– Не звони ты в это кафе. Нет там никакого банкета, я его ещё восьмого снял.
Гена сказал это в тарелку, не поднимая головы, и продолжал мазать масло на хлеб. А я так и стояла у плиты с телефоном в руке. Номер «Рябинки» уже был набран: хотела попросить, чтобы горбушу в меню поменяли на заливное из судака. Неделю об этом думала.
– Как снял?
– Обыкновенно. Съездил, написал заявление, предоплату вернули. Всё по договору.
– А деньги?
Он откусил бутерброд. Прожевал. Только потом сказал:
– Кириллу отдал. На машину.
На сковородке зашипели и начали подгорать сырники. Я выключила газ, а переворачивать не стала.
Сто тридцать две тысячи. Ровно столько стоил банкет на двадцать четыре человека, по пять с половиной тысяч с каждого. Копили с весны: половина – Генина премия, половина – мои торты, которые я по выходным пекла на заказ соседям и знакомым. Лежали деньги у него на накопительном счёте, там процент был выше. Я же сама, дурёха, в сентябре ему и сказала: заказывай, договаривайся, ты мужчина, у тебя солиднее выходит.
– Ты меня спросил? – Я положила телефон на стол экраном вниз.
– А ты бы дала?
– Нет, конечно.
– Ну вот. Поэтому и не спросил. Я ж не на пропой их отдал, Лар. Сыну.
– А я и не говорю, что на пропой. Я говорю – без меня.
Тридцать шесть лет мы женаты. Я знала, как он покашливает, перед тем как соврать, и как трёт шею, когда виноват. Сейчас он не кашлял и шею не трогал. Сидел спокойный, как человек, который всё давно решил и только ждал, когда можно будет сказать вслух.
– У Кирилла с понедельника новая работа, – сказал он. – Холодильники в магазинах чинить, по всему району. Без своей машины не берут. Его развалюха ещё в августе встала насовсем. Оксана на шестом месяце, автобус до посёлка три раза в день. Ты хочешь, чтоб она с животом в мороз на остановке стояла?
– Я хочу, чтобы меня спрашивали. Это мой юбилей, Гена. Шестьдесят лет бывает один раз.
– Посидим дома. Я мяса нажарю, Валеру позову. Кому они нужны, эти рестораны.
– Мне нужны. Звони Кириллу. Пусть вернёт, а машину возьмёт в кредит, как все берут.
– Не буду я сына позорить. Он вчера уже всё на себя оформил.
Муж встал, сполоснул чашку и поставил на сушилку. Ручкой влево, как я люблю.
***
В «Рябинку» я всё-таки поехала. Зачем – сама толком не знаю. Наверное, хотела увидеть эту бумагу своими глазами. В зале уже сдвигали столы буквой «П» под чью-то субботнюю гулянку, пахло хлоркой и жареным луком.
Администратор Карина, молоденькая, с длинной косой, узнала меня с порога и сразу опустила глаза. На ногтях у неё были нарисованы клубнички, на каждом по одной. Я зачем-то их пересчитала. Десять.
– Лариса Николаевна, мы думали, вы в курсе, – сказала она и достала папку. – Вот заявление, Геннадий Петрович приезжал восьмого. Предоплату вернули в тот же день. По договору, если отмена за месяц, мы возвращаем всё.
Подпись была его. Размашистая, с хвостом до края листа. И дата – восьмое октября.
А сегодня было семнадцатое. Девять дней он ел по утрам мои сырники и молчал.
– А дату можно назад? Седьмое ноября. Я сама доплачу.
– Седьмое на следующий же день забрали под свадьбу. Ноябрь горячий. Могу январь предложить, после десятого.
Январь. Снова всех обзванивать, объяснять, оправдываться. И платить чем? Свои отложенные я ещё в августе отдала за санаторий в Пятигорске – на двоих, Гене спину лечить. Сказала Карине, что подумаю, и вышла.
На крыльце набрала Галю Сурикову. Мы с ней когда-то десять лет простояли в одном цеху.
