Коробочку на калитке я заметила раньше всего остального. Серая, металлическая, с четырьмя колёсиками цифр — такие вешают у подъездов, где квартиры сдаются посуточно, чтобы жилец забрал ключ без хозяина. Её прикрутили к папиному столбу двумя блестящими саморезами прямо по старой зелёной краске, и краска вокруг саморезов пошла трещинками.
Я постояла, подёргала коробочку. Держалась крепко.
В тот вторник я впервые с мая оказалась свободна посреди недели. Ночью над районом прошёл ливень, в шесть утра позвонили фермеры: огурцы с поля брать нельзя, машины не выйдут до четверга. Линию я оставила на мойку и санобработку, технолог прекрасно справлялась без меня, а я вдруг села в машине у проходной и поняла, что мне некуда ехать. Цех стоит, склад пустой, двадцать три человека моют ванны и транспортёры. Впервые за лето у меня был целый день.
Максим третий день жил на даче. Взял отгулы, чтобы наконец перекрыть крышу бани. Шестьдесят тысяч на профнастил я перевела ему ещё в июле, а в июне — тридцать восемь на новый насос в колодец. Всё лето он уезжал туда в пятницу вечером и возвращался в воскресенье загорелый, с обгоревшей шеей, пахнущий дымом. Говорил: «Отдыхаю от города». Я ему завидовала. Я за всё лето не видела ни озера, ни своих берёз, только ящики, накладные и график приёмки.
Звонить я не стала. Купила на рынке у поворота мясо в маринаде, его любимые копчёные рёбрышки и дыню. Хотелось увидеть, как он обрадуется.
Калитку я открыла своим ключом — старым, папиным, на шнурке. Замок был прежний.
На лужайке под яблонями стояла чужая серебристая машина. Колёсами прямо на флоксах, которые мама сажала ещё при папе. Я смотрела на эти флоксы, вдавленные в мокрую землю, и не могла сообразить, чья это машина. У Максима синяя, она стояла за баней, я видела её краешек.
А между двумя берёзами, в моём гамаке, лежала женщина. Молодая, лет тридцати пяти, в купальнике и больших солнечных очках. Одна нога свешивалась, и она лениво отталкивалась пальцами от земли, покачиваясь. В руке — телефон.
Этот гамак я купила три года назад в Суздале, толстый, плетёный, с деревянными распорками. Я в нём лежала ровно два раза.
Пакет с мясом я, кажется, так и держала в руке, когда закричала:
— Это же моя дача! И что это за баба лежит в моём гамаке?!
Я сама не узнала свой голос. Я не кричу. На производстве я не кричу даже на водителей, которые путают склады. А тут голос сорвался куда-то вверх, некрасиво, по-базарному.
Женщина села так резко, что гамак крутанулся и чуть её не вывалил. Телефон упал в траву.
Дверь бани распахнулась. На пороге стоял Максим с охапкой берёзовых поленьев. Он посмотрел на меня — и я увидела, как у него с лица уходит цвет. Не бледнеет постепенно, а именно уходит, будто кто-то выдернул пробку. Поленья посыпались ему под ноги, одно стукнуло по ступеньке.
— Простите… — сказала женщина, поднимаясь и придерживая очки. — А вы кто?
— Я? — Мне стало смешно, и от этого ещё страшнее. — Я хозяйка.
Она не ответила мне. Она повернулась к Максиму. И вот этот её взгляд я запомнила лучше всего: так смотрят не на любовника, которого застали, а на администратора, когда в номере не работает кондиционер. Вопросительно и немного требовательно.
— Инна, всё в порядке, — сказал Максим. Голос у него был ровный, а руки нет: он вытирал их о джинсы и вытирал. — Это моя жена. Отдыхайте, пожалуйста. Мы сейчас разберёмся.
— Мам! — От калитки к озеру бежал мальчик лет девяти с ведёрком. — Мам, там в камышах раки, дядя Максим правду говорил!
Максим взял меня под локоть. Я позволила себя увести, потому что при ребёнке продолжать было невозможно.
В доме пахло чужим шампунем.
