– Сто девяносто миллионов, Вероника Витальевна. За все девять станций. Больше вам никто не даст.
Савелий положил передо мной папку и тронул запонку на левом манжете. Запонки у него были с синими камешками, и он касался их всякий раз, когда называл цифру. Я заметила это ещё весной, на первой нашей встрече.
Шесть лет назад его хозяин, Леонид Олегович Кострыкин, впервые прислал мне предложение продать сеть. Тогда речь шла о ста сорока. С тех пор он скупил на нашем участке трассы одиннадцать чужих заправок, два придорожных кафе и шиномонтаж. Незакрашенными на его карте остались только мои девять точек под вывеской «Колея».
В районе Кострыкина звали олигархом. Сначала посмеиваясь, а последние года два уже всерьёз.
За окном конторы гудела трасса. Фура сбросила скорость перед светофором, и стекло в раме тонко звякнуло. Из коридора тянуло подгоревшим кофе, а от Савелия пахло сладким парфюмом с кожей.
– Моя оценка у вас есть, – сказала я. – Четыреста десять. Там по каждой станции расписано: земля, резервуары, колонки, магазин.
– Леонид Олегович вашу оценку видел. – Савелий снова коснулся запонки. – Он просил передать дословно. Можно?
– Передавайте.
– «Пусть тётя не путает бизнес с огородом. Огород стоит столько, сколько за него дают».
Я налила себе воды из графина. Вода была тёплая, с привкусом железа, и я выпила её до дна, чтобы не отвечать сразу.
– А сам он приехать не захотел? – спросила я. – Шесть лет всё-таки. Можно было бы и познакомиться.
– Это тоже дословно. – Савелий чуть покраснел. – «С тётками с заправки я за один стол не сажусь. Для этого у меня юристы».
Он сказал это вежливо, почти виновато. И от этой вежливости стало ещё гаже.
Почему я терпела столько лет? Не от слабости. Против меня стоял холдинг, у которого денег было больше, чем у всего нашего района. На моих станциях работали семьдесят четыре человека, и каждый платил ипотеку, возил детей в школу и ждал зарплату пятого и двадцатого. Войну с Кострыкиным я бы не потянула, а они тем более.
И я пробовала по-хорошему. В двадцать первом году написала ему письмо: давайте встретимся, обсудим. Ответила секретарша, одной строкой: «Леониду Олеговичу неинтересно». В двадцать третьем предложила заправлять его грузовики по договору, со скидкой. Отказ пришёл через Савелия.
Мне было пятьдесят девять. Дочь жила в Казани и про заправки слышать не хотела. Иногда по ночам я считала: а может, продать? Только за честную цену, а не за подачку.
*Сколько ещё я выдержу, если он так и будет присылать мне юриста вместо себя?*
Савелий раскрыл папку и развернул её ко мне. На первом листе, под синим логотипом «КОС-Ойл», стояла цифра, а ниже кто-то размашисто приписал от руки: «Думать до пятницы». Без подписи, без обращения. Так оставляют записку домработнице на холодильнике.
Я прижала большой палец к краю стола, так сильно, что край врезался в подушечку. Двадцать три года я строила эту сеть. А мне дали срок до пятницы, как школьнице на пересдачу.
Потом я взяла ручку и сняла колпачок. Зачеркнула «сто девяносто» одной чертой и рядом вывела: «410». Под «думать до пятницы» дописала: «Уже подумала».
– Передайте Леониду Олеговичу, тоже дословно, – сказала я и закрыла папку. – Огород не продаётся. А тётя за его стол не просится. У неё свой есть.
Я подвинула папку обратно. Савелий смотрел на неё и не торопился брать.
– Вероника Витальевна, я обязан предупредить, – наконец сказал он. – Леонид Олегович не любит, когда ему отказывают. Это не угроза. Это опыт.
– У меня тоже шесть лет опыта.
Он забрал папку, поправил ремень портфеля и вышел. Шаги по лестнице стихли, внизу хлопнула дверь.
Я посидела минуту в тишине. Колени мелко гудели, как после долгой смены на ногах. Потом открыла нижний ящик стола.
Там, под старыми накладными, лежал бейдж. Пластиковый, с логотипом «Колеи» и надписью «Вероника. Оператор». В две тысячи третьем я купила первую заправку, под залог своей квартиры, и в первый же день сама встала за кассу. С тех пор раз в месяц я надеваю этот бейдж и отрабатываю смену на одной из станций. Чтобы помнить, как пахнет утро на трассе и как разговаривают с моими людьми.
