– Дачу перепишешь на Олесю. До Нового года, пока я ещё своими ногами хожу.
Свекровь сказала это прямо в коридоре, не сняв берета. Пакет с антоновкой поставила на обувную полку, рядом с Пашиными ботинками, будто гостинец и приговор шли у неё одним набором.
Я только вернулась из лаборатории. Рукав кофты был весь в гипсовой пыли, я тёрла его ладонью и никак не могла оттереть.
– С какой стати? – спросила я.
– С такой, что у Олеси двое детей и ни кола ни двора. А ты туда за лето два раза съездила. Я считала, Надя.
– Считали. А сколько лет я туда ездила, пока ваша Олеся замуж выходила да разводилась, тоже посчитали?
Людмила Аркадьевна прошла на кухню, как к себе. Паша сидел над тарелкой борща. Ложка звякнула о край – и всё. А он, зараза, даже голову не поднял.
Свекровь загибала пальцы. Баню на участке ставили на её деньги, двести восемьдесят тысяч, она тогда продала гараж покойного Виктора Степановича. Грядки полола она. Тимоша с Никой там каждое лето, с июня по август. А я в своей лаборатории с утра до ночи «зубы клею», мне дача без надобности.
Слово «клею» она произнесла так, будто я на рынке семечками торгую.
– За баню спасибо, – сказала я. – Только дачу мне отец подарил за два года до того, как я вашего сына вообще увидела. Он дом своими руками собирал, по брёвнышку. Переписывать я ничего не буду. Ни до Нового года, ни после.
– Отец твой, царство ему небесное, человек был, – свекровь поджала губы. – Он бы понял. А ты в кого такая, не знаю.
Ушла она через пять минут. Антоновку забрала с собой, всю, до последнего яблока.
Я села напротив мужа.
– Паша, ты знал?
– Мама давно говорит, – он отодвинул тарелку. – Ну а что, Надь. Олеське правда некуда. Гарик квартиру ещё до свадьбы на себя купил, она там никто. Пусть поживёт пока.
– Пока – это сколько? И где она сейчас живёт?
Паша помолчал. Встал, налил себе в стакан из чайника, хотя чайник только что вскипел, и обжёгся.
– На даче. С конца августа. Я ей ключи дал.
***
В субботу я поехала в «Рябинку» первым автобусом. Двадцать минут от конечной, потом пешком через переезд.
У Зины, соседки, на штакетнике сохли трёхлитровые банки, надетые горлышками вниз. Зина их так сушит лет двадцать, и каждый раз мне кажется, что забор отрастил себе стеклянные головы.
Олеся развешивала бельё. Детские колготки, Пашина старая рубашка, наволочки с уточками. Увидела меня – уронила прищепку в траву.
– Надь. Привет.
– Привет. Кто тебе разрешил тут жить?
– Паша, – она подняла прищепку, повертела в пальцах. – Я думала, он тебе сказал.
Дура я была, конечно. Запасные ключи от дачи сколько лет висели у Паши на брелоке вместе с гаражными, и мне ни разу в голову не пришло их забрать.
На веранде было чисто, чище, чем при мне. На столе тетрадки, пенал Ники с котиком, банка с астрами. А на стене, над дверью, – пустой гвоздь.
Там висел отцовский барометр. Латунный, в деревянном круге, отец купил его на барахолке ещё при Брежневе и каждое утро постукивал по стеклу пальцем. Стрелка почти всегда стояла на «переменно».
– Где барометр?
– В сарае, в коробке. Ника сказала, что стрелка на неё ночью смотрит. Я сняла, Надь, я аккуратно, в полотенце завернула.
Я пошла в сарай. Коробка из-под обогревателя, полотенце в горошек. Барометр лежал целый. Я долго держала его на коленях, сидя на перевёрнутом ведре.
Олеся стояла в дверях сарая. Худая, в моей старой куртке, которую я оставляла тут для огорода.