Я это почувствовала сразу, ещё в сенях: сладкий, кокосовый запах, какого у нас никогда не было. На вешалке висели два полотенца, одинаковые, белые, с пришитыми бирками. На бирках были номера — «3» и «4». В кухне на столе стояла плетёная корзинка, а в ней маленькие флакончики, как в гостинице, штук десять, и кусочки мыла в бумажных обёртках.
Максим закрыл дверь.
— Аня, только не начинай, — сказал он. — Это не то, что ты подумала.
— А что я подумала?
— Это сестра нашего нового мастера. У неё развод, муж квартиру делит, ребёнок астматик, врач сказал — воздух. Я пустил на неделю. Бесплатно. Тебе не сказал, потому что ты бы устроила допрос, а у тебя сезон, тебе не до этого.
Я слушала и смотрела на холодильник. На холодильнике, под моим суздальским магнитом с петушком, висел лист в прозрачном файле. Отпечатанный на принтере, аккуратный, с рамочкой.
Я подошла и прочитала вслух:
— «Правила проживания. Заезд с 14:00, выезд до 12:00. Смена белья и уборка включены. Баня — по предварительной договорённости, 1500 рублей за сеанс, дрова включены. Пароль от вай-фая…» Максим, у нас есть вай-фай?
Он молчал.
— «Будем очень благодарны за ваш отзыв на Авито!» — дочитала я. — Бесплатно, значит. Сестра мастера.
Он сел на табуретку. Потёр лицо ладонями, потом сказал, глядя в пол:
— Ну сдаю. Сдаю, да. Пару раз за лето. Она же пустует, Ань. Ты сюда не ездишь, всё стоит, гниёт. А тут люди, живые деньги. Я на них насос и поставил, между прочим.
— Насос ты поставил на тридцать восемь тысяч, которые я тебе перевела третьего июня.
— Ну… и на эти тоже. Там же ещё трубы, фитинги. Ты не представляешь, сколько всё стоит.
Я действительно не представляла. Я представляла, сколько стоит тонна огурца, аренда холодильной камеры и час простоя линии. А сколько стоят фитинги к колодезному насосу, я не знала и никогда не проверяла. Максим занимался дачей с тех пор, как у меня пошло производство. Мне это казалось честным разделением: у меня цех, у него дача, он там отдыхает и заодно следит.
Я вспомнила счета за электричество. Они приходили мне в приложение, списывались с моей карты автоплатежом. Обычно за дачу летом набегало рублей девятьсот. В июне пришло четыре сто, в июле — пять триста. Я тогда спросила, он ответил: «Насос новый, мощный, качает». Я кивнула и забыла. Насос качает. Бойлер греет воду на чужой душ. Роутер. Чайник. Фен.
— Когда? — спросила я. — С какого времени?
— С июля. Раза три, может, четыре.
— А крыша?
— Какая крыша?
— Крыша бани, Максим. Шестьдесят тысяч. Ты за этим тут три дня сидишь.
— Материал заказал, — быстро сказал он. — Привезут в сентябре, у них очередь. Бригада тоже занята, сезон у всех.
Я вышла на крыльцо и посмотрела на баню. Крыша была прежняя: старый шифер, с зелёным мхом у конька, в одном месте подклеенный рубероидом. Этот рубероид клал ещё папа.
Инна сидела на скамейке у бочки с водой, одетая, и смотрела на меня издали. Мальчик возился у забора с ведёрком.
Я вернулась в дом. Максим так и сидел на табуретке.
— Значит, так, — сказала я. — Она заплатила?
— Заплатила.
— До какого числа?
— До четверга.
— Тогда она живёт до четверга. С ребёнком я её выгонять не буду. А ты сейчас собираешься и едешь домой.
— Ань, я ей баню обещал на вечер. Дрова уже…
— Дрова ты наколол. Затопить она сможет сама, или покажешь ей, как. У тебя десять минут. И объявление ты снимаешь сегодня же. Это последние.
Он поднял голову, и в лице у него было облегчение. Настоящее, почти детское облегчение. Тогда я его неправильно поняла. Мне показалось, он рад, что всё кончилось.
— Сниму, — сказал он. — Конечно, сниму. Ань… Прости. Я хотел как лучше.