Я провела пальцем по пластику и убрала бейдж обратно. Внутри было спокойно и немного пусто, как в зале за минуту до открытия.
Вечером я пожарила картошку с луком и съела её за столом, а не стоя над плитой. Мелочь, а приятно. Я даже включила радио и подпевала какой-то старой песне, пока мыла сковородку.
Около девяти позвонила Дарина со сто сорок седьмого километра. Это моя первая и самая большая станция.
– Вероника Витальевна, тут такое. Напротив, через трассу, мужики колышки вбивают. Прям на пустыре. Трактор пригнали.
Утром я поехала посмотреть. Через трассу, ровно напротив моих колонок, стоял свежий забор из профлиста. На нём висел баннер: «КОС-Ойл. Скоро открытие».
***
К середине августа напротив моей станции уже горел новый навес.
Синий, с белыми буквами и таким же синим табло. Девяносто второй у Кострыкина стоил пятьдесят восемь сорок, у меня шестьдесят два сорок. Четыре рубля на литре, и водители видели эту разницу ещё с горки.
Сто сорок седьмой продавал одиннадцать тысяч литров в сутки. За первую неделю упал до шести. Я могла бы опустить цену, но тогда торговала бы в минус, а за моей спиной не было холдинга, который прикроет убыток.
– Он же сам в минус льёт, – сказала Дарина, когда я приехала на станцию. – Ну как так? Прям себе в убыток?
– Около миллиона в месяц, – ответила я. – Он может себе позволить. Ждёт, кто первый устанет.
Дарина кивнула и сунула в рот кончик хвоста с бусиной на резинке. Эта детская привычка вылезала у неё, когда она нервничала. Двадцать четыре года, сыну пять, муж на вахте. Она держалась за эту работу крепче, чем я.
Через три дня пришло письмо с «Заречной нефтебазы». Той самой, откуда двенадцать лет шёл бензин на все мои станции. В прошлом году базу купил Кострыкин, и я, конечно, ждала подвоха. Только не такого аккуратного. Договор расторгался «в одностороннем порядке, с уведомлением за десять дней». Всё по бумаге, придраться не к чему.
Я обзвонила шесть баз. Три отказали вежливо, две не взяли трубку. Шестая назвала цену, от которой я засмеялась вслух.
А на десятый день три моих станции встали.
Август выдался жаркий. Над пустыми колонками дрожал воздух, пахло горячим асфальтом и пылью, на пистолетах сидели мухи. У въезда стояла табличка «Топлива нет». Каждые пять минут кто-нибудь сворачивал, читал и уезжал, а дальнобойщики сигналили так, что в операторской звенели стёкла. Двое суток. Четыре миллиона выручки, которой не было.
На второй день я заехала на сто сорок седьмой. Дарина сидела в пустом зале и вертела в руках бумажку.
– Вот, на стекло прилепили. Ночью, наверное.
Синяя листовка с тем же логотипом. «КОС-Ойл» приглашает операторов АЗС. Зарплата на пять тысяч выше рынка».
– Римма с Инной уже позвонили, – тихо сказала Дарина. – Вчера расчёт взяли. Вероника Витальевна, мы закрываемся? Мужики прям говорят, что до сентября не дотянем.
Я посмотрела через трассу. Под синим навесом стояла очередь из шести машин. Возле колонок разворачивался бензовоз, и на его цистерне я разглядела знакомую надпись: «Заречная». Мой бензин. Бывший мой.
Я сложила листовку вдвое, потом ещё раз, в узкую полоску. Щёки горели, будто меня при всех выставили за дверь. Шесть лет он присылал мне бумаги. Теперь добрался до людей.
– Не закрываемся, – сказала я. – Дай мне одну ночь.
Той же ночью я поехала в Сосновку. Сто девяносто километров, половина по разбитой дороге. Директора тамошней базы я знала ещё с девяностых, когда он сам водил бензовоз, а я стояла за кассой. В половине второго он открыл мне дверь конторы в спортивных штанах и с кружкой в руке.
– Лукомская? Ты на часы смотрела?
– Смотрела, Пётр Иваныч. Мне нужно топливо на девять станций. С завтрашнего дня.
Мы сидели до рассвета. Он ворчал, считал, звонил кому-то, снова считал. Логистика выходила на рубль тридцать дороже на каждом литре. Почти четыре миллиона в месяц из моего кармана. Я подписала.
