— Опять пальцами по доске стучишь, а в мойке с полудня три сковороды киснут, — сказала Людмила Борисовна, не поворачивая головы от открытой витрины.
Она держала в пальцах гранёную рюмку с тяжёлой ножкой и натирала её синей фланелевой салфеткой до сухого скрипа.
— Людмила Борисовна, у меня камеральная проверка по двум фирмам, — ответила я, глядя в таблицу с расчётом страховых взносов. — Денис сам помоет, когда вернётся со смены.
— Денис с работы приходит на ногах едва живой, — салфетка в её руках скрипнула громче. — Мужик сорок километров по кольцевой мотает, чтобы копейку в дом принести, а у законной жены тут контора открыта. Села на шею и делает вид, что трудится.
— Я за этот месяц заработала больше вашего сына, — сказала я ровным голосом.
Людмила Борисовна аккуратно поставила рюмку на стеклянную полку.
— Бумажки твои — пыль. Сегодня есть заказчик, завтра под зад коленом выставили. А дом — это основа. Ты пыль на подоконнике в спальне видела?
— Видела. В субботу уберу.
— В субботу у неё, — она свернула синюю фланель вчетверо. — Настоящая хозяйка ложится — пол чистый, встаёт — чайник кипит. А ты в восемь утра уже глаза в экран вперила и сидишь как истукан. Денис кашу вчерашнюю сам грел.
В коридоре щёлкнул замок. Тяжёлые ботинки мужа глухо ударились о коврик.
— Денис, — крикнула свекровь, шагнув из гостиной в коридор. — Иди сюда, полюбуйся. Жена твоя даже чайник не сполоснула. Я говорю — помой сковороду, а она мне своими доходами в нос тычет.
Денис прошёл на кухню, держа в руке полиэтиленовый пакет из «Пятёрочки». Взгляд у него был мутный, серый от пыли складских стеллажей. Он посмотрел на масляную сковороду, потом на меня, потом скользнул взглядом по плинтусу.
— Даш, ну правда, сложно было залить водой хотя бы? — тихо спросил он, глядя в сторону мусорного ведра.
— Я работала одиннадцать часов подряд, — сказала я, не закрывая вкладку программы. — Руки не дошли.
— Слыхал? — всплеснула руками Людмила Борисовна. — Работала она! Сидела на стуле ровно, в тепле, кофе кружками глушила. Вот оно, современное бабье воспитание. Ни стыда, ни уважения к мужику.
— Мам, перестань, — пробормотал Денис, выкладывая на стол пачку сосисок. — Я сам вымою. Не начинай.
— Нет, я начну! — свекровь встала в дверном проёме так, что загородила проход. — Я в её годы на заводе две смены отпахивала, а потом шла пешком четыре остановки, стирала руками на троих и пироги пекла. А эта барыня палец о палец не ударит. Заладила: ноутбук, ноутбук. Весь свет клином на этой пластмасске сошёлся.
— Этот ноутбук кормит нас последние полгода, — я повернулась к ней на стуле. — И за ваше лечение в платной клинике сорок две тысячи было уплачено с моих договоров.
Людмила Борисовна поджала губы так, что вокруг рта обозначились глубокие белые складки.
— Попрекаешь? Мать родного мужа куском попрекаешь? Денис, ты слышишь, что она говорит?
Денис достал из кармана телефон и уставился в пустой экран.
— Даш, ну зачем ты так. Мама же просто порядок любит.
— Порядок любят те, кто сам за собой убирает, — сказала я.
— Вот как? — свекровь шагнула в комнату, подошла к серванту и демонстративно провела пальцем по деревянной дверце. — Значит, я здесь чужая? Значит, приживалка? Сын родной на улицу меня выкинет из-за твоих капризов?
— Никто вас не выкидывает, — я выдохнула через нос. — Но не надо лезть к моему рабочему столу.
— Твой стол в спальне должен быть туалетным, — отрезала она. — С зеркалом и пудреницей. А не этой конторой похоронной. Семью ты за этим ящиком похоронишь, вот что я тебе скажу. Своими же руками.
Она резко повернулась и ушла в свою комнату, громко захлопнув дверь. Синяя салфетка осталась лежать на краю полированного стола рядом с хрустальным графином.
ДВЕСТИ ГРАММОВ СОВЕСТИ
— Даша, я переставила твои папки, — раздался голос из комнаты.
Я вышла из ванной, вытирая лицо вафельным полотенцем.
— Куда переставили? Там лежали первичные документы по индивидуальным предпринимателям за первый квартал.
Людмила Борисовна стояла возле подоконника с пластмассовым ведром.
— В угол на тумбочку сунула. Они пыль собирают. Подоконник надо протирать каждый день, тут цветы стоят. Ты герань неделю не поливала, земля как камень.
