архив, барахольщица. А она теперь этим архивом его, получается, к стенке…
В прихожей звякнул звонок.
Виктор вздрогнул. Марина? Вернулась? Он бросился к двери, распахнул — на пороге стояла Алла. В той самой шубке, которую он ей на Новый год подарил, раскрасневшаяся с мороза, с большой спортивной сумкой в руке.
— Котик! — выпалила она, протискиваясь мимо него в прихожую. — Ну наконец-то! Я думала, ты никогда не решишься. Ты же сам написал: «Всё, свободен, приезжай». Вот я и приехала. С вещами. Насовсем!
Виктор оторопел.
— Я? Написал? Я тебе ничего не…
— Как это не писал? — Алла достала телефон, ткнула ему в лицо экраном. — Вот, полчаса назад. «Алла, жена уехала, квартира свободна, я развожусь, переезжай ко мне». С твоего номера!
Виктор уставился на сообщение. Его номер. Его. Только он его не отправлял.
И тут до него дошло. Марина. Записка. «У меня есть её голосовые». Марина знала Аллин номер. И, видимо, знала его пароль от телефона, и… Нет. Он же телефон весь вечер держал при себе. Или не весь? Он вспомнил: телефон лежал на журнальном столике, пока он ходил к комоду, потом на кухню за второй банкой… Но Марины же не было дома. Или…
— Алла, — медленно проговорил он. — Ты уверена, что это пришло полчаса назад?
— Ну да! Я как раз чайник ставила. А что? — Она наконец огляделась. Обвела взглядом чужую комнату, чужие обои, свадебную фотографию Виктора с Мариной на стене, которую тот в суматохе так и не снял. Улыбка на её лице стала гаснуть. — Погоди. Это чья квартира-то? Ты же говорил, у тебя своя. Говорил, разменяете, тебе половина причитается, купишь нам двушку в новостройке…
Виктор открыл рот. Закрыл. Что он мог ответить?
— Алл, тут такое дело… — начал он. — С квартирой не всё так просто.
— В смысле «не просто»? — Алла поставила сумку на пол. Голос у неё похолодел на несколько градусов. — Ты мне полгода мозги полоскал, что вот-вот разведёшься и заживём. Что ты человек с жильём, с машиной, с дачей. А сейчас что? Что «не просто»?
— Квартира жены, — выдавил он. — По дарственной. Не делится. И дача по наследству. И…
Он не успел договорить. Алла смотрела на него так, будто у него на лбу проступило что-то неприличное.
— То есть у тебя ничего нет? — тихо спросила она. — Голый ноль? Ты — примак, которого сейчас с вещами на мороз?
— Ну почему сразу… — начал он.
— Так. — Алла подхватила сумку. — Знаешь что, котик. Ты мне позвони, когда с квартирой разберёшься. Или с дачей. С чем-нибудь. А так — извини. Я себе цену знаю. Мне мужик с чемоданами под мышкой не нужен, у меня своих проблем хватает.
— Алла! Ты же говорила, что любишь!
— Я говорила, что ты классный, — поправила она уже в дверях. — А это, знаешь, разные вещи. Пельмени в морозилке доедешь сам. Пока.
Дверь хлопнула. По подъезду разнёсся цокот её каблуков, всё тише, тише, и вот уже только соседская собачонка тявкнула ей вслед.
Виктор постоял ещё немного, слушая, как затихают шаги. Потом, будто утопающий за соломинку, схватился за телефон и набрал мать.
— Мам! Мама, привет. — Он старался говорить бодро, но голос предательски дрожал. — Мам, у меня тут беда, короче.
— Витенька? Что стряслось, сынок? — всполошилась Валентина Петровна.
— Да Марина… — Он запнулся. — Мы разводимся. И она меня из квартиры выставляет. Представляешь? Восемь лет прожили, а квартира, оказывается, её. Дарственная какая-то от тёщи. Мам, это же несправедливо! Я же там ремонт делал, я жил…
Он ждал, что мать сейчас взовьётся, начнёт причитать, ругать невестку — как всегда, стоило ему пожаловаться. Но Валентина Петровна почему-то молчала.
— Мам? Ты слышишь?
— Слышу, — тяжело вздохнула мать. — Витя. А ты Марине-то за что развод устроил?
— Я? — опешил он. — С чего ты взяла, что я?
— Да с того, — устало сказала Валентина Петровна, — что я тебя, дурака, насквозь вижу. Ты мне на прошлой неделе звонил — весёлый какой-то, сам не свой. Завёл кого-то, да?
