Надя позвонила в начале одиннадцатого, когда я развязывала четвёртый мешок.
Мешки мне привозили со склада по вторникам, по двадцать пять килограммов каждый, и разбирала я их одна, после закрытия, при одной лампе над столом. Из мешка всё вываливается разом: детские комбинезоны, мужские рубашки с застиранными воротниками, а то вдруг шерстяное пальто с неоторванной биркой в кармане. За двенадцать лет в магазине я научилась с одного взгляда понимать, сколько вещь прожила и сколько ещё протянет. С людьми у меня так не получалось.
– Лер, не спишь? – спросила Надя. – Я по делу. Мы с Юрой подумали… Будешь у Славика крёстной?
Я положила на стол свитер, который держала, и зачем-то разгладила его ладонью.
Надя была младшей сестрой моего мужа. Когда мы с Андреем поженились, ей было девятнадцать, и за все эти годы она ни разу не позвонила мне сама. На семейных обедах она обращалась ко мне через брата: «Андрюш, а Лера будет салат?» Вслух я не обижалась. Когда-то решила, что у людей бывает разная температура и у Нади она просто ниже.
– Буду, – сказала я. – Конечно буду. Надь, спасибо.
– Да ладно тебе, – она засмеялась, и смех был тёплый, незнакомый. – Ты ж своя.
Положив трубку, я ещё долго стояла у стола. За окном под фонарём стояли обе мои машины: старый серебристый «Солярис» и «Ларгус», купленный месяц назад. «Ларгус» я взяла под магазин. В багажник «Соляриса» мешки влезали по три, в «Ларгус» – по двенадцать, и я перестала мотаться на склад через день. На него ушли все отложенные деньги и кредит на четыреста семьдесят тысяч. «Солярис» я выставила на продажу накануне вечером: вырученного хватило бы, чтобы к осени закрыть почти весь кредит.
Своих детей у нас с Андреем не было. Мы перестали говорить об этом вслух три года назад, когда закончилась последняя попытка и деньги, отложенные на неё. Я не знала, понимает ли Надя, что значит для меня этот звонок. Тогда мне казалось, что понимает.
Почти через две недели, в воскресенье, Андрей мыл после завтрака сковородку и вдруг сказал, не оборачиваясь:
– Лер, слушай. А может, «Солярис» Надьке отдадим?
Я подняла голову от телефона. Мне как раз звонил второй за утро покупатель, торговался, и я его сбросила.
– В смысле – отдадим?
– Ну, подарим. На крестины. – Он выключил воду. – Она с малым на двух автобусах в поликлинику ездит. Юрка в шесть утра на своей уезжает, в восемь вечера возвращается. А тебе за него сколько дадут? Пятьсот?
– Пятьсот девяносто. Пятьсот шестьдесят уже предлагали.
– Ну вот.
– Андрей, у меня кредит. Если я её не продам, буду гасить его из выручки ещё год. А какая у меня выручка, ты знаешь. В январе я работала в минус.
Он вытер руки и сел напротив.
– Знаю. Я ж не заставляю. Просто подумал… ты теперь крёстная. Надьке приятно будет. И маме. – Он помолчал. – Она про тебя, кстати, в последнее время хорошо говорит. Надька.
Сказал он это просто, без нажима, и, наверное, поэтому подействовало. Я вспомнила смех в трубке, «ты ж своя». Подумала, что год – не вечность. Что в январе я работала в минус, но ведь выжила. Что машину можно продать чужому человеку, который будет торговаться за каждую царапину, а можно отдать в семью, где у меня теперь есть место.
– Ладно, – сказала я. – Только оформим нормально, через договор. И пусть сама переоформит на себя и сделает свою страховку.
– Конечно, – обрадовался Андрей. – Конечно, оформим.
Вечером я сняла объявление. Сайт спросил, почему, и предложил варианты. Я нажала «Передумал продавать» и почему-то поморщилась от мужского рода.
В начале июня Надя написала, что крестины назначили на последнюю субботу месяца, в церкви у них на районе, а потом посидим в кафе. И следом: «Лер, а можно я машину пораньше заберу? Привыкнуть хочу, три года не водила. А основной ключ на крестинах вручишь, при всех, красиво будет».
Мне понравилось это «красиво будет». Я и сама уже придумала: купила в ювелирном тёмно-синюю бархатную коробочку под часы и собиралась положить туда ключ на ленточке. Глупость, конечно. Но мне хотелось хоть раз войти в эту семью с чем-то, что все заметят.