Пока он объяснял Инне, как заслонку открывать, я вынесла из машины мясо и дыню и положила обратно, в багажник. Потом зачем-то обошла дом. На веранде, у стены, стояли шесть больших синих мешков, плотно завязанных. На каждом висела бирка: «Прачечная “Чистый лист”», номер заказа и дата. Двенадцатое июля. Двадцать шестое июля. Девятое августа. Шестнадцатое. Двадцать третье. Сегодняшнее число, вторник.
Шесть мешков постельного белья на «три-четыре раза». Я работаю с объёмами двенадцать лет. Я смотрела на эти мешки так, как смотрю на поддоны на складе, и считала не хотя, а по привычке. Бельё меняют после каждого заезда. Мешок — это не один заезд, а неделя.
Я достала телефон и сфотографировала лист на холодильнике. Не знаю зачем. Просто рука сама сделала то, что делает, когда я вижу документ, который может пригодиться.
Когда я уже открывала машину, ко мне подошла Инна.
— Извините, — сказала она. — Если нужно, мы уедем прямо сейчас. Я правда не знала, что здесь есть хозяйка. Максим сказал, что это его дача, от отца осталась.
Я сначала не поняла. Потом поняла.
От отца. Папа строил этот дом девять лет, своими руками, каждое лето, по бревну. Вот эту веранду он пристроил, когда мне было четырнадцать. Максим за двадцать один год нашего брака сюда ездил в основном есть шашлык.
— Живите, — сказала я. — Вы же заплатили.
— За пять ночей. Двадцать семь пятьсот, — зачем-то уточнила она, как будто оправдываясь.
— Живите до четверга. И… извините меня. Ну, за гамак. За то, что я крикнула.
Она неловко улыбнулась.
— Я бы тоже крикнула.
Мы ехали в город двумя машинами, он впереди, я за ним. Я смотрела на его синий бампер и думала, что всё лето он ехал этой же дорогой, так же аккуратно включая поворотники, и дома рассказывал, как рыбачил на рассвете.
Дома он приготовил ужин. Сам, без просьбы, чего не случалось, наверное, с зимы. Пожарил картошку с луком, открыл банку наших огурцов с моего производства. Говорил немного, осторожно, как говорят в больничной палате.
— Снял объявление, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — В машине ещё, на заправке.
— Хорошо.
Я легла, но не спала. В час ночи встала, вышла на кухню, налила себе воды и открыла на телефоне ту фотографию с холодильника. «Будем очень благодарны за ваш отзыв на Авито!» Если он снял объявление на заправке, я ничего не найду. Мне хотелось ничего не найти. Я набрала: «дача с баней гамак озеро посуточно» и название нашего СНТ.
Объявление было первым.
«Уютная дача с русской баней и гамаком у озера. 70 км от города. Тишина, берёзы, раки». Пять тысяч пятьсот в сутки, баня отдельно. Размещено третьего июня. Сорок один отзыв.
Я пролистала фотографии. Моя спальня, застеленная белым, с двумя свёрнутыми полотенцами на подушках, как в отеле. Мамино лоскутное одеяло сложено в ногах. Веранда. Баня изнутри. Гамак между берёзами — снятый снизу, чтобы было видно небо сквозь листья. Красиво снято. Лучше, чем я бы сама сняла.
Отзывы я читала все, по порядку, с июня. «Хозяин Максим — просто золото, встретил, растопил баню, показал места». «Были с детьми, в восторге, обязательно вернёмся». «Баня старенькая, но жаркая, хозяин сказал, крышу будет менять». Этот был от девятнадцатого августа. «Спасибо Максиму за гостеприимство, его отцу — за дом с душой».
Его отцу.
Под объявлением был календарь занятости. Июнь — почти сплошь занятые клетки, свободны только несколько будних дней. Июль — всё. Август — всё, кроме трёх дней. Сентябрь — забронированы три выходных подряд. Объявление было активно, последнее обновление — вчера.
Я взяла ручку, которая всегда лежит на подоконнике для списков покупок, и на обороте чека посчитала. Так, как считаю сезон по поставщикам. Не точно, прикидкой. Около шестидесяти ночей. Если по пять пятьсот — больше трёхсот тысяч. Плюс баня. Плюс мои тридцать восемь на насос, которые, может, и правда ушли на насос. Плюс мои шестьдесят на крышу, которой нет. Плюс моё электричество.