В пять утра на сто сорок седьмой въехал первый бензовоз из Сосновки. Я встретила его сама, в синем жилете, и первую машину, старенькую «Ниву» с прицепом, заправила тоже сама. Водитель, дед в кепке, протянул мне сотню сверху: «За то, что открылись». Я не взяла.
Днём я подняла операторам зарплату на четыре тысячи. На пять не хватило. Но кроме Риммы с Инной больше никто не ушёл.
Вечером я сидела в машине на парковке и смотрела, как у моих колонок снова стоят люди. Руки пахли бензином, спина ныла, во рту был вкус остывшего кофе из термоса. И мне было хорошо. Впервые за месяц.
Дарина принесла мне пирожок из печки, горячий, с капустой, и постучала в стекло.
– Вероника Витальевна, я думала, всё. Честно. Я уже резюме писала.
– Порви, – сказала я. – Пригодится бумага на черновики.
Она засмеялась, и мы съели по пирожку прямо в машине, стряхивая крошки на коврик.
Через неделю Дарина встретила меня у дверей с телефоном в руке.
– Вы видели? Вас по телевизору обсуждают. Там Кострыкин.
***
Ролик висел на сайте областного канала. Три минуты сорок секунд.
Кострыкин стоял под своим синим навесом, загорелый, с блестящей лысиной, и постукивал брелоком от машины по ладони. Невысокий, плотный, в рубашке с коротким рукавом. Говорил он так, будто диктовал секретарше.
– Рынок есть рынок, – сказал он в камеру. – Кто не тянет, тот уходит. Вон, напротив, «Колея». Хозяйка держится за свои колонки, как бабушка за сундук. Ей нормальные деньги предлагают. Нет, сидит. Женщине под шестьдесят надо внуков нянчить, а не топливом торговать. Кассирш её жалко. Двое суток без бензина сидели, как в девяностые.
Ролик посмотрели все. У кофемашины двое мужчин уткнулись в один телефон и хмыкали. Женщина в спортивном костюме, расплачиваясь за воду, спросила у Дарины:
– А это ваша хозяйка, что ли? Которая на сундуке?
Дарина покраснела до ушей и ничего не ответила. Я стояла у стеллажа с маслами, в обычной куртке, и никто в зале не знал, кто я. Я поставила на полку канистру, которую держала, и заметила, что пальцы онемели. Как на морозе.
В общем чате станций к вечеру набралось шестьдесят сообщений. Операторы пересылали ролик, спорили, кто-то написал: «А может, и правда продаст, раз ей деньги дают». Я читала всё. И не отвечала.
Вечером позвонила Алёна из Казани.
– Мам, я видела. – Она помолчала. – Слушай, может, правда хватит? Тебе пятьдесят девять. Ты с ним воюешь, а он тебя на всю область бабушкой называет. Зачем тебе это?
– Потому что это моё.
– Твоё тебя до больницы доведёт, мам. Я же не чужая, я волнуюсь.
Я положила трубку и долго сидела на кухне, прижав палец к краю стола. На плите остывал суп, пахло лавровым листом. За стеной у соседей бубнил телевизор, и мне казалось, что там опять крутят тот ролик.
Бабушка на сундуке. Двадцать три года без единой задержки зарплаты, девять станций, которые я поднимала с одной колонки. И вот это всё уместилось в три минуты чужого голоса.
*Как я могла шесть лет делать вид, что это просто бизнес?*
Утром позвонила журналистка того же канала. Хотела «позицию второй стороны», с выездом оператора.
– Без камеры, – сказала я. – Моё лицо людям ни к чему. Пусть на цены смотрят. Записывайте.
И продиктовала. Девять станций. Семьдесят четыре человека. Двадцать три года работы и ни одного дня задержки зарплаты. Ни рубля долгов перед банками. Двое суток без топлива случились потому, что нефтебаза, которую купил Леонид Олегович, расторгла со мной договор. Теперь топливо идёт из Сосновки, и свет у нас горит.
– А про внуков? – спросила журналистка. Я слышала, что она улыбается.
– Внуков я нянчу по воскресеньям. В остальные дни работаю. Так и напишите.
Материал вышел в тот же вечер, мои слова вынесли в заголовок. Под ним набралось триста комментариев. Я прочитала первые двадцать и закрыла. Мне хватило.
На следующее утро водитель рейсового автобуса, заправляясь, подмигнул Дарине: «Передай хозяйке, что внуки подождут». Дарина пересказала мне это три раза, и каждый раз громче.
Через два дня позвонил Савелий.
