В тот вторник Серафима третий день была на больничном, а женщину из агентства, которую мне твёрдо обещали к шести, я так и не дождалась. Поэтому без двадцати девять холл главного корпуса домывала я сама.
Подвига в этом не было, была арифметика. Здание я купила шесть лет назад. Его продавали с торгов за долги прежнего хозяина, а я до этого шесть лет была у него управляющей. Банк дал кредит под стены и под сорок договоров аренды, которые я сумела удержать, пока хозяин тонул. Платить оставалось ещё четыре года. Из двух уборщиц одна уволилась в июле, вторая слегла, и я не брала двоих из агентства по двойной цене, а брала ведро. Арендаторы начинают приходить к девяти. Если к этому времени на плитке лежит вчерашняя грязь с Заводской, то в девять пятнадцать мне звонят из стоматологии со второго этажа, в девять двадцать — от нотариуса, а к десяти кто-нибудь пишет в общий чат, что за такие деньги можно было бы и полы помыть. Ведро быстрее. Мама тридцать лет мыла эти ступени, когда здесь ещё был проектный институт, и я с двенадцати лет помнила, что холл моют от дальней стены к двери, а не наоборот.
Женщина вошла, когда мне оставалось метра три до порога. До приёма у нотариуса было ещё минут двадцать: пришла пораньше, чтобы быть первой. Бежевый плащ в мелкую клетку, сумка с жёсткими боками, прозрачная папка с файлами, прижатая к груди так, будто в ней лежало завещание. Может быть, так и было.
— Осторожно, мокро, — сказала я. — Пройдите, пожалуйста, вдоль стены, там сухо.
Она посмотрела на ведро. Потом на мои резиновые перчатки и на синий халат с вышитым на кармане названием здания. И только потом мне в лицо, коротко, как смотрят на ценник.
— Мне к нотариусу.
— Второй этаж, налево. Вдоль стены, пожалуйста.
Она пошла прямо через середину холла, оставляя на мокрой плитке ровную цепочку следов.
— Понаставят вёдер посреди прохода, а потом людям указывают, где ходить, — сказала она уже с лестницы, не оборачиваясь. — Ты своё дело делай, милая.
Я перемыла следы. К такому привыкаешь быстрее, чем кажется. Человек торопится, у человека завещание или раздел квартиры, у человека, может быть, болит голова. Я двенадцать лет сдаю помещения и давно научилась не принимать на свой счёт чужое плохое утро: из таких утр потом вырастают вполне приличные арендаторы. Но лицо я запомнила. Это привычка: я всегда запоминаю, кто как разговаривает с тем, у кого в руках швабра.
Через две с половиной недели я увидела этот плащ на вешалке в прихожей у Сашиных родителей.
Мы с Сашей были вместе с февраля, а с родителями он меня всё не знакомил. «Мама сложная», — говорил он и переводил разговор. В августе он сделал мне предложение, без свидетелей, на кухне, с кольцом, которое полчаса искал по карманам. Я согласилась. После этого откладывать знакомство стало неприлично, и в последнюю субботу сентября мы поехали на Каштановую.
Отца дома не было. Виталий Семёнович держал маленькую фирму по остеклению балконов: двое монтажников и он сам третьим. Как раз тогда он взял подряд в Заречном, стеклили школу, сроки горели, и домой он не приезжал даже на выходные.
— Познакомитесь ещё, — сказала Римма Андреевна, открывая дверь.
Улыбка у неё была приготовлена заранее. На мне она чуть дрогнула и осталась на месте.
Узнала она меня не сразу. За столом, между салатом и горячим, задержала взгляд, прищурилась.
— А вы, Варвара, где работаете?
Саша ответил раньше, чем я открыла рот. Кажется, он ждал этого вопроса весь вечер.
— Варя — хозяйка бизнес-центра на Заводской. Который с колоннами, бывший институт.
Римма Андреевна положила вилку.
— На Заводской? — Она засмеялась, не разжимая губ. — Сашенька, я там была у нотариуса недели три назад. И видела Варвару. Со шваброй.
— Видели, — сказала я. — У нас тогда заболела уборщица, а вторая уволилась ещё летом. Я мою, когда некому.