Виктор молчал.
— Завёл, — сама себе ответила мать. — Эх, сынок. Марина — золото. Она мне на день рождения тонометр подарила, хороший, дорогой, я ж ей пожаловалась, что давление скачет. Родная дочь бы не додумалась, а невестка додумалась. А ты…
— Мам, ну ты чего, ты же должна за меня…
— Я за тебя всю жизнь, — голос у Валентины Петровны сел. — Только в этот раз вступаться совестно. Собирай вещи да езжай ко мне пока, поживёшь. Раскладушку поставлю. А там видно будет. И перед Мариной бы повинился, да поздно, наверное.
Виктор положил трубку с ощущением, что и тут земля ушла из-под ног. Даже мать. Даже родная мать была на её стороне.
Он потёр лицо ладонями. Ладно. Есть же ещё Женька. Женька-то поймёт, Женька-то мужик. Он набрал старого друга.
— О, Витёк! — жизнерадостно заорал в трубку Женька. — Каким ветром? Сто лет не…
— Жень, — перебил Виктор. — Жень, мне бы пожить у тебя пару недель. Меня жена из дома выставляет.
Пауза.
— Ага. — Женька заметно поскучнел. — А чего это она тебя выставляет-то?
— Долго рассказывать. Квартира её по дарственной оказалась. Не делится. Я на мели, Жень. Совсем.
— Слушай, Витёк, — задумчиво протянул Женька. — Это ты, конечно, попал, брат. Но насчёт пожить — извини, у меня Ленка на сносях, мы сами в однушке ютимся, некуда мне тебя… Ты пойми правильно.
— Понимаю, — глухо сказал Виктор.
— А ты в квартиру-то вписался, когда женился? Долю не выбил? — с профессиональным интересом гаражного дельца оживился Женька. — Эх ты. Я ж тебе тогда говорил — оформляй всё на себя. Тачку, дачу, метры. А ты — «любовь, любовь». Вот тебе и любовь. Ладно, держись. Если пивка попить, поплакаться — звони. А жить — ну извини.
Гудки.
Виктор медленно опустил телефон. Мать — на раскладушку. Женька — «звони поплакаться». Алла — «когда с квартирой разберёшься». А Марина просто достала ему чемоданы из кладовки и вышла — ровно, спокойно, без единого крика.
И только тут до него, кажется, начало доходить.
Виктор остался стоять посреди прихожей. Один. В чужой, оказывается, квартире. Без жены, без любовницы, без квартиры, без дачи. С машиной, за которую, выходит, ещё и должен.
Он вернулся в комнату, тяжело сел. Взял записку жены, снова перечитал. И только сейчас, на третьем или четвёртом круге, до него дошло то, что он всё это время пропускал мимо. Марина ведь написала: «Не переживай, никому показывать не буду — мне это неинтересно». Ей неинтересно. Она не собиралась ни мстить, ни устраивать сцен, ни рассказывать всем, какой он подлец. Она просто… вышла. Спокойно, аккуратно, как выходят из комнаты, где больше нечего делать. Собрала документы, достала его чемоданы, оставила записку — и ушла. И вот эта её будничная, ровная интонация была страшнее любого крика.
Он набрал её снова. На удивление, она взяла сразу.
— Марин, — сказал он и сам не узнал свой голос — сиплый, потерянный. — Марин, Алла ушла.
— Я знаю, — просто ответила она.
— Откуда ты… — Он осёкся. — Это ты ей написала? С моего телефона?
Марина помолчала.
— Витя, у тебя пароль — год нашей свадьбы. Задом наперёд. Ты его восемь лет не менял. Я не сдержалась, каюсь. Хотела, чтобы вы… встретились в удобной обстановке. Считай, помогла вам съехаться.
В её голосе не было злобы. Была какая-то спокойная, почти печальная ирония.
— Зачем ты так со мной, — пробормотал Виктор.
— Как — так? — Марина вздохнула. — Витя. Я восемь лет была тебе удобной. Готовила, стирала, молчала, когда ты приходил под утро. Я даже плитку твою кривую не тронула, лишь бы тебя не задеть. Я всё берегла — чеки, квитанции, нас с тобой. А ты меня — нет. Так что я просто перестала беречь то, что и так уже сломано. Вот и всё. Никакой мести. Мне правда не до мести.
— И что теперь? — глупо спросил он.