— Не трогайте документы, пожалуйста. Там акты сверки с живыми подписями.
— Больно нужны мне твои бумажки, — фыркнула она, опуская тряпку в мыльную воду. — Я порядок навожу. Ты бы лучше на мужа своего посмотрела. Денис второй месяц в одних стоптанных ботинках ходит, подошва сбоку лопнула, а дома пыль слоями лежит, по углам паутина. Семьи у вас так не останется, Даша. Мужик уйдёт туда, где пахнет супом, а не чужими накладными.
Я посмотрела на коридорную полку. Там действительно стояли старые ботинки Дениса с трещиной на правом ранге. Он просил на прошлой неделе заказать новые на «Вайлдберриз», а я забыла — висела на телефоне с налоговой инспекцией до девяти вечера. Внутри неприятно укололо. Она была права в этой мелочи, и от этого становилось только гаже.
— Мы купим ему обувь в выходные, — сказала я.
— В выходные поздно будет, — свекровь выжала тряпку с противным чмокающим звуком. — Мужчину надо беречь каждый день. А ты только о себе думаешь. Вон, на столе опять кружка с засохшим ободком.
Вечером пришёл Денис. Сел на табурет, не снимая рабочей куртки.
— Даш, переведи мне три тысячи, — сказал он, глядя в пол между своими ботинками. — Ребятам на бензин скинуться надо, мы в выходные на рыбалку договорились.
— Денис, у нас через пять дней платёж по налогам за твой складской патент, — я оторвалась от экрана. — И тебе обувь нужна. Ты подошву заклеил?
— Да подождёт обувь, — он дёрнул плечом. — На складе грязь, новые всё равно за неделю убью. Скинь три тысячи.
— Скинь ему, Дашенька, — сладко протянула Людмила Борисовна, появляясь из кухни с тарелкой жареной мойвы. — Мужику отдых нужен. Он на складе спину гнёт, пока ты по клавишам постукиваешь. Что тебе, три тысячи жалко для родного мужа? Вон какие деньжищи на экран выводишь.
— Это деньги клиентов, — медленно проговорила я.
— Клиентов, не клиентов — в одном кошельке лежат, — свекровь поставила рыбу перед сыном. — Ешь, Денисонька, горячая ещё. Сама жарила, без этих твоих диетических выдумок.
Денис взял рыбу руками, испачкав пальцы жиром.
— Даш, ну скинешь?
— Перевела по номеру телефона, — сказала я, глядя, как он сразу оживился, даже не сказав спасибо.
— Вот и ладно, — свекровь села рядом с ним, подперев щёку кулаком. — Вот и молодец. Можешь ведь, когда захочешь. Теперь иди пол на кухне помой, я рыбу чистила, чешуя на линолеум налипла. Мне с поясницей наклоняться невмоготу.
Я посмотрела на часы. Было без двадцати девять. В десять мне нужно было выгрузить декларацию по упрощённой системе налогообложения.
— Я помою позже, Людмила Борисовна. Мне надо отправить отчёт.
— Позже у неё, — вздохнула свекровь, обращаясь к Денису. — Вот так всю жизнь и проживёшь с ней, сынок. На первом месте чужие дяди с отчётами, а родная мать с больной спиной чешую соскребать должна.
Денис торопливо прожевал хвост мойвы, встал и пошёл к выходу на балкон.
— Я покурю, — бросил он, глядя в сторону балконной защёлки.
ТОЧКА КИПЕНИЯ
Без четверти десять в комнате пахло подгоревшим маслом и мокрой тряпкой. На экране висело окно отправки файла в налоговый шлюз. Связь с сервером шла медленно, ползунок застрял на семидесяти двух процентах.
Людмила Борисовна вошла без стука. В руках у неё была пустая стеклянная банка из-под маринованных томатов.
— Вынеси в мусоропровод, — сказала она, ставя банку прямо на мой рабочий блокнот. — Воняет на всю кухню.
— Уберите с записей, — я сдвинула банку рукой. — Там реквизиты доступа.
— Какие ещё реквизиты? — она повысила голос. — Ты со мной таким тоном не разговаривай! Я тебе не прислуга, чтобы банки за вами таскать!
— Людмила Борисовна, отойдите от стола. У меня идёт передача данных. Если сейчас оборвётся сессия, платёж зависнет на трое суток, клиенту заблокируют расчётный счёт.
— Плевать мне на твои счета! — крикнула она, сделав шаг вперёд. — Ты в доме находишься! Ты мать своего мужа ни во что не ставишь! Целый день сидит, хвостом крутит перед этим стеклом! Займись домом!
Она протянула руку и с силой дёрнула шнур питания из сетевого фильтра.
— Что вы делаете?! — я вскочила со стула.
— Я порядок навожу! — взвизгнула она.