– Ларочка, так он же звонил, – удивилась Галя. – Ещё на той неделе. Сказал, решили по-семейному, без ресторана. Я и подумала, что вы вдвоём решили. Ты что, не знала?
– Не знала.
– Ой, – сказала Галя. И надолго замолчала.
Потом выяснилось: он обзвонил почти всех. Свою родню, моих девчонок из цеха, соседку с пятого этажа. Только сестре моей, Вере, почему-то звонить не стал. Я так и не поняла почему, а спрашивать потом было уже не к месту.
Дома Гены не оказалось, ушёл к брату в гаражи. Я встала на табуретку и сняла со шкафа коробку из-под зимних сапог. Там, переложенные салфетками, лежали сахарные пионы. Двадцать четыре штуки, по одному на каждого гостя. Лепила я их с сентября, по вечерам, после смены. Для своего торта.
Поставила коробку на стол. Посидела. Потом набрала Кирилла.
– Мам? – удивился он. – Случилось что?
– Завтра приеду, – сказала я. – Посмотрю на твою машину.
Мама же сама согласилась
Автобус до Сосновки ходит три раза в день, и воскресный утренний всегда набит. Я стояла у задней двери, держась за поручень. В салоне почему-то пахло мандаринами, хотя до Нового года было ещё далеко.
Однажды мне заказали торт в виде бани. С трубой, поленницей и берёзовым веником из мастики, я его три вечера по листику собирала. Заказчик потом звонил, благодарил: тесть, говорит, прослезился. Я до сих пор гадаю – от бани или от того, сколько она стоила. Впрочем, не о том речь.
Машина стояла у калитки. Серебристый «Логан», намытый так, что в боку отражался соседский забор. Полинка выскочила мне навстречу в куртке нараспашку, схватила за руку и потащила к машине:
– Баба, смотри! Тут ёлочка висит, она пахнет! Папа меня катал!
Оксана вышла на крыльцо, придерживая живот. Кирилл появился следом, в старом свитере, вытирая руки тряпкой.
– Мам, сказала бы, во сколько, я бы встретил. – И тут же осёкся. – Ну. На машине.
Сели на кухне. Оксана поставила чайник и осталась стоять у окна. На холодильнике под магнитом висел Полинкин рисунок: серая машина с огромными колёсами и подпись печатными буквами «папина». Я спросила прямо, без подходов:
– Что тебе отец сказал, когда деньги отдавал?
Кирилл посмотрел на жену, потом на меня.
– Что вы вместе решили. Что тебе этот ресторан не нужен, ты, мол, стесняешься, возраст. Что ты сама и предложила. Ещё сказал: не звони матери, не благодари, она этого не любит, расстроится.
Вот почему он мне за неделю ни разу не позвонил. А я-то думала – работа.
– Я стесняюсь? Я, которая с лета гостей по столам рассаживала?
Он побледнел и опустился на табуретку.
– Мам. Я не знал. Честно.
– Лариса Николаевна, – вмешалась Оксана. Говорила она ровно, только пальцы теребили край кофты. – Ну а что теперь? Машина куплена. Кириллу завтра на работу. Мы ведь в кредит пробовали, в двух банках отказали: у него на старом месте зарплата была в конверте, по бумагам он почти безработный. Мне в январе рожать. Вам правда этот ресторан дороже?
– Мне не ресторан дорог, Оксана. Мне противно, когда за меня врут.
– Я верну, – сказал Кирилл. – Не сразу. С весны начну, по десятке в месяц.
Оксана тихо сказала:
– Кирюш, у нас кроватка не куплена.
Он замолчал. Посмотрел в окно, на свою машину. Говорить дальше было не о чем.
– Не надо мне по десятке, – сказала я и встала. – Кроватку купите.
Сын вызвался довезти до остановки. Я отказалась. Он всё-таки догнал меня у калитки:
– Мам, ты на отца сильно не злись. Он же для меня старался.
– Я знаю, для кого он старался.
Пошла пешком, по лужам, а Полинка махала мне из-за забора, пока я не свернула за угол.
***
Вечером Гена курил на балконе, в старой куртке поверх майки. Я вышла к нему и прикрыла за собой дверь.
