– Квартиру я Артуру оставила, – сказала свекровь и протянула ладонь. – Сдачу давай.
Я ещё стояла в прихожей в мокром ярко-синем дождевике, и обе сумки оттягивали руки почти до пола. В одной картошка, кефир и гречка, в другой мешок наполнителя для кота. Мой ключ так и торчал в замке, с красной шерстяной ниткой на головке. Эту нитку Зоя Никитична привязала сама, в первую же неделю, как я начала ходить к ней с сумками, чтобы я не путала её ключ со своими.
– Как это оставила? – спросила я и поставила сумки на коврик.
– Так и оставила. В пятницу дарственную оформили, Артурчик уже и бумагу из регистрации забрал.
– А нам почему никто не сказал?
– Лёне я ещё в августе сказала. А тебе зачем? Ты бы сразу шум подняла. – Она надела очки и поднесла чек к лампе. – Кефир по девяносто восемь? У рынка по восемьдесят девять!
Я разулась, отнесла сумки на кухню и стала разбирать их на табуретке, потому что стол у свекрови всегда занят: клеёнка в подсолнухах, сахарница, стопка газет, которые я ей сама же и приношу. Рыжий Тишка тёрся о мои мокрые штанины и требовал своё.
Про квартиру я спорить не собиралась. Квартира её, подарить её она может хоть соседке снизу. Только весь август Лёня по воскресеньям сидел у меня на кухне, ел голубцы и про разговор с матерью молчал так, будто его и не было.
– В августе, – сказала я. – Он у нас весь август голубцы ел и ни слова.
– Ну и ел. Голубцы тут при чём?
Я поставила гречку в шкафчик, к трём таким же пачкам. Запас свекровь любит, а съедает его Тишка: гречку она варит ему с курицей.
– Ладно, подарили и подарили, ваше право, – сказала я. – А сумки тогда кто вам будет носить? Артур?
– Артур работает. Ему через весь город ехать.
– Я тоже работаю, Зоя Никитична.
– Так тебе же по пути! – Она высыпала сдачу на клеёнку и стала двигать монеты пальцем, по одной. – Квартира тому, кому нужнее. А сумки тому, кому по пути.
Мне по пути до почтовых ящиков на первом этаже. Это я знаю точно: дом на Ленинградской девятый год входит в мой участок, шестьдесят квартир, два подписчика «Красного Севера» и одна пенсионерка, которая выписывает журнал про огород. Пятый этаж в участок не входит. Восемьдесят ступенек я как-то посчитала и больше не пересчитываю. А кому, скажите, по пути пятый этаж без лифта?
– С этой недели пятница на Артуре, – сказала я. – Я ему сама позвоню.
– Позвони, позвони. – Свекровь ссыпала монеты в кошелёк и взяла пульт. – Он тебе скажет.
Телевизор заговорил про погоду в Череповце. Чек я, как всегда, сунула в жестяную коробку из-под датского печенья на полке у зеркала. Там у свекрови живут квитанции за свет, пуговицы, часы свёкра, которые стоят с девяносто восьмого года, и стопка старых сберкнижек под аптечной резинкой.
На четвёртом этаже опять жарили рыбу. Артуру я позвонила прямо у подъезда, под козырьком. Длинные гудки, потом сообщение: «Занят, перезвоню». Не перезвонил ни в тот вечер, ни на следующий.
***
С Лёней мы женаты двадцать седьмой год, сын Костя давно в Петербурге. Свекрови семьдесят девять. Артур младше Лёни на девять лет, развёлся, снимает однушку за рекой и приезжает к матери на Новый год и на её день рождения. Ещё он шлёт ей открытки. Почтой, через мой же участок, с одной и той же подписью «Мамуле от сыночка». Открытку отправить, конечно, проще, чем подняться на пятый этаж.
Сумки начались четыре года назад, когда свекровь перестала поднимать что-нибудь тяжелее пакета молока. Решили это без меня, но как будто со мной: мне ведь по пути. И так каждый вторник и каждую пятницу. В шесть заканчиваю участок, захожу в магазин у остановки, список в телефоне, он годами не меняется. Две сумки, лестница, чек на клеёнку, сдачу в ладонь. Свекровь пересчитывает, Тишка орёт, по телевизору новости. Однажды я прикинула: выходило больше четырёхсот подъёмов.