— Ну конечно.
— Мам, она правда…
— Ешь, Саша, остынет.
Больше она к этому не возвращалась. Спросила, сколько мне лет, услышала «тридцать семь» и покачала головой. Спросила про маму.
— Мама на пенсии. Всю жизнь проработала уборщицей в том самом институте.
— Понятно, — сказала Римма Андреевна.
В это «понятно» поместился весь приговор, и я его услышала. Но промолчать про маму я не могла, да и не видела причины.
В машине Саша долго не заводил мотор.
— Прости. Она… Хочешь, я завтра покажу ей выписку из реестра? Или ты покажи. Один раз, и всё.
— А если бы я правда мыла полы, Саш? Мне тогда нечего было бы показать?
Он помолчал и завёл машину.
Тогда мне казалось, что я понимаю, в чём дело. Мать увидела женщину с ведром, услышала от сына про бизнес-центр, картинки не сложились, и она выбрала ту, что видела своими глазами. Обидно, но объяснимо. Пройдёт месяц-другой, она разглядит меня, приедет отец (Саша говорил, что отец спокойный и маму умеет «притормозить»), и всё встанет на место. Доказывать я ничего не собиралась. Я двенадцать лет вожусь с людьми, которые сначала принимают меня за завхоза, а потом приходят просить отсрочку. Время работает лучше бумаг.
Через пять дней Римма Андреевна позвонила мне сама и пригласила в кондитерскую на Советской. «Поговорим по-женски, без Саши». Я ушла с работы на два часа. Ярослава, мой администратор, посмотрела на меня поверх монитора с таким сочувствием, будто я шла к стоматологу.
Римма Андреевна заказала себе чай с чабрецом, мне ничего, и сразу перешла к делу.
— Варвара, скажу прямо, ты взрослая. Ничего против тебя лично я не имею. Работа есть работа, кто-то и полы должен мыть. Но уборщица нашему сыну не пара.
Она подождала, как я это приму. Я молчала, и она продолжила мягче, как объясняют ребёнку очевидное:
— Саша у нас доверчивый. Один раз уже обжёгся. Квартиру ему мы с отцом помогали покупать, половину дали от бабушкиной. И я не хочу, чтобы через два года… ну, ты понимаешь. А сказки про бизнес-центр оставь. Он, может, и поверит. Я тебя видела.
— Вы меня видели с ведром, — сказала я. — Это правда. Остальное тоже правда.
— Ну-ну.
Телефон лежал у меня в сумке. В нём была выписка: в сентябре я отправляла её в банк к очередной сверке по кредиту. Достать и положить перед ней — минутное дело. Я даже потянулась к сумке и остановилась. Если я сейчас покажу бумагу, подумала я, то соглашусь с главным: женщину с ведром можно не пускать за стол, а женщину с выпиской можно. И маму мою тогда тоже можно не пускать. Я убрала руку.
— Если ты серьёзно, — Римма Андреевна размешивала чай, хотя сахара не клала, — пусть Саша оформит у нотариуса брачный договор. Квартира его, и только его. Подпишешь?
— Подпишу. Хоть завтра.
Она перестала мешать. Этого ответа она не ждала, и на секунду у неё на лице проступило что-то похожее на растерянность. Потом прошло.
— Посмотрим. И ещё. Невестке нашей ходить с ведром не дело. Найдёшь приличное место, тогда поговорим.
— Римма Андреевна, я вам в первый вечер сказала, где работаю. Больше доказывать ничего не буду. А полы я мою, когда нужно. И буду мыть.
Она оставила на столе двести рублей за свой чай и ушла первой.
Вечером Саша позвонил матери. Разговора я не слышала: он ушёл на балкон и закрыл дверь. Вернулся серый.
— Она спрашивает, видел ли я документы. Делал ли я запрос в Росреестр. — Он сел на подлокотник дивана. — И, Варь… она уже Марине рассказала. И отцовой сестре, и подругам с работы. Что я привёл уборщицу, которая выдаёт себя за хозяйку здания.
Вот тогда мне впервые стало не по себе. Не от слов, а от того, как быстро они ушли из кухни в люди. Одно дело мать, которая не поверила. Другое — мать, которая уже всем рассказала и теперь должна либо оказаться правой, либо признать, что зря растрезвонила.