– Ты сказал Кириллу, что я сама предложила.
Он стряхнул пепел в банку из-под горошка.
– Ну сказал. А что мне было говорить? Что мать против? Он бы не взял.
– И правильно бы сделал.
– Половина там моя была, между прочим. Премия. Я за неё в июле трое суток на насосной ночевал, когда трубу прорвало.
– А вторая половина – моя. Два десятка тортов, Гена. Все выходные с весны.
Он не ответил. Долго смотрел во двор, на мокрые качели.
– Мне отец в восемнадцать лет сказал: сам заработаешь. И всё. Я три зимы на завод на велосипеде ездил, двенадцать километров в одну сторону. Руки к рулю примерзали. – Голос у него сел, он закашлялся и отвернулся. – Не хочу, чтоб Кирюха так.
Про велосипед я слышала и раньше, раз двадцать. Но никогда он не рассказывал вот так, глядя в сторону.
– Хорошо, – сказала я. – Пусть машина остаётся у Кирилла. Но ты сам обзвонишь всех, кому звонил. И скажешь, что это ты решил. Не я.
– Ещё чего. Перед бабами отчитываться.
– Перед людьми, Гена.
– У нас с тобой свадьба в общежитии была, четырнадцать человек, винегрет в тазике. – Он затушил сигарету. – И ничего, живём. А тут шестьдесят – и ресторан ей подавай.
Уже открывая дверь в комнату, обернулся:
– Седьмого посидим дома, я Валеру позвал. Кирилл с Оксаной приедут. Ты только торт испеки. У тебя лучше всех выходит.
– Свой торт? Себе на юбилей?
– Ну а кто ж ещё. Ты ж у нас кондитер.
Сказал и улыбнулся. Он правда не понимал.
– Сам пеки, – ответила я.
Он хмыкнул и ушёл в комнату. Через балконное стекло я видела, как он включил телевизор и сел в кресло, вытянув ноги.
Торт на мой юбилей в итоге всё-таки был. Только пекла его не я.
Третий тост был не за меня
Седьмого ноября я пошла на смену. Выходной брала ещё летом, под банкет, но сидеть дома и слушать, как Гена с утра гремит сковородками, было невмоготу.
В цеху пахло ванилью и горячим маслом, как всегда. Я только сняла с крючка фартук, и тут девчонки выключили миксер и запели. Фая вынесла из холодильной камеры медовик, кривоватый, с надписью кремом «Ларисе шестьдесят». У Фаи на пальце был пластырь с динозавриком – внучкин, другого дома не нашлось.
– Ты нам тридцать лет торты лепишь, Николаевна, – сказала она. – Дай хоть раз тебе слепим.
Свадебные, детские, в виде машинок, сердечек, футбольных мячей – каких я только не пекла. А мне самой, кажется, никто ни разу не пёк. Я стояла над медовиком с ножом и никак не могла его разрезать.
Дома сели в два, как Гена любит. Он нажарил мяса, Валера принёс бутылку и банку груздей. Кирилл с Оксаной привезли Полинку и хризантемы, на целлофане так и остался ценник с заправки. Полинка подарила рисунок: бабушка и торт, торт выше бабушки. Я сидела в той же кофте, в которой пришла с работы.
Муж торжественно вручил мне коробку с бантом. Внутри лежали силиконовые формы для кексов, шесть штук, разноцветные.
– Для работы пригодится, – сказал он довольно.
Валера захохотал и хлопнул брата по плечу: романтик, мол. Сын почему-то покраснел и уткнулся в тарелку.
Первый тост Валера поднял за именинницу. Второй – Гена, за то, что в семье главное – дети. Не помню, кто первым заговорил про машину, то ли Валера, то ли сам Гена. Через полчаса за столом говорили только о ней: какой пробег, сколько ест бензина, ставить зимнюю резину сейчас или ждать снега. Гена достал телефон и показывал брату фотографии, раздвигая пальцами то колесо, то приборную панель.
Потом Кирилл ушёл прогревать «Логан»: Полинка начала клевать носом. Оксана увела её одеваться. За столом остались мы втроём. Коробка с формами так и лежала у моей тарелки, открытая.