– Ты не злись, – сказала она. – Мне самой противно. Сорок четыре года, а живу у брата на даче, как студентка на картошке.
У брата. Я это «у брата» запомнила, но тогда промолчала.
– Я на месяц, честно. Найду комнату поближе к Тимкиной школе. Мне сейчас правда некуда, у меня после развода всё по нулям.
– До первого октября, – сказала я. – Не позже. И барометр повесь обратно.
– Повешу.
– А то, что мама твоя говорит про дарение, – забудь. Этого не будет.
Олеся кивнула. Слишком легко кивнула, будто речь шла о соли, которую надо не забыть купить.
В автобусе я достала телефон. Пропущенный от председателя товарищества. Геннадий Борисович не звонил мне ни разу, даже когда я два года подряд забывала про взносы.
Девять сердечек в общем чате
Геннадий Борисович перезвонил сам, пока я шла от остановки к дому.
– Надежда Николаевна, вы извините, что дёргаю. Тут ваша свекровь приходила. Просит переоформить членскую книжку на Олесю Викторовну. Говорит, вы участок дарите, документы на днях будут.
– Я ничего не дарю.
– Вот и я так подумал, – в трубке что-то хрустело, он, кажется, ел сушки. – Без выписки из реестра я, сами понимаете, ни одной бумажки не трону. Но вы бы с роднёй разобрались. Она уже в общий чат написала, что у нас на восемнадцатом участке новая хозяйка. Люди поздравляют.
Поздравляют.
Я потом прочитала этот чат. Под сообщением Людмилы Аркадьевны стояло девять сердечек и одно «А Надя как же?» от Зины. Противно, если честно. Зине я в тот же вечер позвонила и сказала спасибо, просто так, без объяснений.
В среду я отпросилась пораньше и поехала к свекрови. В сумке лежал конверт. Двести восемьдесят тысяч, те самые, банные. Сняла со своего вклада, Паше говорить не стала.
В автобусе почему-то вспомнилось училище. Мы отливали первые гипсовые модели, и Светка Корнеева уронила свою прямо на экзамене. Челюсть раскололась ровно пополам, а преподаватель посмотрел и сказал, что так даже нагляднее. Светка потом ушла в парикмахеры и, говорят, очень довольна. Впрочем, не о том речь.
Свекровь открыла не сразу. В квартире пахло корвалолом и жареным луком. На холодильнике висел магнит из Анапы, у которого давно отвалилась буква «п», и получалось «Ана а». Каждый раз хочется дорисовать её фломастером.
Чаю она мне не предложила. Раньше всегда предлагала, даже когда мы ругались из-за Пашиной работы.
Я положила конверт на стол.
– Это за баню. Всё, что вы вложили. Можете пересчитать.
Людмила Аркадьевна на конверт даже не посмотрела.
– Ты меня купить решила?
– Я вам возвращаю. Чтобы не было разговоров, чья там баня и кто кому должен.
– Мне не деньги нужны, – она двинула конверт обратно ребром ладони, как крошки со стола. – Деньги Олеся за полгода проест. Мне надо, чтобы у неё было своё. Своё, понимаешь? Я помру – кто её пустит? Паша? Так он под тобой ходит.
– Паша ни под кем не ходит. А я тут при чём?
– Ты – при даче, – сказала свекровь. – Тебе одной она зачем? Дочь у тебя взрослая, с парнем своим живёт, ей твоя дача сто лет не нужна. А у Олеськи двое на руках.
Я сказала, что могу помочь Олесе с жильём. Первый месяц оплатить, залог внести. Свекровь махнула рукой: съёмное – это не своё, сегодня пустили, а завтра хозяйка внука туда заселила, и иди с детьми на вокзал.
Конверт я забрала. Положила в сумку и всю дорогу до дома держала сумку на коленях обеими руками, как будто там не деньги, а кошка.
***
Паша вечером долго мыл посуду. Две тарелки и сковородку минут двадцать. Потом вытер руки и сел напротив.