Но я всё ещё думала, что дело в Саше. Что она боится за сына, за его квартиру, за свою половину от бабушкиной.
— Давай дождёмся папу, — сказал Саша. — Мама хочет помолвку восемнадцатого, у них дома, по-семейному. Папа как раз к вечеру вернётся из Заречного. Он может её остановить, правда. Только он и может.
— А моя мама?
Саша отвёл глаза.
— Мама сказала, пока только наши. С твоей познакомятся на свадьбе.
Я позвонила маме на следующий день. Она выслушала, помолчала в трубку и сказала то, что говорила мне всю жизнь, когда я собиралась с кем-нибудь воевать:
— Иди, доча. До свадьбы не воюй. Потом разберётесь.
И я пошла.
Накануне Римма Андреевна позвонила сама.
— Варя, приходи к двум. Поможешь. Ты ж у нас хозяйственная.
Я пришла к двум, с цветами и тортом из хорошей кондитерской. Торт она взяла, посмотрела на коробку и поставила в холодильник на нижнюю полку. Цветы сунула в трёхлитровую банку. Потом достала из ящика фартук, старый, в выцветших вишнях, с завязками, обтрепавшимися до ниток.
— Надень, платье заляпаешь.
Следующие пять часов я чистила селёдку, тёрла свёклу на «шубу», резала оливье, мыла за собой и за ней доски и миски, протирала бокалы и раскладывала вилки, а Римма Андреевна проверяла, с какой стороны. Сама она в основном распоряжалась, умело и без грубости: «Варя, вот это сюда», «Варя, свёклу потоньше», «Варечка, молодец, руки у тебя золотые». От «золотых рук» почему-то было тяжелее, чем от вёдер в холле.
К четырём пришла Марина, Сашина сестра, с мужем и двумя мальчишками-подростками. Она заглянула на кухню, увидела меня в вишнёвом фартуке над тазом с картошкой, приподняла брови и ничего не сказала. А минут через двадцать вернулась, молча сняла с крючка полотенце и стала вытирать за мной кастрюли.
— Не бери в голову, — сказала она тихо, не глядя на меня. — Она и меня так. Двадцать лет я у неё на подхвате, а за стол последняя. Привыкнешь.
— А вы почему ей не скажете?
Марина пожала плечами.
— Она с моими по средам сидит, пока я на смене. Куда я денусь.
Больше мы об этом не говорили. Но кастрюли она вытерла все.
Гостей собралось человек двенадцать: двоюродный брат Виталия Семёновича с женой, бывшие сослуживицы Риммы Андреевны по торговому отделу, соседка снизу. Меня представляли каждому одинаково:
— А это Варя, Сашина невеста. Варя у нас по клинингу. Руки золотые, вы селёдку попробуйте.
Одна из сослуживиц, в бирюзовой блузке, взяла у меня блюдо и спросила с искренним любопытством:
— А сейчас в клининге сколько платят, если не секрет?
— Моим уборщицам тридцать восемь на руки, — сказала я. — И премия, если за месяц нет жалоб.
— Твоим?
— Ну, в здании, где я работаю.
— Варя у нас бригадир, наверное, — засмеялась Римма Андреевна. — Варечка, хлеба подрежь.
Саша дважды вставал мне помочь: первый раз, когда я несла из кухни супницу с пельменями, второй, когда меняла тарелки.
— Сиди, — сказала ему мать. — Ты жених. Не мужское это дело.
И он сел. Оба раза. Я видела, как он сжимает под столом салфетку, понимала, что ему плохо, и всё-таки это его «сел» потом долго не могла забыть.
Почему я не сняла фартук и не ушла? Я много раз себя об этом спрашивала. Наверное, потому, что обещала Саше дождаться отца. Потому что мама сказала «не воюй». И потому, что мне всё ещё казалось: вот придёт человек, который знает свою жену сорок лет, посмотрит, скажет ей пару слов, и она остынет. Я не хотела, чтобы на моей собственной помолвке случился скандал, который потом пересказывали бы во всех торговых отделах города. Я носила тарелки и смотрела, кто говорит «спасибо», а кто нет. Говорили человека три. Марина каждый раз.