Почему квартира младшему, мне тогда казалось понятным. Артур поздний, тихий, до школы держался за её юбку, и жалела она его всю жизнь, а Лёню всю жизнь хвалила. У старшего жена, сын, своя двушка на Пошехонском шоссе. Младшему нужнее. У половины моего участка такая же история.
Вы спросите, зачем я тогда полезла со своей пятницей. А потому что квартиру отдали одному, а носить оставили другой, и мне хотелось хотя бы услышать это вслух. Одну вещь в те дни я видела каждый вечер и не придавала ей значения. Потом вспоминала её много раз.
***
Дома Лёня жарил картошку на сковороде с отбитой ручкой и держал её через полотенце. Вытяжка гудела. Я не стала снимать дождевик, только расстегнула.
– Ты знал с августа?
Он не обернулся. Помешал картошку, убавил огонь.
– Знал.
– И молчал.
– А что говорить? – Он выключил конфорку. – Ты бы к ней поехала ругаться. А мама в своём праве.
– Я не про квартиру, Лёня. Я про сумки.
– Ну потерпи. Артур освоится, начнёт ездить.
Он открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл, ничего не взяв.
– Он за всё это время не освоился, а тут вдруг начнёт?
– Тая.
– Что Тая? Он мне даже не перезвонил.
Лёня переставил сковороду на холодную конфорку и вытер полотенцем сухие руки. Достал тарелки, поставил одну передо мной, другую напротив, ровно, как в столовой. И ушёл на балкон.
Курить он бросил три года назад. Стоял там без сигареты, в одной майке, и смотрел на гаражи. Лёня, который из-за чужой машины на своём месте мог полчаса выяснять, чья она, про мамину квартиру не сказал ни слова. Ни «почему Артуру», ни «а как же я». Тогда я решила, что он просто устал: от матери, от брата и от меня заодно.
– Мама просила в субботу окна ей помыть, – сказал он, приоткрыв балконную дверь. – Артур в воскресенье придёт смотреть, что там переделывать.
Картошка остывала и слипалась. Я так и сидела в расстёгнутом дождевике, и с подола на линолеум капало.
Тот, кому всегда по пути
В субботу я мыла свекрови окна. На пятом этаже их моют с табуретки, высунувшись по пояс и держась за раму одной рукой. Газета скрипела по стеклу, внизу мальчишка лупил мячом в стенку трансформаторной будки. Свекровь сидела в кресле и показывала пальцем, где разводы.
– Зоя Никитична, давайте посчитаем, – сказала я, не оборачиваясь.
– Чего ещё считать?
– Деньги. Вы даёте на продукты две тысячи, а чек выходит в среднем три двести. Разницу докладываю я.
Я провела газетой по последнему разводу, слезла и посмотрела на стекло сбоку, против света.
– Ну и докладывай, не обеднеешь, – сказала свекровь.
– За сентябрь вышло девять тысяч шестьсот. Моих.
– Гляди-ка, посчитала.
– Давайте так. Вы даёте по чеку, сколько вышло. А пятницу берёт Артур. Не хочет таскать сам, пусть заказывает доставку, двести рублей, курьер до двери.
Свекровь поджала губы и стала разглаживать на коленях фартук, который и так лежал гладко.
– Чужого мужика мне в дом!
– До двери, Зоя Никитична.
– Не выдумывай, я чужим не открываю. – Она подняла палец. – И пирог к завтрашнему испеки, капустный. Артурчик капустный любит.
Представляете? Окна в субботу, пирог к воскресенью. Что будет к следующим выходным, побелка?
Свекровь смотрела мимо меня, на стекло, где ещё блестела вода.
– Он у меня до трёх лет не говорил, – сказала она вдруг, и голос у неё сел. – Я уж думала, так и будет молчать. А у этого окна первое слово сказал. «Машина».
Она отвернулась к серванту и долго поправляла фарфоровую балерину с отбитой рукой. Я дотёрла угол рамы и спросила то, о чём спрашивать не собиралась.
– А Лёне вы что-нибудь оставили?
– Лёнечка своё получил. Ему грех жаловаться.
– Что получил?
– Что надо, то и получил. – Она махнула рукой. – В среду вон заезжал, просил, чтоб я тебя не дёргала. Квитанцию за свет лучше найди, в коробке.