– Мама звонила. Плакала, Надь. Говорит, ты ей деньги в лицо швырнула.
– Я положила на стол.
– Ну какая разница. Ты пойми, ей семьдесят шесть. Ей за Олеську страшно. А мы туда за лето два раза выбрались, и то шашлыки пожарить.
– Мы выбрались два раза, потому что ты не хочешь. Я бы каждые выходные ездила.
– Так езди! – он вдруг повысил голос и сам же испугался, оглянулся на дверь, будто там кто-то стоял. – Езди, кто тебе не даёт. Только ты же не ездишь.
Ответить мне было нечего. Не ездила. Работы много, спина, автобус по выходным через раз. Отцовский дом стоял, а я появлялась там как гость, на майские да на яблоки.
Ночью не спала. Встала в третьем часу, налила чаю и забыла его выпить. Сидела и думала: а вдруг я правда жадная? Вдруг меня держит не отец, а просто это «моё, не отдам»? Олесе сорок четыре, двое детей, Тимка, крестник мой, в школу теперь с дачи через переезд ездит. Бывший алименты платит копеечные. А я тут из-за брёвен и барометра.
Открыла в телефоне объявления, посмотрела, сколько стоят комнаты возле Тимкиной школы. Дорого. Одна, правда, ничего, с балконом, но хозяйка писала «только без детей». Потом зачем-то посмотрела, сколько стоят дачи вроде нашей. Закрыла.
Под утро почти решила позвонить свекрови и сказать: ладно, подумаю. Не позвонила. Не потому, что передумала. Просто в семь утра звонить неприлично, а к восьми мне надо было в лабораторию.
В обед пришло сообщение от Зины: «Надя, вчера к Олесе люди приезжали на машине. Мужчина с женщиной. Ходили с рулеткой, участок мерили. Ты в курсе?»
Чего не знала свекровь
Олеся копала картошку. Середина сентября, земля по утрам уже холодная. Ника сидела на крыльце в шапке с помпоном и раскладывала клубни на две кучки: мелкие и «на суп».
– Кто к тебе приезжал в среду?
Олеся выпрямилась, оперлась на черенок.
– Знакомые.
– С рулеткой знакомые?
Она помолчала. Посмотрела на Нику, потом на меня. Воткнула лопату в землю.
– Покупатели, – сказала тихо. – Я просто цену узнать. Надь, ну чего ты так смотришь? Я что, зимовать тут буду? С печкой? Тимку в школу через переезд по темноте водить? Я хотела продать и взять однушку в ипотеку. На первый взнос не хватает, а тут как раз.
– Мою дачу продать.
– Мама сказала, ты всё равно отдашь. Что ты поломаешься и отдашь, ты всегда так.
Не помню уже, кто из нас первым произнёс это слово вслух, «продать», она или я. Помню только, что Ника перестала перекладывать картошку и слушала, открыв рот.
– А мама знает, что ты продавать собралась?
Олеся отвела глаза.
– Нет. И не говори ей, ладно? Она думает, я тут розы буду сажать и Тимку на воздухе растить. Ей так спокойнее.
– А Паша?
– Паша знал, – она пожала плечами. – Он сказал, что это потом. Что главное – сначала переоформить.
Я позвонила мужу прямо с огорода. Он долго не брал, потом взял, и в трубке гудел станок у них в цеху.
– Это просто разговоры, Надь, – сказал он. – Никто ничего не продаёт. Олеська прицениться хотела.
– Ты знал. С самого начала?
– Я на работе. Вечером поговорим.
Олеся всё это время стояла рядом и ковыряла лопатой землю, будто ничего не слышит. Потом сказала, не поднимая головы:
– Ты только не думай, что я тебя обмануть хотела. Я хотела, чтобы ты сама отдала. Это разное, Надь.
Может, и разное. Я так и не поняла чем.
Вечером мы не поговорили. Он пришёл поздно и лёг, отвернувшись к стене. Барометр так и лежал в сарае, в полотенце в горошек, я проверила перед уходом. До первого октября оставалось две недели с хвостиком.
