Свекровь отказалась сидеть с внуком. Я отказалась возить её на дачу.

– Всё лето с Тимошей я сидеть не буду. Так что ищи няню, Лида. Я не нанималась.

Свекровь сказала это на светофоре перед мостом, глядя прямо перед собой. В багажнике позвякивали ящики с рассадой помидоров, а на ключе в замке зажигания покачивалась пластмассовая клубничка. Её же подарок прошлой весной, «чтобы ключи от дачной машины не терялись».

Загорелся зелёный. Я не тронулась, пока сзади не засигналили.

– Нина Аркадьевна, в феврале, на дне рождения Стаса, вы сказали: выходи, посижу до садика. Я на этих словах заявление подписала. Первого июня выхожу.

– Я сказала – помогу. – Она поправила на коленях пакет с семенами. – Помочь – это когда заболел или тебе к врачу надо. А не пять дней в неделю с семи утра.

– Тогда почему вы два месяца молчали?

– А ты меня спрашивала? Ты мне сообщила. За столом, при всех, с бокалом в руке. Я рот открыть не успела, а Стас уже кричал «ура».

Это было правдой, и от этого стало только противнее. Я переключила передачу резче, чем нужно.

– Хорошо, сообщила. Но вы не возразили. А до первого июня я уже никого толком не найду, понимаете?

– Понимаю. – Свекровь отвернулась к окну, за которым тянулись ещё голые перелески. – Я сорок лет на льнокомбинате в три смены отстояла. Стаса с Артёмом в ясли к шести утра на санках возила, в темноте. Со мной никто не сидел. Выросли.

Помолчала, потёрла ладонью правое колено, как всегда делала после долгой дороги.

– Мне шестьдесят четыре, Лида. Я это лето с ноября жду.

– А я третий сезон каждые выходные на этой трассе. Весной и осенью вожу вас туда и обратно, летом вожу продукты. Хоть раз сказала «не могу»?

– Так ты ничего взамен и не просила, – искренне удивилась она. – Я думала, ты от души.

До поворота на товарищество «Льновод» мы больше не разговаривали.

На участке пахло прелой листвой и дымом от соседского костра. Я перетаскала к теплице все шесть ящиков, пока свекровь открывала домик и ворчала на мышей. Потом натаскала из бочки воды: рассаду после дороги надо было пролить, а ей с коленом вёдра поднимать нельзя. Из-за забора помахала садовой перчаткой Зоя Ильинична, соседка, которая знала про всех в «Льноводе» больше, чем председатель.

– В воскресенье в шесть, – сказала свекровь с крыльца. – А в ту пятницу огурцы мои захвати, на подоконнике у тебя остались.

– Заберу, – ответила я.

Дома Стас ел гречку прямо со сковородки: Тимоша наконец уснул, и греметь тарелками было страшно.

– Ну мама же не обязана, – сказал он, когда я пересказала разговор. Сказал осторожно, будто ступал по тонкому льду.

– Не обязана. Я с этим не спорю. Я спорю с тем, что она знала и молчала.

– Так ты её и не спросила толком.

– Стас, тебе сейчас кого защищать удобнее?

Он отложил вилку, полистал телефон и повернул ко мне экран с объявлениями нянь.

– Вот, смотри. Опытная, с рекомендациями, рядом живёт.

Я эти объявления читала весь обратный путь, пока стояла в пробке у моста. Место в садике Тимоше дали с сентября, в августе ему три. Значит, закрыть нужно три летних месяца. Няня на полный день в нашей Костроме стоит тридцать тысяч в месяц. Моя зарплата старшего кондитера в «Сдобном дворе» – сорок шесть. Шестнадцать тысяч за то, чтобы к шести утра стоять у печи и раскатывать слоёное тесто, пока чужая женщина кормит моего сына кашей.

– Может, тогда до сентября не выходить? – тихо спросил Стас. – Твоё место никуда не денется, отпуск до трёх лет, по закону держат.