— Теперь ты соберёшь вещи. — Марина говорила мягко, как разговаривают с человеком, которому сообщают неприятную, но неизбежную новость. — В понедельник я подам заявление. Развод, скорее всего, дадут не сразу, но это уже формальность. Про машину договоримся через юриста, я тебя не съем. Съезжай — и живи как знаешь. Только…
Она замолчала.
— Что — только? — Виктор почему-то затаил дыхание.
— Только знаешь, что самое обидное? — тихо сказала Марина. — Я ведь не из-за квартиры всё это оформляла восемь лет назад. И мама не из-за квартиры. Мы просто хотели, чтобы у меня был свой угол. На всякий случай. А ты этот «всякий случай» сам и устроил. Ну, бывай, Витя. Дверь захлопни, когда пойдёшь.
Гудки.
Виктор долго сидел в темноте — свет он так и не включил. Телевизор наконец сам погас, уйдя в спящий режим, и в комнате стало совсем тихо. Только за стеной всё бубнил чужой быт, лаяла собачонка, тянуло с нижнего этажа жареным луком.
Он поймал себя на том, что смотрит на свадебную фотографию на стене. Марина там была совсем молодая, в простеньком платье — они тогда не стали шиковать, расписались тихо, а деньги отложили. На кого откладывали, интересно. На него, наверное. Он на снимке улыбался во все зубы, обнимал её за плечи по-хозяйски, будто трофей заполучил. А она смотрела не в камеру — на него. Снизу вверх. Так, как теперь на него смотрела Алла. Только Алла смотреть перестала за один вечер, а Марина — за восемь лет.
Виктор встал, подошёл к стене, снял фотографию. Подержал в руках. И вдруг понял, что не знает, куда её девать. Оставить — не его дом. Забрать — зачем? Он положил её на стол, рядом с запиской, лицом вниз.
Потом всё-таки набрал жену — в последний раз. Уже без надежды, просто чтобы услышать.
— Марин, — сказал он тихо. — А если бы я тогда, два года назад, остался? Ну, когда ты у двери стояла. Помнишь?
Марина помолчала на том конце.
— Помню, Витя, — ответила она наконец. — Только это, знаешь… уже не имеет значения. Тогда имело. А сейчас нет.
— То есть шансов совсем ноль? — Он и сам не понял, спрашивает про них двоих или про квартиру.
— Про нас — ноль, — мягко, но без колебаний сказала она. — Про остальное с юристом. Спокойной ночи, Витя. Правда, спокойной. Я тебе зла не желаю. Просто устала желать тебе добра.
И положила трубку — тихо, аккуратно, как делала всё.
Он посмотрел на чемоданы, которые Марина, оказывается, заботливо достала из кладовки и поставила у стены. Два чемодана. Ровно столько, сколько он привёз сюда восемь лет назад, когда переезжал к молодой жене, счастливый и уверенный, что весь мир у него в кармане.
Телефон в его руке вдруг снова засветился. Пришло сообщение. От неизвестного номера. Виктор торопливо открыл — вдруг Марина, вдруг передумала?
Но это была не Марина. Короткий текст:
«Виктор Павлович, здравствуйте. Я представляю интересы Марины Александровны. Прошу связаться со мной в понедельник для обсуждения раздела совместно нажитого имущества и порядка вашего выселения. С уважением, Соловьёв А. Н., юрист».
Виктор смотрел на подпись. Соловьёв А. Н. Тот самый «хороший человек», с которым Марина, оказывается, консультировалась. Тот самый, что подчеркнул ей всё нужное в синей папке.
И только сейчас, в темноте чужой квартиры, он вдруг подумал: а давно ли Марина знает этого Соловьёва А. Н.? С марта, когда узнала про Аллу? Или… раньше?
Он открыл было рот, чтобы позвонить и спросить. Палец завис над зелёной кнопкой. С марта? Или всё-таки раньше — тогда, два года назад, когда она стояла у двери с полотенцем в руках и говорила, что не всегда будет ждать? Может, она уже тогда, спокойно и по-своему, начала собирать эту синюю папку — квитанцию к квитанции, чек к чеку, — как собирала всё в своей жизни. А он-то думал, барахольщица.
Палец так и не опустился. Виктор погасил экран, сунул телефон в карман и посмотрел на два своих чемодана у стены.
За окном всё кряхтела и никак не заводилась чья-то примёрзшая машина.
«Ты без меня даже продукты не купишь!» — бросил муж. Я отдала ему все семейные расходы — через неделю он вернул мне банковскую карту