Резинка на сберкнижках лопнула у меня в пальцах, и они разъехались по полу веером. Я собрала их, у одной был срезан уголок.
В среду Лёня пришёл в одиннадцатом часу и сказал, что задержали на смене. Значит, ездил к матери, тайком. Я тогда решила, что он за меня заступался, по-своему, как умеет: тихо и за спиной.
А «своё получил» я поняла так, как было удобно. Тридцать с лишним лет назад свекровь платила за Лёнин техникум и до сих пор при гостях это вспоминала. Да и всё у старшего есть: жена, сын, работа в депо, крыша над головой. Одному учёба, другому стены. Обычная материнская арифметика.
***
Пирог я испекла, чтобы не было разговоров, будто не испекла. В воскресенье Артур пришёл с рулеткой. Свекровь в новой кофте, той, что я дарила ей на Восьмое марта, сидела у окна, домытого мной до скрипа.
Артур прошёлся по комнате и постучал костяшками по стене между комнатой и кухней, будто выбирал арбуз.
– Вот эту снесу, – сказал он и вытянул рулетку. – Будет кухня-гостиная.
– А мама в этой гостиной где спать будет? – спросила я.
– Ну не сейчас же. Потом.
Свекровь смотрела на него, как смотрят на мальчика, который принёс из школы пятёрку. Рулетка со щелчком уползла в корпус. Артур отрезал себе пирога, угол, где больше начинки, и сел на мою табуретку.
– Артур, а пятница? – спросила я.
– Какая пятница?
– Сумки. Ты же теперь хозяин.
– Я теперь хозяин, мне и решать. – Он откусил, прожевал. – Ладно, пятница моя. И сантехника пришлю, у мамы кран капает. У меня мужик знакомый, золотые руки.
– Видишь? – сказала свекровь. – А ты сразу шум.
Артур отрезал себе ещё кусок, уже не спрашивая.
***
В пятницу без двадцати восемь у меня зазвонил телефон.
– Где кефир? – спросила свекровь вместо «алло». – Артур не приехал. Телефон не берёт.
– Он обещал, Зоя Никитична.
– Мало ли что обещал. Устал мальчик.
– А я не устала?
Но она уже положила трубку.
В магазине у остановки передо мной стоял мужчина в кепке и выкладывал на ленту мелочь, по монетке.
– Мужчина, можно побыстрее? – сказала я громче, чем надо.
Он оглянулся, посмотрел на меня и стал считать ещё медленнее. Кассирша вздохнула. И что я на него? Он-то при чём?
Сантехник, конечно, тоже не пришёл. Кран капал в эмалированную кружку, которую свекровь подставила, чтобы вода не пропадала зря. На чеке я написала ручкой сверху: «плюс тысяча сто сорок» и положила его в коробку.
– Это ещё что? – спросила свекровь.
– Сколько я доложила. Теперь буду писать на каждом. И это последняя пятница, Зоя Никитична. Следующая Артурова.
– Ишь, бухгалтер нашёлся.
Она прибавила звук у телевизора.
Внизу я села на лавку у подъезда. Было темно и сыро, на коленях лежали пустые сумки, сложенные вчетверо. На подоконнике пятого этажа сидел Тишка, на свету почти оранжевый. По двору соседка с третьего вела таксу в вязаной жилетке, и такса шла важно, словно несла службу.
Дома, когда я уже легла, пришло сообщение от Артура. Длинное, на весь экран. Я прочитала первую строчку и положила телефон на тумбочку экраном вниз. Лёня спал, отвернувшись к стене.
Что прозвучало у подъезда
Сообщение я дочитала утром, в отделении, пока раскладывала газеты по домам. Артур писал, что маме и так тяжело, что я из-за кефира раздуваю скандал, что пятница у него сорвалась по уважительной причине. По какой, не написал. Последняя строчка была: «Тебе же всё равно по пути».
Во вторник я всё равно пошла. Вы скажете: а как же последняя пятница? А так. К вторнику в холодильнике у свекрови остаются полбанки огурцов и кошачий корм, и Артур знает это не хуже меня. Не прийти назло я могла. Только досталось бы это назло не Артуру.
Чеки я теперь подписывала сверху, «плюс столько-то». Свекровь доставала их из коробки, читала через очки и складывала обратно. Молчала, только сдачу пересчитывала дважды. Лёня за неделю два раза сам предложил сходить в магазин и оба раза забыл. Я не напоминала.