И тут, как ни странно, я перестала думать о деньгах. Я вспомнила, как в июле сидела в цехе до одиннадцати вечера, потому что встала шоковая заморозка и мы спасали две тонны смородины, а он прислал мне фотографию заката над озером и написал: «Жаль, что тебя нет». Я тогда чуть не расплакалась от вины, что вечно меня нет.
Он в это время ждал гостей с поздним заездом.
Утром в шесть я уехала на завод: фермеры, как ни странно, всё-таки вывезли огурцы, дорогу подсушило, и к семи у ворот стояли три машины. Весь день я принимала, взвешивала, ругалась с одним поставщиком из-за калибра и ни разу не открыла Авито. Я знала, что там увижу, и не хотела видеть это при людях.
Вечером, дома, открыла. Объявление висело. Обновлено сегодня в 14:20.
Максим смотрел футбол.
— Ты снял объявление? — спросила я из кухни.
— Снял, сказал же вчера. — Он даже не обернулся. — Ань, ну я же пообещал.
Я могла бы в ту же минуту выйти к нему с телефоном. Показать календарь, сорок один отзыв, «его отцу». Я представила, что будет дальше, и представила очень точно, потому что знаю его двадцать один год. Он скажет: «Ну висит, да, не успел, забыл, сейчас сниму». И снимет при мне. И это будет правда ровно на тот вечер. Экран доказывал бы только прошлое — а прошлое я и так уже знала. Мне нужно было понять другое: значит ли хоть что-нибудь его вчерашнее «последние».
На производстве у меня есть привычка, которой я научилась в первый же год, когда один поставщик полгода клялся, что больше не подмешивает перерост в первый сорт. Я не ругалась с ним. Я сделала контрольную закупку через другого человека.
В ящике стола у меня лежала запасная сим-карта от завода — летом мы берём сезонного диспетчера, и номер оформлен на предприятие. Я вставила её в старый телефон, зарегистрировалась на Авито, в поле «имя» набрала первое, что пришло в голову, — «Мария». В 22:08 написала в объявление:
«Добрый вечер! Свободна ли дача на эти выходные, суббота-воскресенье? Нас двое, взрослые».
Я положила телефон экраном вниз на стол и пошла ставить чайник.
В 22:11 в комнате у Максима коротко тренькнуло. Короткая трель, три ноты. Я слышала этот звук всё лето — вечерами, за ужином, в машине, среди ночи. Я думала, это рабочий чат. Однажды спросила, он сказал: «Опять диспетчер со своими заявками».
В 22:13 пришёл ответ:
«Добрый вечер! Выходные свободны 🙂 Предоплата не нужна, оплата наличными при заезде. Баню растопим к вашему приезду, дрова берёзовые. Заезд с 14:00».
Я написала: «Бронируем. Суббота, заезд в два».
«Отлично! Ждём вас. Точный адрес пришлю в пятницу. Хороших выходных!»
Он вошёл на кухню минут через пять, налил себе воды из фильтра. Постоял рядом.
— Не ложишься?
— Сейчас.
Он поцеловал меня в макушку и пошёл спать.
Я просидела на кухне ещё час. Не плакала. Было ощущение, как на проверке, когда инспектор находит у тебя в журнале не ту дату: не больно, а холодно и очень ясно. Раньше я могла спорить сама с собой: вдруг забыл, вдруг не успел, вдруг он правда хотел как лучше. Теперь спорить было не с чем. Он пообещал мне вчера вечером — и сегодня вечером продал следующие выходные на моей даче чужой женщине, сидя в соседней комнате.
И тогда я поняла, что разговоров больше не будет. Разговор у нас уже был, во вторник, на кухне, под суздальским петушком. Этот разговор он использовал, чтобы выиграть время.
В четверг, в обед, я съездила в строительный магазин и купила личинку для замка. Сфотографировала на телефон нашу старую — у меня на заводе снимок каждого замка хранится в папке у завхоза, я знаю, как это делается, и знаю, что в двери такого типа личинка меняется одним винтом на торце. Купила ещё отвёртку с битами, хорошую, с магнитным наконечником.