***
В понедельник ко мне в лабораторию пришла свекровь.
Я её сначала не узнала. Стояла в дверях, держала у рта платок и говорила сквозь ткань, невнятно. Верхний протез треснул по нёбу. Я делала его шесть лет назад, денег, понятно, не взяла.
– Шуп ела, – сказала она, покраснела и отвернулась. – Шуп, Надя. Ш фрикадельками.
Я посадила её на табуретку у окна. Сказала, что минут сорок, не меньше. Она кивнула и сложила руки на сумке, ровно, как в очереди в поликлинике.
Работать при ней было странно. Я склеивала трещину, ставила в полимеризатор, шлифовала. Свекровь молчала. На подоконнике у нас третью неделю лежат чьи-то забытые очки в синей оправе, и никто за ними не приходит. Она их взяла, повертела и положила обратно, дужками вверх.
– Я, Надя, не за себя, – сказала она вдруг. Без протеза голос был старушечий, совсем чужой. – Мне семьдесят шесть. Виктора нет. Я помру – Олеська с детьми куда? К этому её Гарику на коврик?
Я молчала.
– Ты думаешь, я забыла, как твой отец нам крышу перекрывал? В девяносто восьмом. Неделю на крыше просидел, денег не взял. Я помню, Надя. Я всё помню.
Она замолчала и долго смотрела в окно, где ничего не было, кроме гаражей и чьей-то перевёрнутой тачки.
– Людмила Аркадьевна, – сказала я. – Олеся хочет дачу продать. Покупатели уже приезжали.
Свекровь повернулась. Посмотрела на меня так, как смотрят на дождь, который обещали, а он не пошёл.
– Врёшь, – сказала спокойно. – Олеся бы мне сказала.
Я отдала ей протез. Она вставила его, отвернувшись к стене, щёлкнула челюстью, проверяя. Сел хорошо, я своё дело знаю.
– В четверг в одиннадцать у нотариуса на Садовой. Я записала нас. Придёшь – подпишешь. И не позорь меня, Надя, перед людьми.
– Приду, – сказала я.
Когда за ней закрылась дверь, я ещё минуту сидела и смотрела на синие очки. Потом позвонила дочери.
– Кать, отпросись в четверг к десяти. И паспорт возьми.
– Мам, что случилось?
– Приедешь – расскажу.
Потом позвонила в ту же контору на Садовой и записалась на десять. Вечером достала с антресолей папку: отцовский договор дарения, выписку, план участка с его карандашными пометками на полях. Катя перезвонила ближе к ночи. Я рассказала ей всё. Она долго молчала, а потом спросила только одно:
– Мам, а папа знает?
Я сказала, что узнает. В четверг. Как все.
Без десяти одиннадцать
В приёмной у нотариуса стоял кактус в кофейной чашке с отбитой ручкой. Помощница, девочка лет двадцати, всё время сосала мятный леденец и постукивала им о зубы. Я сразу подумала про эмаль. Профессиональное.
Нотариус, Ирина Олеговна, читала договор вслух, медленно, каждое слово. Даритель – Сомова Надежда Николаевна. Одаряемая – Сомова Екатерина Павловна. Земельный участок и садовый дом в товариществе «Рябинка».
– Согласие супруга не требуется, – сказала она, глянув в папку. – Имущество получено вами в дар до брака, это ваша личная собственность. Вы понимаете, что после регистрации распоряжаться всем будет дочь? Продать, подарить, сдать – без вас.
– Понимаю.
– Екатерина Павловна, вы принимаете дар?
Катя посмотрела на меня. Ручка в её пальцах остановилась над строчкой и так и висела, наверное, секунд пять. Я не торопила.
– Принимаю, – сказала Катя и подписала.
В десять сорок всё было закончено. Нотариус сказала, что сама отправит документы на регистрацию. Мы вышли в коридор. Я села на стул возле кактуса, Катя встала у окна и грызла ноготь, как в восьмом классе перед контрольной.