В пятницу на лавке у подъезда сидели трое: свекровь в сером пальто, соседка с таксой на руках и та самая пенсионерка с журналом про огород, в беретке. Вниз свекровь спускается сама, держась за перила. Наверх ей тяжело, а с сумками никак.
– А вот и наша бухгалтерия идёт! – сказала свекровь на весь двор. – Девочки, мне невестка теперь чеки подписывает, сколько на свекровь потратила!
Соседка с таксой посмотрела на мои сумки, потом на свекровь.
– И с воскресенья, Таечка, будешь Артурчику котлеты носить, – продолжала та. – Он у меня по воскресеньям обедать будет. Хозяин всё-таки.
– Котлеты, – сказала я.
– А что? Ты ж всё равно мимо идёшь.
Я поставила сумки на асфальт. Ручки врезались в ладони, и я размяла пальцы, по одному, как утром перед сортировкой писем.
– Девочки, – сказала я. – Пятый этаж. Вторник и пятница. Четвёртый год. А подписываю я не счета, а чеки. Зоя Никитична их сама до копейки пересчитывает, я ей работу облегчаю.
Пенсионерка в беретке хмыкнула. Такса зевнула во всю пасть.
– Считальщица, – сказала свекровь.
Наверх я поднялась первой. Свекровь шла следом, останавливаясь на каждой площадке, и я слышала, как шуршит по перилам рукав её пальто. Я успела разобрать сумки и насыпать Тишке корма, когда она вошла в кухню.
Пальто она снимать не стала. Открыла коробку из-под печенья, достала стопку сберкнижек, послюнила палец и стала перебирать. Нашла ту, со срезанным уголком, раскрыла и разгладила ладонью на клеёнке, под лампой.
– Ты на чьи деньги свою двушку брала, считальщица? Знаешь?
– На свои. Мои отпускные, Лёнина премия. И напарник Лёнин по депо занимал, Витя.
Она коротко хмыкнула и постучала ногтем по странице.
– Витя, – сказала она. – Читай.
Четырнадцатое марта две тысячи двенадцатого года. Графа «расход». Шестьсот тысяч ровно. Рядом фиолетовый штамп отделения на Октябрьской, чуть смазанный: такие штампы я читаю с полувзгляда, работа такая.
Договор на нашу двушку мы подписывали пятнадцатого марта, в мой день рождения, потому я и запомнила. Накануне Лёня принёс домой пачки в банковских резинках, и я пересчитывала их в съёмной однушке, а Костя рядом делал уроки.
Значит, первый взнос за нашу квартиру дала она. Не Витя, не премия. Свекровь.
– Лёня просил тебе не говорить, – сказала она. – Ты ж у нас гордая, от меня бы копейки не взяла. Вот я и молчала.
– Все эти годы.
– А Лёнечка своё ещё тогда получил. Артурчику теперь квартира. Я всё по-честному поделила, на двоих.
– На двоих, – сказала я.
– А что, на троих надо было? Ты-то тут при чём?
Я закрыла сберкнижку и положила её ровно, корешком к краю стола. Сложила пустые сумки вчетверо. Тишка проводил меня до двери и сел на коврик, на то место, где всегда стоят сумки.
***
Лёня пришёл в девятом часу, сел на банкетку в прихожей и стал развязывать ботинки, медленно, как всегда после смены.
– Я видела мамину сберкнижку, – сказала я из кухни. – Ту, где срезан уголок.
Он перестал тянуть шнурок.
– Мама показала?
– Мама показала.
– Не было никакого Вити, – сказал он, не поднимая головы.
Я вышла и встала в дверях. Он так и сидел: один ботинок снят, другой наполовину.
– А подработки по субботам? Ты же говорил, что отдаёшь.
– Говорил.
– Зачем, Лёня?
Он поставил ботинок на полку, носком к стене.
– Ты бы их не взяла. А Костя спал на раскладушке в кухне.
– И про квартиру ты поэтому молчал.
– Мама сказала: ты своё получил. Что мне было ей отвечать?
Теперь понимаю, почему он стоял на балконе без сигареты. Спорить с матерью за квартиру он не мог: она бы тут же при мне выложила, на какие деньги мы живём. И зачем ездил к ней в среду, тоже понимаю. Не заступаться. Просить, чтобы молчала дальше.