Потом позвонила председателю нашего СНТ. Шлагбаум у нас открывается звонком с телефона, номера вносит председатель по списку, который подаёт хозяин участка. Максимов номер вписала туда я сама, лет шесть назад.
— Мне нужно убрать из списка один номер, — сказала я. — С субботы, с вечера.
Председатель помолчал в трубке.
— Анна Петровна, это ведь муж ваш?
— Муж.
— Ну… Участок ваш, хозяйка вы. Скажете — уберу. Только вы уж сами ему объясните, а то он мне звонить начнёт.
— Объясню.
В пятницу в 18:40 «Марии» пришло сообщение: «Добрый вечер! Адрес: СНТ “Рассвет”, 4-я линия, участок 37. Позвоните, пожалуйста, минут за 30, я вас встречу у ворот. Хорошей дороги!»
Участок тридцать семь. Мой адрес. Я его пишу в каждой анкете с восемнадцати лет.
Вечером Максим сказал:
— Я завтра с утра на рыбалку, на Озерки, с ночёвкой. С мужиками договорились.
— Езжай, — сказала я.
Он уехал в семь утра. Я слышала, как хлопнула дверь, и слышала, как он насвистывал на лестнице.
В субботу я выехала в одиннадцать. На заднем сиденье лежали отвёртка, личинка в коробке, моток скотча и пустая картонная коробка из-под банок. Дорога была сухая, светлая, по обочинам уже начинала желтеть берёза. Я ехала медленно и ни о чём не думала. Это было самое странное: я совсем ни о чём не думала, будто у меня внутри тоже устроили санобработку.
В 13:30, за поворотом на Кривцово, я остановилась у обочины, вынула старый телефон и набрала номер из переписки. Мужа своего номер. С заводской симки.
— Алло! — Голос у него был бодрый, гостеприимный. Таким голосом он никогда не разговаривал со мной по телефону. — Мария? Подъезжаете?
— Подъезжаем, — сказала я, чуть ниже, чем обычно.
— Жду! Шлагбаум открою, ворота тоже, заезжайте прямо на участок.
Я положила трубку.
Шлагбаум поднялся передо мной сам, я даже не успела позвонить со своего. Ворота участка были распахнуты. Максим стоял у калитки в чистой голубой рубашке, которую я ему подарила на прошлый день рождения, с ключами в руке. На ключах болтался брелок-бочонок. Он улыбался.
Я вышла из машины.
Он узнал меня не сразу — видимо, ждал совсем другое лицо, и секунду оно у него ещё продолжало улыбаться по инерции. Потом улыбка осталась, а всё остальное лицо ушло. Второй раз за неделю я видела, как мой муж белеет.
— Я позвонила, Максим, — сказала я. — Как положено. За полчаса.
Он опустил руку с ключами.
— Аня.
— Мария, — поправила я. — Двое, взрослые. Баня к приезду. Оплата наличными.
Из трубы бани шёл дым. Настоящий, белый, берёзовый. Он её затопил для «Марии».
— Ань, послушай. — Он шагнул ко мне. — Это последние выходные, правда. Я подумал: ну раз люди уже спросили, чего отказывать, это же деньги, это для нас…
— Для нас, — повторила я.
— Ну да! Я же не пропиваю, не на баб трачу! Я откладываю!
— Где мои шестьдесят тысяч на крышу?
Он посмотрел на баню. На старый шифер с мхом.
— Материал заказан.
— Покажи заказ. Номер, магазин, чек, переписку. Что угодно.
Он молчал. Потом лицо у него вдруг стало злым, и это было даже легче, чем его ласковый голос в трубке.
— А ты хоть раз сюда приехала за это лето? Хоть раз? Я косил. Я насос ставил, по колено в колодце стоял. Я сорняки твои эти дёргал. Я тут всё держу! Если бы не я, эта твоя дача давно бы сгнила вместе с твоими берёзами!
— Это папина дача.
— Вот! Папина! Твоя! — Он почти закричал. — У тебя всё твоё, Аня! Завод твой, машина твоя, квартира на тебя, дача твоя, карта у меня — твоя, дополнительная! Я двадцать лет живу у тебя на иждивении, как… как приказчик. Мне на стрижку у тебя попросить надо! Ты знаешь, как это? Ты знаешь, как это, когда у мужика нет ничего своего?