Запасной ключ я отдала ей на следующий день у магазина. Надя приехала на такси, со Славиком в автокресле – кресло она купила заранее, и я ещё подумала: какая хозяйственная. Страховка у меня была без ограничений, с тех времён, когда на «Солярисе» ездили мы с Андреем оба, так что никого вписывать не пришлось. СТС я оставила в бардачке, ПТС – дома, до оформления.
Надя обошла машину и потрогала царапину на заднем бампере.
– Это что?
– Три года назад во дворе въехали. Я тебе рассказывала.
– А, ну ладно. – Она села за руль, поправила зеркало, потом выглянула в окно. – Лер, а посидишь с ним часик? Мне до МФЦ, а с ним в очереди сама понимаешь.
Славик спал, прижав кулаки к щекам. Я сказала: посижу.
Час превратился в два с половиной. Через сорок минут Славик проснулся, и я качала его между вешалками, а пожилая покупательница с пакетом ждала у кассы и смотрела на меня с сочувствием, которого я не просила. Две студентки, которые по четвергам всегда перебирали у меня джинсы, постояли в дверях и ушли. Надя вернулась с пакетом из «Магнита» и кофе в стаканчике.
– Ой, очередь была дикая, – сказала она.
Через неделю она привезла его снова, и снова «на часик». В тот день я ждала машину со склада.
– Надь, не могу. Правда. Сейчас разгрузка, грузчик, мешки, пыль столбом. Это не место для него.
Надя посмотрела на меня так, будто я при ней уронила чужую вещь.
– Ну ты ж крёстная, – сказала она и, не дожидаясь ответа, пристегнула переноску обратно. – Ладно. Сама как-нибудь.
Она уехала на моей машине, а я ещё минуту стояла на крыльце. Было неловко, как бывает, когда отказываешь в мелочи человеку, которому вот-вот сделаешь большой подарок. Я решила, что Надя просто устала: четыре месяца без сна. Я всегда сначала ищу у поступка самое безобидное объяснение. Обычно оно и оказывается верным.
В церкви всё было хорошо. Я держала Славика, он не плакал, только смотрел на свечи и пускал пузыри. Крестик я купила сама – маленький, золотой, на шёлковом шнурке, – и крыжму с вышивкой. Батюшка спросил моё имя, я сказала «Валерия» и вдруг услышала, что голос у меня дрожит.
В кафе собралось человек двадцать: Андрей, его мама, Юрины родители, Надины подруги с мужьями, кто-то с Юриной работы. Любовь Ивановна, моя свекровь, посадила меня рядом с Надей: «Крёстная – к маме поближе». «Солярис» стоял на парковке у входа – Надя приехала на нём со Славиком, а мы с Андреем на его машине. Первый тост подняли за Славика. Я пригубила полбокала шампанского, а после второго, за родителей, достала коробочку и положила её перед Надей, у тарелки.
– Это от меня, – сказала я.
– Ой, погоди, – кивнула Надя, не взглянув, и постучала вилкой по бокалу. – Так, все, минутку!
Она была румяная, в новом голубом платье. Славик спал в коляске за её стулом.
– У нас тут планы на осень. В сентябре я выхожу на работу, Славика отдаём в ясли. Ясли до пяти, а у меня смена до семи. Юра, сами знаете, до восьми. Так что, – она повернулась ко мне и улыбнулась, – Лера у нас будет забирать Славика из яслей и сидеть с ним до вечера. Она ж крёстная. И время у неё есть.
Стол одобрительно загудел. Юрина мать сказала: «Вот это правильно, вот это по-родственному». Кто-то захлопал.
Я не сразу поняла, что это обо мне. Показалось, будто я пропустила какой-то разговор, в котором уже согласилась. Потом поняла: такого разговора не было.
– Надь, – сказала я тихо, чтобы не на весь стол. – Мы же это не обсуждали.
– Вот и обсуждаем.
– Я не смогу. Магазин до восьми, я там одна. Вечер – половина выручки: днём никто не ходит, люди идут после работы.
– Ну закроешься пораньше, – легко сказала Надя. – Ты ж сама себе начальник.
– Если я буду закрываться в пять, мне нечем будет платить аренду.
Любовь Ивановна накрыла мою руку ладонью.
– Лерочка, ну что ты, в самом деле. Тебе же проще, чем всем. Ты ведь… – она замялась, – ты ведь свободная.