Валера налил себе третью и подмигнул брату:
– Ну, за колёса! Генка у нас голова. Он ещё в сентябре, как банкет заказал, мне говорил: это, Валер, у меня заначка. Подвернётся Кириллу машина – сниму, Лара поймёт.
Он засмеялся. Потом увидел лицо брата и смеяться перестал.
– Чего? Я что-то не то сказал?
– Валер, хватит, – сказал Гена. И больше ничего.
Ни «врёт он», ни «всё было не так». Сидел и разглядывал вилку, как будто на ней что-то написано.
Я допила. Поставила рюмку ровно на мокрый кружок, который она оставила на скатерти.
– Спасибо, Валера, – сказала я. – Хоть кто-то в этом доме со мной честно разговаривает.
И пошла на кухню резать Фаин медовик. Он, кстати, оказался очень вкусный.
***
Ночью муж уснул перед телевизором, прямо в кресле, с открытым ртом. Я сидела на кухне. Передо мной стояла коробка из-под сапог.
Двадцать четыре пиона. Нежно-розовые, с прожилками, с капелькой жёлтого в серединке. Я крутила один в пальцах и думала: а может, он прав? Внучка, второй на подходе, Кириллу надо работать. А против этого – мои салаты, судак в заливном и платье, которое я так ни разу и не надела. Может, это со мной что-то не так, раз я из-за одного вечера готова всю семью перевернуть.
Кириллу было семь, когда он на деньги из копилки купил мне брошку-стрекозу. Стеклянную, с отбитым крылышком, другой в киоске не было. Я её до сих пор на пальто ношу.
Я взяла телефон и написала сыну: «Сынок, забудь всё, катайся на здоровье». Палец долго висел над кнопкой. Потом я стёрла. Букву за буквой.
Утром достала из ящика с квитанциями договор с турагентством. Санаторий в Пятигорске, с двадцать третьего ноября по седьмое декабря, двое отдыхающих: Сомова Лариса Николаевна, Сомов Геннадий Петрович. Заказчик – я. Оплачено в августе, с моей карты. Внизу мелким шрифтом: замена отдыхающего возможна по заявлению заказчика не позднее чем за десять дней до заезда.
Потом открыла банковское приложение. Автоплатёж каждого пятого числа: двадцать тысяч Геннадию П., «на хозяйство». С них муж закупался по субботам и платил за квартиру. Так у нас давно заведено: зарплата у меня больше, а по магазинам ходит он.
Позвонила Вере.
– Вер, тебе в конце ноября отпуск дадут?
– Если очень надо – выбью. А что случилось-то? Голос у тебя какой-то не такой.
– Расскажу, – сказала я. – Ты, главное, паспорт найди.
Второе место в путёвке
В четверг Вере подписали отпуск, и в обед я поехала в турагентство. Девочка там не задала ни одного лишнего вопроса. Взяла моё заявление, Верины паспортные данные, которые сестра прислала фотографией, сказала, что успеваем впритык и доплаты не будет.
Через двадцать минут в путёвке вместо Сомова Геннадия Петровича стояла Корнеева Вера Николаевна. Генин билет на поезд я сдала там же, через приложение, а Вере купила новый. Рядом мест уже не было, взяла в соседний вагон.
Автоплатёж отключила в автобусе, пока ехала обратно. Одна кнопка. Полминуты.
Вечером вырвала лист из Полинкиной раскраски, другой бумаги под рукой не нашлось, и написала на обороте:
Коммуналка – пополам.
Продукты – каждый себе.
Готовлю – на себя.
Прилепила на холодильник магнитом из Анапы. Всю жизнь у нас всё было общее: деньги, отпуск, кастрюля супа на плите. За один вечер я это общее отменила. По пунктам.
Гена в тот вечер вернулся от Валеры поздно и сразу лёг. Прочитал он в пятницу утром, когда собирался на смену. Я лежала и слушала: хлопнула дверца холодильника, потом стало тихо. Долго тихо. Потом он прошёл в коридор, сел на обувную полку и натянул один ботинок.