Виталий Семёнович приехал в двадцать минут восьмого. Звонок я услышала, когда несла из кухни противень с курицей и картошкой («Главное блюдо, Варя, осторожно, не урони»). Дверь открыла соседка снизу, она сидела ближе всех к прихожей. Вошёл невысокий седой мужчина в рабочей куртке, с дорожной сумкой на плече, небритый, пахнущий бензином и дорогой. Он поставил сумку, разогнулся, увидел меня и остановился.
Я его тоже узнала. И сразу поняла, почему фамилия на договоре аренды склада в Литейном переулке ничего мне не сказала: такая фамилия в нашем городе стоит на каждом втором почтовом ящике, а в лицо Сашиного отца я до этой минуты не видела.
— Варвара Маратовна? — неуверенно сказал он. — А вы… здесь как?
— Здравствуйте, Виталий Семёнович.
Из комнаты вышла Римма Андреевна, на ходу снимая улыбку для гостей и надевая другую, для мужа.
— Виталь, ну наконец-то! Руки мой, все ждут. Это Варя, Сашина. Я тебе по телефону говорила, которая уборщица.
Виталий Семёнович посмотрел на фартук в вишнях, на противень у меня в руках, на жену.
— Римма, ты что? — сказал он негромко, но в комнате уже не разговаривали, а дверь была открыта. — Какая уборщица. Это хозяйка нашего корпуса. Я у неё склад второй год снимаю. Она мне в августе отсрочку по аренде дала, когда Белоусов за кривцовскую школу не рассчитался. Два месяца. Без неё я бы сейчас не в Заречном стеклил, а склад освобождал.
Стало так тихо, что я услышала, как на кухне капает кран.
Склад у него был во дворовом корпусе, с въездом из Литейного. С Заводской туда не попадёшь, и, похоже, Римма Андреевна за два года ни разу там не была.
— Я маме в первый же вечер это сказал, пап, — раздался из-за её плеча Сашин голос.
Виталий Семёнович шагнул ко мне и забрал противень.
— Дайте сюда. Горячий же.
И сам унёс его в комнату, в куртке, не разувшись.
То, что случилось дальше, я поняла не сразу, а когда поняла, стало хуже, чем от фартука.
Римма Андреевна постояла секунды три. Потом лицо у неё поменялось, легко и полностью, как меняют скатерть. Она зашла мне за спину, сама развязала обтрёпанные завязки, сняла с меня фартук и повесила его на ручку двери.
— Варенька, ну что ж ты, — заговорила она ласково и громко, чтобы слышали в комнате. — Ну что ж ты молчала! Пойдём, пойдём, садись.
Она усадила меня во главе стола, на своё место, налила мне вина и поднялась с бокалом.
— Ну, Варвара! Ну, артистка! Разыграла нас всех! Это ж надо, со шваброй! Проверяла, значит, будущую свекровь! И как, прошла я проверку?
Гости засмеялись с облегчением, как смеются, когда неловкость наконец кто-то назвал шуткой. Бирюзовая блузка всплеснула руками. Двоюродный брат крякнул: «Ну, Римка!»
— Я не разыгрывала, Римма Андреевна, — сказала я. Голос был ровный, я сама удивилась. — Саша в первый вечер сказал вам, где я работаю. Я тогда же сказала, что мою полы, когда некому. Это и сейчас правда.
— Ой, скромница, — отмахнулась она и чокнулась со мной. — Пей, пей.
А когда гости снова загудели, наклонилась к моему уху и сказала совсем другим голосом, деловым и тёплым:
— А брачный договор этот забудь. Глупости, погорячилась я. Какие бумаги, мы теперь одна семья.
Я сидела во главе стола с бокалом, к которому не притронулась, и смотрела, как Виталий Семёнович молча ест в куртке курицу, которую я запекала. Три недели назад бумага у нотариуса должна была защищать Сашину квартиру от меня. Теперь та же бумага стала глупостью. Квартира не изменилась, Саша не изменился, я не изменилась. Изменилось только то, что, как ей теперь казалось, стоит у меня за спиной.