Я посмотрела на Андрея. Он сидел через двоих от меня и крутил в пальцах салфетку.
– Надь, ну правда, – сказал он. – Давайте потом.
– А чего потом? – Надя больше не улыбалась. – Чего потом-то? Я её один раз в жизни прошу. Не денег, не чего-то там. С ребёнком посидеть. С крестником, между прочим.
– Я помогу, – сказала я. – Чем смогу. В выходные, если заранее. Но каждый день до семи – нет. Не могу.
Стало тихо. Надя смотрела на меня, и я видела, как у неё краснеет шея над голубым воротником.
– Не можешь, – повторила она. – Ну конечно. Тебе ж не понять. Ты пустоцветка! Своих не родила, так хоть бы с чужим посидела, раз уж жизнь пустая. А то ни себе ни людям.
Юрина мать ахнула. Кто-то уронил вилку. Любовь Ивановна сказала «Надя!» – негромко, так одёргивают ребёнка, ляпнувшего за столом лишнее.
В первую секунду я ничего не почувствовала. Только очень ясно увидела стол: салфетку в пальцах Андрея, капельку соуса на голубом платье, Славика, который спал в коляске, прижав кулаки к щекам, точь-в-точь как тогда в машине.
Я протянула руку и взяла коробочку от Надиной тарелки. Надя проводила её глазами. Она знала, что внутри: сама просила, чтобы при всех. Я убрала коробочку в сумку, застегнула молнию, встала и задвинула стул.
– Лер, – Андрей привстал. – Лер, подожди.
Я не ответила. Крестик остался на Славике.
На парковке стоял «Солярис». Ключ лежал у меня в сумке, но я выпила за Славика полбокала шампанского и поэтому прошла мимо собственной машины пешком до остановки, а там вызвала такси.
Андрей приехал в двенадцатом часу. Я сидела на кухне без света. Он включил свет, поморщился и выключил обратно.
– Ты как?
– Нормально.
– Надька, конечно, перегнула. Я ей сказал.
– Что сказал?
– Что так нельзя. – Он сел. – Лер, но и ты… При всех коробку забрать. Люди видели. Юркины родители, подруги её. Мама потом полвечера с давлением сидела.
– А то, что она сказала, люди не видели?
– Видели. Поэтому и говорю: обе хороши. – Он потёр лицо. – Давай так. Неделю пусть остынет. Потом она извинится, ты отдашь ключ, и забыли. Ребёнок-то при чём.
– Машина где?
– Она её домой отогнала. Запасным.
– Я знаю, что запасным.
Ещё до его приезда звонила Любовь Ивановна. Сказала, что Надя проплакала весь вечер, что гости разошлись раньше времени и что у ребёнка подарок отбирать – последнее дело.
– Я у ребёнка ничего не отбирала, – ответила я. – Крестик на нём.
– Ну машина-то ему, – сказала свекровь. – Ему же, не Наде. Его в ней возить.
И это было хуже всего: в чём-то она была права. Славик правда ездил бы в этой машине на прививки, а не мёрз на остановках. Я лежала потом рядом с уснувшим Андреем и думала, что могу и подождать. Пусть Надя извинится, пусть хоть буркнет. Ребёнок действительно ни при чём. А слово – что слово. Его сказала уставшая, издёрганная женщина с четырёхмесячным младенцем.
Около трёх я встала, ушла на кухню и открыла на телефоне сайт объявлений. Подумала: если всё-таки продавать, надо хотя бы посмотреть, что сейчас просят за такие машины. Старое объявление лежало в архиве. «Размещено 13 апреля, 19:40. Снято с публикации 26 апреля».
Тринадцатое было понедельником. Мешки приходят по вторникам. Надя позвонила мне в первый раз в жизни на следующий вечер после того, как я выставила машину.
Я долго смотрела на эту дату. Это ещё ничего не доказывало: совпадения случаются, а люди решают крестить детей в разное время. Но у меня внутри что-то сдвинулось, как бывает, когда находишь в мешке вещь, которой там быть не должно: летнее платье в мешке зимней одежды. Само по себе ничего страшного, просто кто-то сортировал не так, как тебе сказали.
До утра я не стала его будить. Андрей вышел на кухню в восьмом часу, налил себе воды, и я спросила:
– Надя знала, что я продаю «Солярис», когда звала меня в крёстные?
– Не помню. А что?
– Вспомни.
Он пожал плечами.
– Ну… Она вроде видела объявление. Написала, правда ли. Я сказал – правда, ты «Ларгус» взяла.