Свекровь не любимчика выбирала, как я думала. Она вела счёт. Старшему деньгами, младшему метрами, и у неё всё сошлось. Мои сумки в этот счёт не попали ни разу. Принимала она их, наверное, как проценты по долгу, о котором я даже не слышала. А я в тот год испекла Вите на Новый год пирог с яблоками и передала через Лёню. И на следующий тоже.
Ночью я сидела на кухне с телефоном. Холодильник гудел, у соседей сверху кто-то ходил в тапках туда и обратно. Я написала свекрови: «Зоя Никитична, простите за чеки. Во вторник приду как обычно». Палец висел над стрелкой. Может, правда долг? Может, в том марте я сама подписалась на эти сумки, просто мне никто не сказал? Я стёрла сообщение по одному слову, с конца.
В понедельник я позвонила Артуру.
– Во вторник к шести будь у мамы.
– Зачем?
– Хозяйство принимать.
– Какое ещё хозяйство? Тая, у меня во вторник дела.
Я нажала отбой.
Во вторник в обед я купила всё по списку и принесла сумки в отделение. Поставила на весы для посылок. Табло мигнуло: одиннадцать килограммов четыреста граммов. Я взяла калькулятор, на котором мы считаем наложенные платежи, и умножила на число подъёмов. Вышло четыре тонны семьсот. Грузовик, поднятый на пятый этаж по частям.
Потом взяла из стопки чистый бланк извещения и на обороте, крупно, как пишу адреса, составила список. На подоконнике у весов цвела герань, которую начальница принесла из дома, хотя за окном шёл мокрый снег.
Ключ с красной ниткой я сняла с общей связки и положила в карман сумки на молнии, туда, где лежат заказные письма.
Ключ с красной ниткой
Без десяти шесть я стояла у подъезда с двумя сумками. Снег к вечеру перестал, во дворе пахло мокрыми листьями, в окне пятого этажа горел свет.
Машина Артура въехала во двор в двенадцать минут седьмого. Он вылез, не заглушив мотор, ключи от машины так и болтались у него на пальце.
– Ну? – сказал он. – Что за хозяйство? Мама говорит, ты какие-то бумаги принесла.
– Мотор заглуши. Это надолго.
– Тая, у меня полчаса.
– Держи.
Я протянула ему сумки. Он взял их машинально, сначала одну, потом вторую, и плечо у него сразу ушло вниз.
– Это что?
– Вторник, – сказала я. – Пятый этаж, Артур. Лифта нет, ты помнишь.
До второго этажа он шёл бодро и даже рассказывал что-то про зимнюю резину. На площадке второго, у батареи, всё так же стоял пристёгнутый цепью детский велосипед, на котором никто не катался, кажется, с позапрошлого лета. На третьем Артур замолчал. Между третьим и четвёртым поставил сумки на ступеньку и стал перехватывать ручки: на пальцах уже остались красные полосы. Я шла сзади и не помогала. На четвёртом пахло жареной рыбой.
На пятом он так и встал: одна сумка в руке, другая у ноги, дышал ртом. Я достала из кармана на молнии ключ с красной ниткой и открыла дверь. В последний раз. Свекровь уже стояла в прихожей, в сером кардигане, держась за косяк. Я вынула ключ из замка и положила Артуру в ладонь.
– Нитку не снимай, – сказала я. – Чтобы не путал.
– Тая, ты чего?
– Таисия, это что ещё за цирк? – спросила свекровь.
Дождевик я снимать не стала. Прошла на кухню и положила на клеёнку бланк извещения исписанной стороной вверх. Сберкнижка со срезанным уголком лежала тут же, у сахарницы: видно, свекровь приготовила её заранее. Артур втащил сумки следом и поставил у холодильника.
– Это хозяйство, – сказала я. – Вторник и пятница продукты, список я тебе перешлю. Двадцатого показания счётчиков, мама продиктует. Кран капает с сентября, сантехник, которого ты обещал, так и не пришёл. Наполнитель раз в две недели, Тишка другой не признаёт. Чеки в коробку из-под печенья. Сдачу мама пересчитывает, не обижайся.
– Тая, я по вторникам до восьми. Ты же знаешь.
– Хозяин сам решает, Артур. Ты сам так сказал.