– Моё не денется. А место старшего Олег Викторович держит только до первого июня. Не выйду – возьмёт девочку из колледжа, она у нас уже стажируется. И в сентябре я вернусь на рядовые торты. А ипотеку за нас никто не платит, пособие кончилось ещё прошлой зимой.

– Я понимаю. – Стас потёр лицо ладонями. – Ну а я что сделаю? Уговорю её? Ты маму знаешь.

– Знаю. Поэтому поговорю сама. Нормально, за столом, без светофоров.

Я написала свекрови: «Нина Аркадьевна, давайте девятого спокойно сядем и поговорим. Приеду с Тимошей, привезу пирог».

Ответ пришёл через минуту: «Приезжай. Только не с капустой. И огурцы не забудь».

Огуречная рассада стояла у меня на подоконнике в двенадцати пластиковых стаканчиках. Я мыла сковородку, смотрела на неё и думала, что стаканчики, в общем-то, можно и не везти.

Девятого мая над «Льноводом» висел дым от мангалов. Тимоша носился между грядками с пластмассовым ведёрком, а свекровь каждую минуту приподнималась с лавки.

– Тимофей, это лук! Не топчи, кому говорю!

Он не слышал. В два года и девять месяцев он вообще никого не слышал, кроме себя и трактора на соседнем участке.

Я разрезала яблочный пирог на клеёнке летнего стола, разлила чай из термоса и выложила то, что придумывала всю неделю.

– Нина Аркадьевна, давайте так. Три дня в неделю с Тимошей будет няня. А вторник и четверг – вы. У нас в городе, с семи до пяти. И я буду платить вам за эти дни столько же, сколько плачу няне.

Свекровь поставила кружку так, что чай плеснул на клеёнку.

– Ты мне деньги? За родного внука?

– Не за внука. За ваше время. Вы же сами сказали, что не нанимались. Вот я и предлагаю по-честному.

– По-честному, – повторила она медленно, будто пробовала слово на зуб. – А грядки мои кто будет поливать? Я с июня тут живу безвылазно, ты знаешь. Мне что, два раза в неделю туда-сюда мотаться?

– Я буду забирать вас в понедельник вечером и отвозить обратно в четверг. Сама.

– Ещё лучше. Я, значит, как посылка с почты.

Над забором показалась панама Зои Ильиничны. Соседка, видно, давно стояла у смородины и делала вид, что подвязывает кусты.

– Нина, у вас всё ладно?

– Всё прекрасно, Зоя! – громко ответила свекровь. – Невестка вот бабушку в наём берёт. Почасово. Скоро объявление на столбе повесит: требуется бабка, стаж сорок лет.

Зоя Ильинична хмыкнула и спряталась обратно в смородину. Уши у меня горели так, что хотелось приложить к ним холодную кружку.

– Я вас не в наём беру, – сказала я ровно. – Я ищу выход, при котором никто никому не должен.

– А ты мне и так ничего не должна. – Свекровь встала, опираясь на край стола. – Возишь – спасибо. Не хочешь – не вози, я тебя не заставляла.

Тут Тимоша сел в лук. Прямо в грядку, с размаху, и радостно захохотал. Свекровь охнула, рванулась к нему, на третьем шаге её повело на больную ногу, но она всё равно подхватила его под мышки и вытащила, целуя в макушку и ворча что-то про поросёнка.

Я смотрела, как она держит моего сына, и не могла понять, кто из нас двоих сейчас неправ.

***

Ночью я не спала. Сидела на балконе в Стасовой куртке, смотрела на тёмный двор и перебирала в голове этот день.

Свекровь мне, если разобраться, никто. Женщина, которая вырастила моего мужа и любит моего сына так, как умеет: пирожками, вязаными носками, криком про лук. Закон не обязывает бабушек сидеть с внуками. Совесть, если честно, тоже не обязывает. Я сама решила выйти раньше. Сама объявила, не спросив. Может, я и правда сделала из её «посижу» договор, которого никто не подписывал?