– Когда написала?
– Да откуда я помню, Лер. Весной.
– Покажи.
Он посмотрел на меня с недоумением, но телефон разблокировал, полистал и протянул – не как улику, а как доказательство, что смотреть там не на что.
– На. Ничего там такого нет.
Переписка называлась «Надюха». Тринадцатое апреля, 22:58.
«Это Лерка солярис продаёт? На авито увидела».
«Ага. Ларгус под мешки взяла».
«Слушай, а может нам? Юрка на свою ещё сто лет не накопит. Я её в крёстные позову, она растает)) ей всё равно своих не крестить».
«Не знаю, Надь. У неё кредит».
«Ну ты поговори».
Двадцать первое апреля: «Ну ты поговорил??» – «В воскресенье поговорю».
Я положила телефон на стол экраном вниз.
– Ну и что? – сказал Андрей. Он и правда не понимал. – Она по-дурацки пишет, она всегда так пишет. Ты же обрадовалась.
– Обрадовалась, – сказала я.
– Ну вот.
– Ты мне сказал, что она про меня хорошо говорит.
Он помолчал.
– Говорила. Что ты добрая.
Вчерашнее слово было, оказывается, не срывом. Его не выдавили из Нади усталость и бессонные ночи. Оно стояло в этой переписке с апреля, просто тогда его называли по-другому: «ей всё равно своих не крестить». На нём всё и держалось – и звонок, и «ты ж своя», и запасной ключ, и ясли до семи. Я была удобна, потому что у меня не было своих. Мне по-родственному объяснили, на что я гожусь.
Я сходила в комнату, достала из папки ПТС и положила в сумку, рядом с синей коробочкой.
– Ты куда? – спросил Андрей.
– За машиной.
– Лер. Лер, не надо так. Давай я с ней поговорю.
– Ты уже поговорил, – сказала я. – В воскресенье.
Надя с Юрой жили в новостройках на Северном, минут двадцать пять на такси. В воскресенье в девять утра двор был пустой, только на детской площадке женщина в халате выгуливала таксу. «Солярис» стоял у третьего подъезда, неровно, правым колесом на бордюре. Три года не водила, вспомнила я.
Внутри пахло детской присыпкой. На заднем сиденье лежали начатая пачка подгузников, погремушка-гантелька и Надины солнечные очки. Я собрала всё в пакет, который нашла в двери. СТС был в бардачке, где я его оставила.
Из подъезда вышел Юра с мусорным мешком, увидел меня и остановился.
– Лер? Ты чего?
– Машину забираю.
– Да ты чего… – Он поставил мешок на асфальт. – Надька спит, у неё ночь была… Слушай, ну дура она вчера, ну. Я ей говорил, не надо при всех про ясли.
Он не загородил мне дорогу и не схватился за дверь. Просто стоял и смотрел, как человек, на глазах у которого разваливается то, о чём он сам не очень-то и просил.
Я протянула ему пакет.
– Это ваше.
Он взял.
– А Наде что сказать?
– Ничего. Она знает.
Надя позвонила, когда я выезжала со двора. Потом ещё раз, на светофоре. Я не взяла. У магазина я остановилась и прослушала голосовое – она перешла на них после третьего пропущенного звонка.
«Ты что творишь вообще? Ты её при всех подарила! При всех! Мне теперь на чём Славика в поликлинику возить? Ты о ребёнке подумала хоть раз?»
Я подумала, что подарить я её не успела. Коробочка так и не открылась. Но спорить об этом с голосовым сообщением было бессмысленно, а с Надей – тем более.
И ещё я подумала о запасном ключе. Он оставался у Нади. Надя считала машину своей. Наш двор она знала. Андрей будет мирить, мирить и мирить, пока не уговорит меня «отдать, и забыли», или пока я однажды утром не выйду к пустому месту под окном и не узнаю, что это опять «ради ребёнка». Пока «Солярис» стоит у моего дома, он будет общий – как моё время, мой вечер, мои пять часов после яслей.
Салон, где выкупают машины, был на объездной и работал по воскресеньям. Менеджер в фирменной жилетке обошёл «Солярис» дважды, сфотографировал царапину на бампере, заглянул под капот.
– Пятьсот двадцать, – сказал он. – Второй ключ есть?
– Нет.
– Тогда пятьсот пять.
На сайте за такие просили по пятьсот восемьдесят. Я могла бы выставить объявление, подождать, поторговаться с теми, кто звонит по утрам. Неделю или месяц машина простояла бы у меня во дворе.