Её рука метнулась к краю стола, пальцы вцепились в крышку моего ноутбука. Я попыталась перехватить её запястье, но Людмила Борисовна с неожиданной, дурной старушечьей силой рванула тяжелый корпус на себя и с размаху швырнула его о плиточный пол возле батареи. Раздался сухой, мерзкий треск раскалывающегося пластика. Тонкий металлический уголок петли вывернуло наружу, от крышки отскочил кусок рамки, обнажив матовую матрицу. Экран мигнул сиреневым и погас намертво.
В дверях застыл Денис с сигаретой в зубах.
— Мам… Даш… Вы чего тут? — он уставился на угол батареи, не глядя ни на меня, ни на мать.
Людмила Борисовна тяжело дышала. Грудь её под трикотажной кофтой ходила ходуном.
— Ничего! — выпалила она, глядя на обломки под ногами. — Человеком её сделать хочу! Я из-за такой же проклятой работы своего Виктора упустила! Тридцать лет назад на базе сутками сидела, накладные перебирала, думала — оценят, копейку лишнюю заработаю. А он пришёл в пустую квартиру раз, пришёл два, да и ушёл к кладовщице Вере, у которой дома пироги пеклись и рубашки крахмаленные висели! Я семью свою на эти ведомости променяла, всю жизнь одна прокуковала! А ты моего сына по той же дорожке пустить хочешь?! Не бывать этому! Займись домом, дура!
Она бросила это мне в лицо, развернулась на пятках и ушла в гостиную. Через секунду оттуда донёсся звон открываемой дверцы серванта.
Денис медленно вынул изо рта незажжённую сигарету.
— Даш… Ну она же на нервах. Она за меня переживает. Ты же слышала, что с отцом было… Зачем ты её доводишь до крика?
Я посмотрела на разбитый корпус. Там, на диске, осталась база за три года. Без копии за последнюю неделю. Восемьдесят шесть тысяч рублей за саму машину и триста тысяч возможных штрафов от клиентов за сорванную отчётность.
— Уйди из комнаты, Денис, — сказала я.
Голос прозвучал совершенно сухо. В нём не было ни злости, ни дрожи.
— Даш, ну давай склеим как-нибудь. У меня на складе эпоксидка есть…
— Выйди, — повторила я.
Он посмотрел на обои над моей головой, помял в пальцах табачный фильтр и боком протиснулся в коридор.
ОСКОЛКИ НА АСФАЛЬТЕ
В пять утра за окном забрезжил серый, холодный свет. Город ещё спал, только редкие маршрутки шуршали шинами по мокрому шоссе за пустырём.
В квартире стояла вязкая, душная тишина. Людмила Борисовна храпела в гостиной на раскладном диване, Денис спал на кухне, поджав колени на узком кухонном уголке.
Я вышла в коридор босиком. Подошла к окну гостиной и повернула белую пластиковую ручку. Рама распахнулась настежь. В комнату хлынул сырой октябрьский воздух, пахнущий остывшим железом и прелыми тополями. Четвёртый этаж. Внизу — пустой асфальт перед подъездом, крышка мусорного бака и серая полоса бордюра.
Храп свекрови оборвался. Она заворочалась на диване, натянула байковое одеяло до подбородка и приоткрыла один глаз.
— Дует, — хрипло сказала она со сна. — Закрой. Просквозит.
Я не ответила. Подошла к серванту.
— Ты чего там шуршишь в такую рань? — её голос стал увереннее, с привычной командной хрипотцой. — Спать дай людям. Денису через час вставать.
Я открыла стеклянную створку. На полке ровными рядами стоял чешский хрусталь. Графин с тяжелой пробкой, двенадцать бокалов на тонких ножках, глубокая ваза для фруктов с резным рисунком «виноградная лоза». На краю лежала та самая синяя салфетка.
Я взяла вазу двумя руками. Стекло было ледяным, тяжёлым, массивным.
— Положи на место, — сказала Людмила Борисовна, приподнимаясь на локте. В её голосе прорезалось раздражение. — Это бабушкино наследство. Не твоими руками нажито.
Я шагнула к распахнутому окну, вытянула руки вперёд и разжала пальцы.
Секунда тишины.
Внизу, на сером асфальте, раздался оглушительный, сухой звонкий взрыв. Тяжёлый чешский хрусталь разлетелся на тысячи блестящих ледяных игл, осыпав бордюр и крыльцо.
Людмила Борисовна села на диване. Лицо её вытянулось, одеяло сползло на пол.
— Ты… ты что сдурела? — прошептала она. Глаза её забегали по подоконнику. — Ты что творишь?!
Я вернулась к серванту, взяла графин с притёртой пробкой и три фужера, зажав их ножки между пальцами.
— Стой! — свекровь вскочила на ноги, путаясь в подоле ночной рубашки. — Денис! Денис, вставай! Она с ума сошла! Полицию зови!