Я открыла переписку с Олегом Викторовичем и набрала: «Олег Викторович, простите, обстоятельства изменились». Посмотрела. Стёрла. Набрала снова. Стёрла опять и выключила телефон, пока не натворила глупостей.

В два часа на балкон вышел Стас, молча поставил рядом со мной кружку ромашкового чая и ушёл досыпать. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать.

Утром позвонила по третьему объявлению из тех, что показывал Стас.

Алевтина Сергеевна пришла в субботу к десяти, минута в минуту. Пятьдесят восемь лет, тридцать из них в детском саду «Радуга», короткая седая стрижка и тряпичная сумка с книжками. Тимоша сначала спрятался за мою ногу, а через десять минут уже возил по её коленке свой самосвал.

– Мальчик живой, это хорошо, – сказала она, устроившись прямо на полу. – Живых я люблю. Тихие меня пугают.

– А если он есть не захочет? – спросила я.

– Значит, не голодный. – Она пожала плечами. – Голодный всегда захочет. Вы, мамочка, не волнуйтесь, у меня тридцать выпусков было, и все до сих пор живы.

Сошлись на той самой сумме из объявления, начинать с первого июня. Я проводила её до лифта, вернулась на кухню и прикинула, что останется от будущей зарплаты на бензин, продукты и ипотеку. Осталось немного. Но осталось.

В последний четверг мая позвонила свекровь. Голос бодрый, будто и не было никакого девятого числа.

– Лида, в пятницу пораньше сможешь? Мне в строительный на окружной надо, кое-что купить. И новость у меня есть. По дороге скажу.

============================

Новость стояла у кассы строительного гипермаркета и состояла из трёх вещей: раскладушки, москитной сетки на дверь и сиреневого детского велосипеда с белой корзинкой.

– Это кому? – спросила я, хотя уже знала.

– Полинке. – Свекровь расплачивалась картой и на меня не смотрела. – Артём её на всё лето привозит. Шестого, ночным поездом, в шесть двадцать утра. Ты нас у вокзала встретишь, отвезёшь, а в воскресенье Артёма обратно на поезд. Он только на выходные.

Велосипед в багажник не влез. Мы стояли на парковке у поднятой крышки, и я держала его за руль так, будто он мог уехать сам.

– То есть Полину на всё лето можно. А Тимошу на два дня в неделю нельзя.

– Полине девять лет. Она сама себе кашу сварит и сама спать ляжет. Грядки мне полоть будет. А твой как ртуть, ты сама видела.

– Вы говорили – колено. Здоровье. Возраст.

Свекровь опустилась на край багажника. Посидела, глядя на сиреневую раму, а когда заговорила, голос у неё был совсем другой, без всякой бодрости.

– Колено, – сказала она тихо. – И страшно мне, Лида. Прошлым летом Полинка на пруду из виду пропала. Минут на десять, не больше. Я по берегу бегала, звала, ноги не держали. А она за кустами лягушек ловила. Мне это до сих пор снится. А ей тогда восемь было, и плавает она как рыба. А Тимоша никого не слышит. Я за ним не угонюсь. Не угляжу.

Я стояла с ключами в руке, и пластмассовая клубничка тихо стукалась о мои пальцы.

– Почему вы мне это в апреле не сказали? Зачем было «не нанималась»?

– А затем. – Она подняла на меня глаза, и в них было то, чего я у неё раньше не видела. Стыд. – Скажи я, что боюсь, ты бы решила, что я развалина. И Стас бы решил. А развалине дача ни к чему, дачу продают. Зоин сын так ей прошлой осенью и сказал: мама, тебе тяжело, давай продадим. Еле отбилась.

На секунду мне захотелось сесть рядом, обнять её за плечи и сказать: ладно, не надо ничего, справимся. Я даже шагнула к ней.