И тут до меня дошло, в чём я ошибалась все эти недели. Она не боялась за сына и не путала картинки. Она с самого начала решала, на какую полку меня поставить. С нижней полки берут не глядя: подай, нарежь, помой. С верхней снимают бережно, двумя руками, но тоже затем, чтобы пользоваться.
Мы ушли в начале десятого. В прихожей Виталий Семёнович, уже без куртки, придержал мне пальто и тихо сказал:
— Вы извините. Я не знал.
— Вы-то при чём, — сказала я.
В машине Саша выдохнул и откинулся на подголовник.
— Я думал, у него склад где-то за вокзалом. Он когда-то так говорил. — Помолчал. — Ну вот. Всё же разрешилось.
— Ничего не разрешилось, Саш. Меня просто переложили с одной полки на другую.
Он посмотрел на меня, не понимая. Объяснять я не стала. Я и сама ещё не знала, что с этим делать.
Объяснила Римма Андреевна, через три дня.
Она позвонила во вторник в обед, весёлая, и без всякого «здравствуй»:
— Варенька, я всё устроила! «Купеческий двор», большой зал, тринадцатое декабря, суббота. Человек сто двадцать, ну ты понимаешь: родня, мои с работы, Виталькины, соседи. Задаток я уже внесла, пятьдесят тысяч. Меню выбрала, тебе сброшу. Там остального тысяч пятьсот с небольшим, ну, это для тебя не деньги. Вы ж с Сашей не будете нас позорить какой-то росписью в джинсах.
— Римма Андреевна, мы с Сашей ещё ничего не решали.
— Как не решали? Я уже людям сказала!
Она помолчала и добавила, понизив голос:
— И ещё, по-семейному. Виталику с ноября аренду бы символическую. Ну что тебе тот склад, у тебя ж целое здание. Свои же люди.
— Аренда — это разговор Виталия Семёновича с администрацией. А свадьбу мы обсудим с Сашей.
— Ну обсуждайте, обсуждайте. Только не тяните, на тринадцатое этот зал ещё двое хотели.
Я положила трубку и долго смотрела в окно на Заводскую. Месяц назад мне велели найти приличную работу, чтобы пустить в семью. Неделю назад пустили, но к селёдке и в фартуке. Теперь посадили во главу стола, и счёт за этот стол уже лежал передо мной. Обслуживать предстояло по-прежнему, только теперь деньгами.
Саша, как выяснилось, узнал о ресторане от матери за час до меня.
— Ну… может, хоть половину? — неуверенно сказал он вечером. — Она задаток внесла. Людям сказала. Перед роднёй неудобно.
— Задаток она внесла, не спросив. Людям сказала, не спросив. В фартук меня нарядила, не спросив. Саш, если я сейчас заплачу, я буду платить всегда. Так же, как всегда мыла бы у неё посуду, если бы твой папа задержался в Заречном ещё на месяц.
Он ничего не ответил и ушёл на балкон, хотя звонить было некому. Я его не торопила. Это было его решение, и я хотела, чтобы он принял его сам.
В четверг в половине девятого Ярослава заглянула ко мне в кабинет.
— Варвара Маратовна, к вам арендатор со склада в Литейном. Говорит, на пять минут.
Виталий Семёнович сел на краешек стула для посетителей и положил кепку на колено. Он был выбрит, в чистой куртке, и от этого почему-то выглядел ещё более неловко, чем в субботу в прихожей.
— Я ненадолго. Римма велела мне просить у вас скидку. Я не прошу. Договор есть договор. Отсрочку отдам в декабре, как условились.
— Хорошо, — сказала я.
Он помолчал и повертел кепку.
— И про ресторан. Вы знайте… Задаток она сняла с нашего общего счёта. Мы там на новый станок для профиля откладывали, мой старый еле дышит. Я вчера в банке узнал. — Он поднял на меня глаза. — Я это не для жалости говорю. И не чтоб вы платили. Чтоб вы знали, что она не от лишних денег так. Она когда что решит, всё на это ставит.