Без десяти одиннадцать пришли они. Свекровь в выходном пальто цвета какао, в том самом берете, с брошкой на лацкане. Олеся с прозрачной папкой под мышкой. Паши не было.
– Ну что, – свекровь увидела меня и даже улыбнулась. – Пришла всё-таки. Молодец. Катенька, и ты здесь? Вот и хорошо, при внучке.
– Пришла, – сказала я. – Уже подписала.
Я протянула ей свой экземпляр. Она долго искала очки по карманам, нашла, надела. Читала, шевеля губами. Дошла до слова «одаряемая» и остановилась.
Помощница выглянула из-за стойки:
– Сомова Людмила Аркадьевна, на одиннадцать? Вы на консультацию? Проходите, пожалуйста.
Свекровь не пошла. Стояла посреди приёмной с листом в руках. Потом аккуратно сложила его пополам, потом ещё раз, сунула в карман пальто. Тут же вынула, развернула и положила на стул рядом со мной.
– Катя, – сказала она. – Ты знала?
– Бабуль, это мамина дача, – Катя покраснела до ушей. – Была.
Олеся засмеялась. Коротко, некрасиво.
– Ну ты даёшь, Надя. Внучку против бабки выставила. Красиво.
Свекровь застегнула пальто. Не на ту пуговицу: верхняя петля осталась пустой, а внизу полу перекосило. Я хотела сказать, но не сказала. Она вышла, ни с кем не попрощавшись, даже с помощницей.
Паша поднимался по лестнице, когда она спускалась. Я видела в окно, как он остановился и как мать прошла мимо него, будто мимо почтовых ящиков. Он поднялся к нам, посмотрел на листок на стуле.
– Ты зачем так? – спросил он. – Дома нельзя было сказать?
– Дома я говорила. Две недели подряд.
***
Олеся съехала в начале октября, на неделю позже, чем обещала. Нашла комнату в двух остановках от Тимкиной школы. Ключи передала через Зину. Катя в тот же день поменяла на даче замок.
Паша живёт у матери. Говорит, пока ей нездоровится. Приезжает по вторникам за чистыми рубашками, пьёт чай стоя и уходит. Про дачу мы не говорим. Знал ли он с самого начала про покупателей, так и не сказал, а я перестала спрашивать.
Тимоша, крестник мой, на мой день рождения не позвонил. Ника передала через Катю открытку, нарисованную фломастерами: дом, солнце, кошка. Людей на открытке не было.
Катя привезла мне ключ от нового замка, положила на стол.
– Мам, это твой. Приезжай когда хочешь.
– Спасибо, – сказала я. И только потом сообразила, за что благодарю. За ключ от отцовского дома.
В ноябре я поехала туда одна. Зина уже сняла свои банки с забора. Я протопила печку и села на веранде в старой куртке, той самой, огородной. Олеся её оставила на гвозде в сенях, постиранную. Гвоздь над дверью пустой.
Барометр так и не нашёлся. Коробка в сарае стояла, полотенце в горошек лежало, а его не было. Олеся сказала по телефону, что не брала. Может, и не брала. Может, Ника куда-то унесла. Может, Паша прихватил, когда помогал сестре с вещами. Не знаю.
На прошлой неделе Катя обронила, что они с Денисом через пару лет, может, подумают про ипотеку, и дача тогда, может быть, пригодится. Я ничего не ответила. Это теперь её дача, она имеет право.
Свекровь, говорят, мой протез носит. Держится.
Я часто вспоминаю тот четверг. Не подпись – подпись я бы поставила снова. А то, что я знала, во сколько она придёт и в каком пальто, и молча сидела у кактуса, пока она поднималась по лестнице.
Скажите честно: вы бы на моём месте предупредили свекровь заранее, дома, без чужих людей? Или тоже дали бы ей прийти к нотариусу в выходном пальто?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Ты из меня решил дойную корову сделать? Просчитался! — отрезала невеста