– А Полинку встретить – дело пяти минут, – продолжила свекровь уже обычным голосом, поднимаясь. – Своя машина есть, зачем такси гонять. Артём мне и так каждый месяц на лекарства переводит. Не то что некоторые.

– Своя? – переспросила я. – Это чья, Нина Аркадьевна?

Она не ответила. Велосипед мы привязали к открытому багажнику бельевой верёвкой, и до самого «Льновода» он звенел звонком на каждой кочке. Свекровь всю дорогу смотрела в окно. Только у самой калитки сказала, не поворачиваясь:

– Стасу про пруд не говори.

Я и не собиралась.

***

Стас знал. Это стало ясно по тому, как он не удивился.

– Мама просила пока не говорить, – признался он, когда я рассказала про велосипед. – Чтобы ты не расстраивалась раньше времени.

– Раньше какого времени, Стас? Раньше, чем я встречу их на вокзале?

Он развёл руками и сел на табуретку у холодильника.

– Ну встреть ты их один раз, Лид. Ну что тебе. Или знаешь что, дай ключи Вадику. Впиши его в страховку, там пять минут в приложении. Он и съездит, и Артёма обратно отвезёт.

Я ничего не ответила. Пошла в комнату, выдвинула нижний ящик комода и достала документы на машину. Стас заглянул в дверь, увидел бумаги у меня в руках и молча ушёл обратно на кухню.

Договор купли-продажи, подписанный за год до свадьбы, на мою девичью фамилию. Кредит я гасила сама, из зарплаты, когда ещё снимала комнату на Мира. Полис с ограниченным списком водителей, и в списке одна строчка: я. То, что куплено до брака, по закону остаётся личным, это я запомнила ещё с тех пор, как подруга Марина делила имущество с бывшим мужем. Делить я ничего не собиралась. Мне просто нужно было точно знать, на что я имею право, прежде чем сказать то, что собиралась сказать.

Я вернулась на кухню.

– Позови Вадика в пятницу пятого, к восьми вечера. И маму позови. Поговорим во дворе, у машины, все вместе.

– Значит, впишешь, – обрадовался Стас.

– Значит, поговорим.

Неделя пролетела. Первого июня я встала в пять, в шесть уже стояла у печи, а Алевтина Сергеевна позвонила в дверь ровно в семь, когда Стас допивал кофе. Олег Викторович выдал мне новый фартук с вышитым «старший кондитер» и на радостях не стал придираться к первой партии эклеров.

В четверг после смены я зашла в копицентр у остановки и распечатала один лист. Сложила вчетверо и убрала в бардачок, рядом с аптечкой.

============================

В пятницу пятого июня, в девятом часу вечера, у моей машины во дворе стояли трое.

Свекровь в бежевой стёганой жилетке, хотя было тепло, с тряпичной сумкой через плечо. Стас с пакетом, в котором позвякивали банки тушёнки на всё лето. И Вадик, Стасов друг ещё с техникума, который неловко крутил в пальцах телефон.

– Ну что, завтра в шесть у вокзала? – спросила свекровь вместо приветствия.

– Нет, – сказала я. – Завтра я не поеду. И в воскресенье не поеду. Больше я вас на дачу не вожу.

Стало так тихо, что было слышно, как на третьем этаже кто-то моет посуду.

– Лид, мы же договорились, – начал Стас.

– Мы договорились поговорить.

– Тогда ключи Вадику. Впиши его, это пять минут.

– Я аккуратно, – торопливо вставил Вадик. – Ты не думай, у меня стаж двенадцать лет, ни одной аварии.

– Вадим, дело не в стаже. – Я старалась говорить спокойно. – Я никого в полис вписывать не буду. Сядешь без полиса – штраф тебе. А если, не дай бог, что случится на трассе, страховая заплатит, а потом всё до копейки взыщет с тебя. Я тебе такого не хочу. Честно.

Вадик посмотрел на Стаса, сунул телефон в карман и отступил на шаг.