– Это что за цирк? – крикнул он оттуда.
Я вышла и положила ему на колени копию путёвки.
Читал он долго. Шевелил губами, как Кирилл когда-то в первом классе.
– Корнеева. Это Верка, что ли?
– Вера. Двадцать третьего едем.
– А я?
– А ты посидишь дома. По-семейному. Мяса нажаришь.
Вышло злее, чем я собиралась. Но назад я не взяла.
Он поднял на меня глаза и заговорил тихо:
– Лар, мне этот санаторий для спины брали. Невролог сам сказал: радоновые ванны, а то к весне совсем скрючит. Мне шестьдесят три года.
– Брала я. С моей карты. А ты в августе сказал: какая разница, деньги общие.
– Вот именно что общие!
– Ты свою заначку снял, Гена. Я – свою.
– И пятого, значит, ничего не будет?
– Не будет. Зарплата у тебя есть, пенсия есть. Как у меня.
– Из-за ресторана, – сказал он. – Из-за пьяного Валеры. Тридцать шесть лет, Лара.
– Не из-за ресторана. Из-за того, что ты девять дней ел мои сырники и молчал. Ты ведь мог мне просто сказать. Сам, в тот же вечер.
– И что бы ты сделала?
Я подумала. Честно подумала, стоя в коридоре в халате.
– Не знаю. Может, и отдала бы.
Он сидел, глядя на второй ботинок. Потом обулся – медленно, как старик. Снял с вешалки куртку.
– Тебе легче стало?
Я не ответила. Он ушёл и дверью не хлопнул. Лучше бы хлопнул.
***
В Пятигорске было плюс восемь и пахло прелыми листьями. Вера таскала меня по терренкуру, по галереям с водой, фотографировала на фоне Машука и всё повторяла, какая я молодец.
В день, когда мы приехали, она договорилась в столовой, и мне на ужин вынесли сырник со свечкой. Шестьдесят лет. Один сырник. Сестра напротив и чужие пенсионеры за соседними столиками, которые вежливо похлопали. Двадцать четыре гостя я, наверное, уже никогда не соберу.
Санаторский врач назначил Вере те самые радоновые ванны. Она ходила на них через день и хвасталась, что спина у неё теперь как у девочки. Однажды вышла оттуда распаренная, розовая и вдруг сказала:
– Ты бы хоть позвонила ему.
– Он мне тоже не звонит.
– Так ты ж его путёвку отдала, а не он твою.
Я посмотрела на неё. Вера пожала плечами и пошла сдавать полотенце.
На пятый день написал сын:
«Мам, зачем ты так с отцом. Он теперь в поясе из собачьей шерсти ходит, на работу еле ползает».
Я набирала ответ, стирала и снова набирала. Отправила в итоге одно:
«Кроватку купили?»
Он ответил через четыре часа: «Да». Больше он мне в Пятигорск не писал.
От Гены за две недели пришло одно сообщение, на третий день: «Кран починил». Какой кран – я так и не поняла. У нас ничего не текло.
Вернулись мы седьмого декабря. Листок на холодильнике висел на месте. На мужниной полке лежали три пачки пельменей и банка огурцов. Сам он кивнул мне в коридоре, как соседке по площадке, и ушёл к себе. Спать он перебрался в бывшую комнату Кирилла и дверь теперь прикрывает.
В первый же вечер я по привычке сварила полную кастрюлю борща. Ела его одна четыре дня. Гене не предложила. Он не попросил.
Валера при встрече в магазине отвернулся к полке с крупами. Новый год Кирилл позвал встречать к себе отца. Меня – «если захочешь». Я не захотела. Оксане вот-вот рожать, не до гостей им.
А сахарные пионы так и стоят на шкафу, в коробке из-под сапог. Выбросить рука не поднимается. А торта, на который их можно поставить, у меня нет.
Как бы вы поступили на моём месте: простили бы мужу один отменённый вечер и повезли бы его лечить спину – или тоже вписали бы в путёвку сестру?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Это моя квартира, а твои переводы — просто помощь семье! — кричала свекровь, когда я молча положила на стол банковские выписки»