Артур держал ключ на раскрытой ладони, будто тот был горячий. Свекровь опустилась на табуретку и положила руку на сберкнижку.
– Мы вам на квартиру дали, – сказала она. – Я столько лет молчала, тебя же берегла, гордость твою. А ты меня, старую, на пятом этаже бросаешь! Я тебе всю жизнь как мать!
Я посмотрела на неё, на Артура, на сберкнижку под её ладонью. Два взрослых сына, внук в Петербурге. Шесть мужских рук в семье, а сумки все эти годы носили две, мои. Кто их считал, эти сумки?
– Вы дали Лёне, – сказала я. – Лёня взял. А сумки носила я. Кому квартира, тому и пятый этаж.
Свекровь повернулась к младшему.
– Артурчик. Ну хоть пятница?
Артур смотрел в телефон. Пролистнул что-то, погасил экран.
– Мам, я посмотрю.
Свекровь встала. Взялась обеими руками за ручки той сумки, где наполнитель, и потянула её на табуретку. Сумка оторвалась от пола на ладонь и опустилась обратно. Свекровь разжала пальцы, посмотрела на них, потом на сумку. В ванной кран капнул в кружку, потом ещё раз.
– Тяжёлые какие, – сказала она.
И села обратно, держась за край стола. Артур сунул ключ в карман куртки и тут же вынул.
В прихожей хлопнула дверь, я её за собой не закрыла. Вошёл Лёня, прямо со смены, в рабочей куртке, и в кухне запахло депо и мокрым снегом. Утром я сказала ему, где буду в шесть. Больше ничего не сказала. Он посмотрел на мать, на брата, на сумки у холодильника, взял со стола бланк и стал читать, шевеля губами, как читает инструкции.
– Лёнечка, – сказала свекровь. – Ты посмотри, что она устроила.
Он не ответил. Взял с подоконника ручку, которой мать отмечает в газете телепрограмму, и дописал внизу, под моими строчками: «Воскресенье – Лёня».
– А Тая? – спросила свекровь.
– А Тая своё отнесла, мам.
Я застегнула дождевик и вышла. На лестнице пальцы у меня всё сжимались, как будто в них ещё были ручки. Внизу я зачем-то остановилась у почтовых ящиков. В пятьдесят восьмом было пусто: газету я утром разнесла, как всем.
***
Прошёл месяц. Свекровь мне не звонит. На лавке у подъезда, говорят, рассказывает, что невестка бросила её из-за квартиры, и соседка с таксой кивает, а пенсионерка в беретке молчит и листает свой журнал. Артур ездит по вторникам, когда к семи, когда к девяти. По пятницам заказывает доставку и ругается по телефону с курьерами, которые без доплаты не хотят на пятый этаж. Кран так и капает.
Лёня каждое воскресенье берёт две сумки и уезжает к матери на весь день. Возвращается молча. По вечерам кладёт на холодильник, под магнит, свою зарплатную карту, хотя я не просила. Я её не трогаю, так и висит между квитанцией за свет и Костиной открыткой. Костя по телефону спросил, правда ли, что я бросила бабушку. Я ответила, что перестала носить ей сумки, а про остальное пусть спросит у отца.
Во вторник я заканчивала участок на Ленинградской. Сумка была почти пустая, остался один журнал про огород. Пенсионерка в беретке забрала журнал и сунула мне в карман дождевика пирожок, тёплый, в салфетке.
– С капустой, – сказала она. – Ешь давай, а то одни глаза остались.
У подъезда стояла машина Артура. На приборной панели лежала связка, и на одном ключе краснела шерстяная нитка. Не путает, значит. На подоконнике пятого этажа сидел Тишка и смотрел вниз, на меня. Пирожок я съела на ходу.
Носить можно было и дальше, многие бы носили. Но деньги брал Лёня, и отдаёт их теперь Лёня, каждое воскресенье, своими руками.
Свекровь всё поделила честно, на двоих. Меня в её подсчёте просто не было.
Сумка у меня теперь одна. Почтовая.
Как думаете, раз первый взнос за нашу двушку когда-то дала свекровь, должна была я и дальше носить ей сумки? Или этот долг на том, кто брал деньги, и на том, кому досталась квартира?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена
—Нищая и гордая — смешно на тебя смотреть! Можешь проваливать из моей квартиры.— усмехнулся супруг, не зная, что жена получила наследство.