Я стояла и слушала. И, наверное, первый раз за много лет я слушала его не как человека, который мешает мне работать своими жалобами, а как человека, у которого что-то болит. Я правда об этом не думала. Он получал свою зарплату, я — свою, из моих мы платили за квартиру, за машины, за отпуск. Мне казалось, что это удобно. Мне казалось, я его избавляю от хлопот.
— Ты мог сказать, — сказала я.
— Сказать? Чтобы ты взяла ручку и посчитала мне, почему это невыгодно?
Может быть. Может быть, так бы я и сделала. Я не знаю.
— Возможно, — сказала я. — Но ты не сказал. Ты сдал папин дом чужим людям и рассказал им, что это твоего отца. Ты взял с меня шестьдесят тысяч на крышу, которую не собирался крыть. Ты обещал мне во вторник, что это последние, а в среду продал мне же эти выходные. Мне, Максим. Ты мне продал мою дачу на выходные.
Он отвернулся.
— Там ещё брони, — сказал он глухо. — Сентябрь. Три выходных, четыре семьи. Люди перевели предоплату, я с сентября беру предоплату. С детьми, Ань. Они отпуска под это брали. Дай доработать до конца сентября, я всё закрою, сам. Ну что тебе, жалко? Всё равно ведь стоит пустая.
Вот тогда я и перестала сомневаться совсем. Потому что это было то же самое, что во вторник. Тот же ход. Сначала «последние», потом «ну раз люди спросили», теперь — «ну дай доработать». Каждый раз не просьба, а уже сделанное дело, в которое он меня ставил, как в угол.
— Это твои гости, — сказала я. — Они платили тебе, не мне. Напиши им сам и сам верни деньги.
— С чего я верну? Там сорок тысяч!
— Оттуда же, где лежат триста.
Я прошла мимо него к калитке. Коробочку с ключами он повесил на столб так, чтобы открывалась к дорожке. Я достала из машины отвёртку, открутила саморезы — они шли туго, в сыром дереве, — и сняла её. Внутри, на крючке, висел запасной ключ от дома с биркой «Дом».
— Ты что делаешь? — спросил он у меня за спиной.
Я не ответила. Я пошла к дому.
Дверь была открыта, в сенях пахло тем же кокосовым шампунем. Кровать в спальне застелена белым, на подушках — два свёрнутых полотенца с номерами. Для «Марии».
Личинку я поменяла за семь минут. Один винт на торце двери, повернуть ключ на пол-оборота, вытянуть старую. Вставить новую, закрутить. Когда-то на заводе у нас запил слесарь, а замок в раздевалке заклинило перед сменой, и с тех пор я не вызываю людей ради одного винта. Максим стоял на крыльце и смотрел, как я работаю. Он не пытался меня остановить. Руки у него висели, и в одной до сих пор были ключи с бочонком — теперь от ничего.
— Аня, это же и мой дом тоже, — сказал он, когда я закрутила винт. — Мы женаты.
— Дачу мне папа подарил за три года до нашей свадьбы. Ты это знаешь не хуже меня.
— Я тут двадцать лет…
— Двадцать лет ты тут жарил шашлык. А последние три месяца — работал. На моём.
Я вынесла из дома его вещи: сумку с одеждой, зарядки, бритву, удочки из сарая. Удочки не влезли в сумку, я поставила их у крыльца. Лист с правилами сняла с холодильника вместе с файлом и положила сверху на сумку. Суздальского петушка вернула на место. Шесть синих мешков из прачечной — это было не моё, договор с прачечной заключал он — я вынесла на крыльцо и поставила рядом с удочками. Корзинку с флакончиками высыпала в картонную коробку.
— Бельё тоже их, — сказал он вдруг. — Прачечной. Которое на кровати. Они его забирают.
— Тогда сними.
Он постоял и пошёл снимать. Я слышала, как он в спальне стягивает наволочки, и почему-то это было тяжелее всего, что он сказал до этого. Он делал это привычно, быстро, углы к углам. Он действительно всё лето здесь работал.
Он загрузил машину. Сел за руль, потом открыл окно.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Мне писать людям, что всё отменяется. Они мне отзывов понапишут. Я там полгода рейтинг набирал.
— Понимаю, — сказала я.