– Вероника Витальевна, я уполномочен сообщить. Леонид Олегович признаёт, что погорячился. Он поднимает предложение до трёхсот двадцати миллионов. И готов лично приехать к вам в пятницу, к десяти утра. Обсудить детали.
Я молчала так долго, что он спросил, слышу ли я его.
Триста двадцать. Не четыреста десять, но уже и не подачка. Лично, за один стол с тёткой с заправки. Видно, демпинг съел у него больше, чем он рассчитывал, а после моих слов в районе начали коситься уже на него.
*А может, вот оно? Взять честные деньги и наконец выспаться?*
Я представила, как не проверяю каждое утро цены через трассу. Как не считаю рубль тридцать на каждом литре. Как еду к Алёне не на два дня, а на месяц.
– Хорошо, – сказала я. – Пятница, десять, у меня в конторе. Но условие такое: все семьдесят четыре человека остаются на своих местах минимум два года. Это пойдёт в договор.
– Я передам. Думаю, это решаемо.
В ту ночь я уснула, не досчитав до ста. Впервые за полгода.
А в четверг, в одиннадцатом часу вечера, позвонила Дарина.
– Вероника Витальевна, у Тёмки температура тридцать девять и два. Свекровь в Твери, муж на вахте. Я не могу завтра выйти. Галина сможет только к половине десятого, я ей звонила.
Я посмотрела на часы. Встреча в десять, от сто сорок седьмого до конторы двадцать минут. Впритык, но успею.
– Сиди с сыном, – сказала я. – Смену открою сама.
***
В шесть пятьдесят я приколола бейдж к синему жилету. «Вероника. Оператор».
Туман над трассой ещё не сошёл, фуры выныривали из него с зажжёнными фарами. В зале пахло выпечкой из печки и соляркой, которую приносили на подошвах. Кофемашина шипела, выдавливая первый капучино для водителя автобуса. Я пробивала чеки, отвечала «третья колонка, полный бак, пожалуйста», и руки помнили всё сами, будто я стояла тут вчера.
Через трассу горел синий навес. Там было пусто.
В девять тридцать пять к четвёртой колонке подкатил чёрный внедорожник. Водитель выскочил и схватил пистолет. Из задней двери вышел плотный мужчина в светлой куртке, с блестящей лысиной, и я узнала его раньше, чем он дошёл до крыльца. Кострыкин. Ролик я пересматривала раз пять.
Своя заправка у него стояла на другой стороне, а разворот здесь только через шесть километров. Бак, видно, был на нуле. Он спешил к десяти. Ко мне.
Он вошёл, прижимая к уху телефон, и направился к кофемашине. На меня даже не взглянул. Нажал кнопку и постукивал брелоком по ладони, пока машина гудела.
– Ты где? – сказал он в трубку, громко, на весь зал. – Подтягивайся, я у неё на точке, прикинь. Бак пустой, до своей не дотянули. Да плевать. Слушай сюда. Значит, так. Подписываем протокол на триста двадцать, она поплывёт. Условие её про людей впиши, мне не жалко, протокол ни к чему не обязывает. Потом твои проверяющие находят что надо. Резервуары, экологию, недостачу, мне без разницы. Закрываем по сто девяносто. А этих куриц за кассами под сокращение в первый же месяц. Автоматы поставим, как у меня.
Двое водителей у стеллажа с водой переглянулись. Кострыкин забрал стакан и пошёл к стойке, всё ещё с телефоном у уха.
Я стояла за кассой и чувствовала, как край столешницы врезается в подушечку большого пальца. Протокол ни к чему не обязывает. Куры за кассами. Передо мной был он, а видела я Дарину, которая держится за эту работу обеими руками, и её Тёмку с температурой.
Он бросил на стойку пластиковую карту. Синюю, с логотипом «КОС-Ойл».
– Четвёртая колонка и кофе.
– Эта карта у нас не принимается, – сказала я. – Это топливная карта другой сети. Можно банковской или по коду в телефоне.
Он наконец поднял на меня глаза. Точнее, посмотрел куда-то мне в лоб, как смотрят на табло с ценами.
– Шевелись, бестолочь, я спешу.
И швырнул поверх своей карты банковскую. Она проехала по стойке, соскользнула с края и упала мне под ноги.
В зале стало тихо. Даже кофемашина будто перестала шипеть. Я наклонилась и подняла карту. Шея была горячей, а пальцы холодными и очень послушными.
Я провела оплату. Терминал пискнул, выполз чек. Я оторвала его, положила сверху карту и придвинула к нему.