– Стас, я это. Я, наверное, пойду. Вы тут сами.

– Из-за денег, значит, – сказала свекровь. Голос у неё стал тонким и чужим. – Из-за няни своей. Я тебе на парковке всё как на духу выложила. Про пруд. Про Зою. А ты мне вот так.

– Не из-за денег.

Я открыла машину, достала из бардачка сложенный вчетверо лист и протянула ей.

– Вот. Пригородный автобус от автовокзала в семь сорок, до поворота на «Льновод». Обратно в воскресенье в четыре пятнадцать. От трассы до товарищества два километра, я узнавала у Зои Ильиничны, она так всю жизнь ездит.

Свекровь не взяла.

Тогда я сняла с кольца пластмассовую клубничку и положила её сверху на расписание, прямо на капот.

– Девятого мая вы мне сказали: не хочешь – не вози, я не заставляла. Я вас услышала, Нина Аркадьевна.

Она долго молчала. Потом взяла лист, сложила его ещё раз, аккуратно, как складывала квитанции за свет, и убрала в карман жилетки. Клубничку оставила лежать на капоте.

– Стасик, пойдём, – сказала она и двинулась к своему подъезду в соседнем дворе, чуть припадая на правую ногу.

Стас постоял, глядя ей вслед.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? – спросил он, не глядя на меня. – Ей шестьдесят четыре. С коленом. С сумками. С ребёнком.

– Понимаю.

– Нет, – сказал он. – Не понимаешь.

И пошёл за матерью.

***

Шестого утром Артём, Полина и свекровь уехали от вокзала на такси. Платил Артём.

Дальше всё лето было устроено так. В субботу в семь сорок Стас уезжает пригородным автобусом с двумя сумками продуктов. В воскресенье вечером возвращается загорелый, усталый и молчаливый, ставит сумки в прихожей и долго стоит под душем. Выходные мы с Тимошей проводим вдвоём: парк, набережная, карусели, снова парк.

Алевтина Сергеевна оказалась находкой. Тимоша зовёт её Алей и по вечерам пересказывает мне, как они кормили уток у Волги.

Четырнадцатого августа Тимоше исполнилось три. Свекровь не приехала. Через Стаса передала большой жёлтый самосвал и открытку, где её почерком было выведено: «Тимоше от бабы Нины». Обо мне ни слова. Зоя Ильинична, по словам Стаса, уже рассказала всему «Льноводу», какая у Нины невестка.

В последнее воскресенье августа Стас вернулся с ведром малины.

– Мама передала. Для Тимоши, – сказал он и поставил ведро на стол. Помолчал. – Про тебя сказала, чтобы не давал.

Я пересыпала малину в дуршлаг и включила воду. Стас сел на табуретку у холодильника, ту самую, на которой сидел в мае.

– Знаешь, – сказал он мне в спину, – я всё лето в этом автобусе. Почти два часа, потом от трассы пешком. Еду и думаю: ты права. А потом мама выходит к калитке, хромает, улыбается, и думаю: она тоже права. И не знаю, что мне с этим делать.

– Она тебе про пруд рассказала?

– Рассказала. – Он кивнул. – Тридцать шесть лет живу и не знал, что мама вообще чего-то боится.

Я поставила дуршлаг на стол. Тимоша уже тянул к нему обе руки.

Клубничка с капота так и лежит у меня в бардачке, рядом с аптечкой. Натыкаюсь на неё каждый раз, когда ищу салфетки. Выбросить почему-то не могу.

Свекровь за всё лето не позвонила мне ни разу. Тимоша, засыпая, иногда спрашивает, когда мы поедем к бабе Нине топтать лук. Я отвечаю: потом. Он засыпает, не дослушав.

Скажите честно: это был равный ответ, её «не нанималась» на моё «не повезу»? Или шестидесятичетырёхлетней женщине с больным коленом так не отвечают, даже если она первой сказала «нет»?