Графин полетел следом. Внизу снова грохнуло — гулко, как выстрел. Следом со звоном брызнули фужеры.
Из кухни выскочил Денис в одних трениках. Волосы всклокочены, глаза круглые, испуганные.
— Даша! Ты чего?! Мама, что происходит?!
— Она сервиз бьёт! — заголосила Людмила Борисовна, хватаясь за ворот рубахи. — Фамильный! Мамин! Денис, держи её, свяжи её!
Я не торопилась. Подошла к серванту, достала стопку салатниц. Взяла синюю фланелевую салфетку, спокойно вытерла пальцы от пыли и бросила тряпку на пустую полку.
— Ноутбук стоил восемьдесят шесть тысяч рублей, — сказала я, глядя прямо в лицо свекрови. — В серванте стояло двадцать четыре предмета. По три с половиной тысячи за штуку как раз выходит стоимость моей разбитой машины.
— Да ты зверь! — свекровь попыталась схватить меня за плечо, но наткнулась на мой взгляд и отдёрнула руку, словно обожглась о лёд. Уверенность слетела с неё разом. Рот открылся, задрожал подбородок. — Денис… сделай что-нибудь… Это же хрусталь… Настоящий, богемский…
Денис стоял между столом и окном, вжав голову в плечи. Он посмотрел на пустую полку серванта, потом на открытую створку, откуда тянуло сыростью, потом уставился в пол.
— Даш… ну хватит, — выдавил он, глядя в угол ковра. — Ну всё уже, успокойся. Мы же договорились…
— Мы ни о чём не договаривались, — я взяла последние две креманки. — К девяти утра чтобы духу вашей мамы в моей квартире не было. Вместе с тобой.
Креманки вылетели в окно. Короткий хруст внизу поставил точку.
Людмила Борисовна стояла посреди комнаты босиком на холодном паркете. Она больше не кричала. Она смотрела на распахнутую пустую витрину, где на деревянной полке сиротливо чернела синяя тряпка, и беззвучно шевелила бледными губами. Сказать ей было нечего.
ПРОСТАЯ ПОСУДА
К десяти утра в коридоре стояли две клетчатые сумки и картонная коробка, перемотанная скотчем.
Людмила Борисовна сидела на банкетке в пальто, положив руки на колени. Она не смотрела по сторонам, не поправляла берет. Когда таксист нажал на клаксон во дворе, она поднялась тяжело, как старуха, и первой вышла на лестничную площадку, не обернувшись.
Денис задержался в дверях. Он держал в руке пакет со своими кроссовками и зарядкой от телефона.
— Даш, я матери помогу сумки довезти, — сказал он, глядя на замок входной двери. — Вечером приеду. Поговорим по-человечески.
— Ключи оставь на тумбочке, — ответила я из кухни.
Он постоял несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу. Потом полез в карман, вытащил связку с круглым металлическим брелоком и положил на обувную полку. Металл звякнул о дерево. Дверь захлопнулась.
Я вышла во двор через полчаса, держа в руках веник, металлический совок и плотный чёрный мешок для строительного мусора.
На сером асфальте под моими окнами блестела широкая полоса битого стекла. Острые грани гравированного чешского хрусталя искрились под бледным утренним солнцем, въевшись в трещины асфальта. Соседка со второго этажа, выгуливавшая спаниеля, остановилась у палисадника, посмотрела на груду осколков, потом перевела глаза на мои окна.
Я не стала ничего объяснять. Просто сметала в совок гранёные ножки фужеров, тяжёлые куски донышек с тиснением и мелкую сверкающую крошку. Мешок быстро тяжелел, глухо брякая при каждом движении. Когда асфальт стал чистым, я завязала узел и отнесла его к мусорным бакам.
Днём я поехала в торговый центр на автобусе. Зашла в отдел посуды хозяйственного магазина. Там на длинных металлических полках стояли одинаковые, дешёвые фабричные товары.
Я выбрала тяжелую белую кружку из толстой керамики без рисунков за сто двадцать рублей и плоскую стеклянную тарелку из прозрачного дымчатого стекла. Оплатила картой на кассе.
Дома я вынула из кладовки старый запасной системный блок, подключила его к монитору и поставила на подоконник кружку с горячей водой. В серванте было пусто. Распахнутая створка больше не отражала гранёный свет, за стеклом виднелась только ровная деревянная стенка.
Я села за стол, открыла резервную базу данных и начала вбивать первую строчку отчёта. Руки были спокойными и сухими.
Должна ли была героиня простить выходку свекрови ради сохранения брака, или уничтожение чужой реликвии в ответ на разрушение собственного дела — единственная справедливая мера?
— Я не собираюсь отдавать первый взнос на квартиру ради долгов золовки! Пусть сама отвечает за свои кредиты!