— И куда мне теперь ехать?
— Домой, — сказала я. — Или куда хочешь. Только не сюда.
Он уехал. Я заперла ворота изнутри и позвонила председателю.
— Убирайте номер, — сказала я. — Прямо сейчас можно.
Потом села в своём телефоне, открыла приложение банка и закрыла дополнительную карту, привязанную к моему счёту. Ту, на которую он заправлялся, покупал продукты и которую держал в бумажнике двенадцать лет. Это заняло полминуты. Двенадцать лет — и полминуты.
Баня топилась. Я зашла, открыла дверцу печки: прогорело, угли красные, жар такой, что брови трещат. Для «Марии». Я прикрыла заслонку наполовину, как учил папа, чтобы угар не пошёл, разделась и просидела в парилке, пока не стало темно в глазах. Потом вышла, села на ступеньку и сидела, пока с меня не перестало течь.
Дома он был, когда я вернулась в воскресенье. Сидел в комнате, собирал вторую сумку.
— Поживу пока у матери, — сказал он, не поднимая головы. — Карту ты закрыла, я на заправке узнал. Могла бы сказать.
— Могла бы, — согласилась я. — Свою зарплатную ты знаешь где.
Он кивнул. Застегнул сумку и ушёл.
Всю неделю я не заходила на Авито, а в пятницу не выдержала. Объявление ещё висело, но календарь был пустой — все сентябрьские выходные снова свободны. Под ним появились три новых отзыва, без звёздочек, без фотографий. «Отменили бронь за четыре дня до заезда, деньги вернули, но отпуск сорван». «Хозяин вернул предоплату, извинился, но осадок». «Написал, что “семейные обстоятельства”. Мы ради этого отпуск переносили». Через день объявление исчезло: «Снято с публикации».
Я прочитала «деньги вернули» два раза. Значит, вернул. Сам. Своими.
В среду вечером мне пришло уведомление из банка: входящий перевод, шестьдесят тысяч рублей, от Максима Георгиевича Г. Без комментария. Ни «прости», ни «крыша», ни точки.
Я смотрела на эти цифры долго. Материал так и не был заказан. Он даже не стал делать вид.
А про насос я потом узнала сама, когда в конце сентября приехала закрывать сезон. Спустилась в колодец по лесенке, посветила фонариком. Насос стоял новый, хороший, с поплавком. Коробку он сохранил в сарае, на ней была наклеена цена — тридцать четыре девятьсот. Эти деньги он, выходит, на насос и потратил. Почти все. Я долго стояла над этой коробкой и не знала, что мне с этим знанием делать. Проще было бы, если бы он врал целиком.
В середине октября он написал мне сообщение, первое за месяц:
«Мне нужны зимние колёса из сарая и ящик с блёснами. Когда можно забрать?»
«В субботу, с десяти до двух, я буду на даче», — ответила я.
В субботу в половине двенадцатого он позвонил:
— Шлагбаум не открывается.
— Сейчас.
Я открыла со своего телефона и пошла к воротам. Он заехал, вышел, кивнул мне, как соседке. Похудел немного, небритый. Колёса стояли в сарае в чехлах, я их заранее выкатила к двери. Он грузил молча, по одному, в багажник. Ящик с блёснами поставил на заднее сиденье.
Потом постоял у машины и посмотрел на берёзы. Листья с них уже почти облетели, и гамак висел голый, тёмный от дождей, чуть провисший.
— Снимать будешь? — спросил он.
— Сниму.
— Распорки только внутрь занеси, а то треснут, если в сарае. Там сыро.
— Знаю.
Он кивнул ещё раз и уехал. Шлагбаум за ним опустился сам.
Я подошла к гамаку. Верёвки были холодные и влажные. Я легла в него прямо в куртке, осторожно, как в чужой, и он качнулся, и надо мной поплыли голые ветки и белое небо, и откуда-то с озера пахло сырым камышом. Третий раз за три года. Я лежала минут десять, пока не замёрзли руки.
Потом встала, развязала узлы на берёзах, скатала гамак вместе с распорками и занесла в дом.
— А какой ты мужик, если при любых сложностях бежишь жаловаться и просить совета у своей мамочки? Ты своей головой думать вообще умеешь