– Хорошо, – сказала я.
Договор подписали за сорок минут. Деньги пришли на карту к вечеру, и в понедельник утром я отправила их в банк досрочным платежом. Приложение пересчитало график: вместо шестнадцати месяцев – четыре.
Андрей узнал в воскресенье вечером. Надя написала в общий семейный чат, где были Любовь Ивановна, тётки и Юрины родители: «Спасибо крёстной, продала машину Славика». Ниже кто-то поставил плачущий смайлик. Андрей пришёл на кухню с телефоном.
– Ты продала? Даже со мной не посоветовалась?
– Ты со мной тоже не советовался, – сказала я. – Тринадцатого апреля.
Он открыл рот и закрыл. Потом сел, долго смотрел в телефон, но, кажется, не читал.
– Мама говорит, ты всю семью опозорила.
– Может быть.
– Лер, я же между вами.
– Ты не между нами, – сказала я. – Ты её брат. Ты и помогай.
Сказала я это без злости. Он так и понял – и, по-моему, это его напугало больше, чем если бы я кричала.
В июле Андрей стал возить Надю по субботам. Его машина ему нужна была на неделе для работы, а суббота у него была свободная, и Надя это быстро выяснила. Поликлиника, «Лента», детский магазин на другом конце города, потом снова поликлиника. Он возвращался к четырём и ложился спать. Однажды сказал в потолок:
– Она в «Ленте» три часа ходит. Три часа, Лер. А я в машине с малым сижу.
Я ничего не ответила. Он и не ждал ответа.
В конце июля он принёс домой запасной ключ – молча положил на тумбочку в прихожей. Надя отдала его через Юру. В тот же день я отвезла ключ в салон на объездной. Менеджер в жилетке повертел его, сказал «о, спасибо» и убрал в ящик. Пятнадцать тысяч, конечно, никто не вернул, да я и не просила. Мне просто не хотелось, чтобы этот ключ лежал у меня в прихожей.
С Надей мы не разговаривали всё лето. Любовь Ивановна звонила мне дважды. В первый раз – чтобы сказать, что Надя гордая и первой не подойдёт. Во второй – спросить, не могла бы я хоть иногда брать Славика, потому что у неё самой давление, а Андрей устаёт.
– Если Надя попросит, – сказала я. – Сама.
Надя попросила в сентябре. Во вторник, в половине одиннадцатого вечера – я как раз развязывала мешки.
«Лер, в среду сможешь Славика из яслей забрать? Мне к врачу, Юра не успевает».
Ни «привет», ни «прости». Я посмотрела на сообщение, на мешок с детскими вещами, из которого торчал рукав крошечного комбинезона, и написала:
«В среду не могу, у меня магазин до восьми. В воскресенье могу погулять с ним с двенадцати до двух. Скажи заранее».
«Печатает…» появилось и пропало. Потом появилось снова.
«Ладно. В воскресенье».
В воскресенье я приехала к третьему подъезду ровно в двенадцать. Надя вынесла Славика в комбинезоне и посадила в коляску. Он вырос, щёки стали круглее, а кулаки уже не прижимались к лицу – он хватал ими всё подряд, в том числе мой палец. Надя сказала: «Бутылочка в сумке, подгузник там же», – и ушла обратно в подъезд, не оглянувшись.
Мы гуляли по набережной. Славик спал минут сорок, потом проснулся и разглядывал голубей с таким серьёзным лицом, будто проводил им инвентаризацию. Я разговаривала с ним, хотя он ничего не понимал. Говорила про голубей, про ветер, про то, что у тёти Леры в магазине вчера нашлось пальто с биркой, которое никто никогда не носил.
В два я подкатила коляску к подъезду. Надя открыла дверь сразу, будто стояла за ней.
– Спасибо, – сказала она, не глядя на меня.
– Если надо – пиши в субботу. Можно в следующее воскресенье, с двенадцати до двух.
Она кивнула и закатила коляску внутрь.
Мой «Ларгус» стоял у бордюра, ровно, всеми четырьмя колёсами на асфальте. В багажнике лежали двенадцать мешков, которые я с утра забрала со склада: до открытия оставалось три часа, их надо было разобрать. Я села за руль, проверила телефон – пусто – и поехала на работу.
– Можешь отдать свекрови все ключи от нашей квартиры, но дача – моя. И твоей родне тут не общага! – отрезала Марина.