– Ваш чек, Леонид Олегович.
Он уже развернулся к выходу и не сразу понял. Потом обернулся. Я вышла из-за стойки и встала перед ним, в синем жилете, с бейджем на груди.
Дверь открылась, и в зал вошёл Савелий с узким портфелем. Увидел меня и остановился на пороге. Рука сама потянулась к запонке.
– Вероника Витальевна? – сказал он. – Доброе утро. А вы разве не в конторе?
Кострыкин перевёл взгляд с него на меня. Брелок перестал стучать по ладони.
– Это что, она?
– Это я, – сказала я. – Лукомская. Владелица «Колеи». Всех девяти станций, включая эту. Вы спешили ко мне к десяти, Леонид Олегович. Можете больше не спешить.
– Вы что, за кассой стоите? – Он попробовал усмехнуться, но вышло криво.
– Двадцать три года. Раз в месяц. Чтобы знать, как с моими людьми разговаривают. Теперь знаю.
Он открыл рот, и я не дала ему начать.
– Про протокол на триста двадцать я слышала. Про проверяющих, которые найдут что надо, и про сто девяносто. И про куриц за кассами. Телефон у вас громкий. Встречи не будет. Сделки тоже. Ни за триста двадцать, ни за четыреста десять.
– Вы не так поняли, – быстро сказал он. – Это переговоры, обычная тактика. Вы же деловой человек.
– Деловой. Поэтому с вами дел иметь не буду.
Кострыкин покраснел от шеи до макушки. Постучал брелоком по ладони, раз, другой.
– Пожалеете, – сказал он тихо. – Без нормальной базы вы полгода не протянете.
– Базу я нашла без вас. Протяну.
Здоровый мужик в жилетке дальнобойщика поставил на стойку бутылку воды и сказал, ни к кому не обращаясь:
– Я тут двенадцать лет заправляюсь. Продали бы, ездил бы в объезд. Хозяйка, пробейте воду.
У кофемашины кто-то хмыкнул. Кострыкин сгрёб свою карту, скомкал чек и вышел, не закрыв за собой дверь. Савелий задержался на секунду и поправил ремень портфеля.
– Я передам, что встреча отменена, – сказал он. И тише добавил: – Для протокола, я его отговаривал.
Внедорожник рванул с места, взвизгнув шинами. Я вернулась за стойку и пробила дальнобойщику воду. Внутри было тихо и просторно, будто из зала наконец вынесли что-то громоздкое, что простояло там шесть лет.
В девять сорок влетела Галина, красная и запыхавшаяся: на объезде фура съехала в кювет, стояли полчаса. Я сдала ей кассу, вышла на крыльцо и набрала Алёну.
– Мам? Ты разве не на встрече?
– Встречи не будет. Я не продаю.
Она помолчала и вдруг засмеялась. Впервые за месяц без упрёка в голосе.
***
К январю цены под синим навесом напротив поднялись до моих. Демпинг без цели оказался Кострыкину не по карману. В феврале там повесили табличку «Закрыто на реконструкцию», и больше её никто не снимал. Сто сорок седьмой снова продаёт больше десяти тысяч литров в сутки.
С Сосновкой я подписала договор на год, со скидкой за объём. Рубль тридцать превратились в восемьдесят копеек. Пётр Иваныч ворчит, но возит.
Инна вернулась в декабре. Сказала, что автоматы под синим навесом так и не поставили, а кричать на операторов там начали с первой недели. Римма не вернулась, и я на неё не в обиде.
Дарина теперь старший оператор на сто сорок седьмом. Хвост с бусиной она больше не жуёт, а новеньких учит так строго, что я иногда слышу в её голосе себя.
Я больше не проверяю по утрам цены через трассу. Сплю до семи. В марте еду к Алёне в Казань на три недели, билеты уже куплены.
А в январе я заказала новые бейджи. Всем операторам сети, с именем и отчеством. «Дарина Андреевна. Оператор». «Инна Сергеевна. Оператор». Кто-то посмеивался: зачем на заправке отчество? Я не объясняла. Только заметила, что водители, прочитав бейдж, почему-то сразу переходят на «вы».
Свой старый бейдж я убрала в ящик под накладные, насовсем. Новый лежит сверху, на нём написано: «Вероника Витальевна. Оператор». В следующую пятницу моя смена.
— То есть вы всерьёз решили, что после свадьбы моя добрачная квартира автоматически станет вашей? — удивилась жена