Это было честно, и от этой честности мне стало трудно. Старый станок, который еле дышит. Пятьдесят тысяч, которые вернулись бы одним моим «хорошо, оплачу». Я представила, как говорю это «хорошо», и тут же представила следующий звонок, и тот, что за ним. Ремонт на даче. Марининых мальчишек кому-то надо возить на тренировки, а у меня же своя машина. Соседская племянница ищет работу, а у меня же целое здание.
— Спасибо, что сказали, Виталий Семёнович. И вот что. Чтобы у нас с вами семья и договор не путались, с понедельника все вопросы по складу решайте с Ярославой. Условия как у всех, ни лучше, ни хуже.
Он кивнул сразу, кажется, даже с облегчением.
— Так правильно, — сказал он, поднимаясь. — Так и надо.
Когда за ним закрылась дверь, я позвала Ярославу, сказала ей то же самое и попросила записать в карточку арендатора, что я в этих вопросах больше не участвую. Ярослава записала и ничего не спросила. За это я её и ценю девятый год.
Саша в тот вечер пришёл раньше обычного и сказал с порога:
— Я с ней говорил. Она плакала. Сказала, что старалась для нас, а мы неблагодарные. — Он снял ботинки и долго ставил их ровно. — Варь, в пятницу я могу отпроситься с утра. Если ты пойдёшь в ЗАГС, я с тобой.
— Я пойду, — сказала я.
В пятницу мы подали заявление. Ближайшая свободная дата нашлась на двенадцатое декабря, пятницу, одиннадцать утра. Женщина за стойкой спросила, нужен ли нам торжественный зал. Мы переглянулись и сказали, что нужен, маленький.
В субботу я поехала на Каштановую. Саша поехал со мной, но в разговор я его не пустила: на полки ставили меня, и снимать себя с них мне предстояло самой.
Римма Андреевна встретила нас радостно. На кухонном столе лежало распечатанное меню «Купеческого двора» с галочками на полях и школьная тетрадь, исписанная фамилиями в два столбца. Против некоторых стояли плюсы.
— Садитесь, я как раз рассадку…
— Римма Андреевна, — сказала я, не садясь. — Мы с Сашей вчера подали заявление. Расписываемся двенадцатого декабря, в пятницу, в одиннадцать. Потом ужин у нас дома: вы с Виталием Семёновичем, Марина с семьёй, моя мама. Вы приглашены.
Она посмотрела на меня, на Сашу, снова на меня.
— А тринадцатое?
— Ресторан на тринадцатое заказывали вы. Гостей звали вы. Платить за него я не буду. Хотите, празднуйте, но без нас.
— Ты… — Она встала, тетрадь соскользнула со стола, и никто её не поднял. — Ты меня перед людьми опозорить хочешь? Я сто двадцать человек позвала! Я всем уже сказала!
— Вы сказали, не спросив.
— Да я для вас старалась!
— Вы старались для тех ста двадцати. Нас вы ни о чём не спрашивали. Ни про ресторан, ни про фартук.
— Саша! — Она повернулась к сыну. — Ты это слышишь? Ты ей позволишь?
— Мам, — сказал Саша. Голос у него сел, он откашлялся. — Это мы решили. Вдвоём.
— Ах, вдвоём! — Она засмеялась, как в первый вечер, не разжимая губ. — Без году неделя, а уже указывает, где моему сыну жениться! Ну хорошо. Значит, так: не будет ресторана — не ждите меня в вашем ЗАГСе.
— Приглашение остаётся, — сказала я. — Решать вам.
Я подняла с пола тетрадь, положила её на стол рядом с меню и пошла к двери. В прихожей на крючке висел бежевый плащ в мелкую клетку. Я сняла с вешалки своё пальто, стараясь его не задеть.
— Я тебе это запомню, — сказала Римма Андреевна мне в спину.
— Я знаю, — ответила я.
О том, что было дальше, я узнала от Марины. Она позвонила недели через полторы, в среду вечером. В трубке было слышно, как Римма Андреевна на заднем плане выговаривает кому-то из мальчишек за немытую чашку.
— Мама зал отменила, — вполголоса сказала Марина. — «Купеческий двор» половину задатка оставил себе: по договору так, если отказ меньше чем за два месяца. Два вечера она обзванивала свою тетрадку. Всем говорила, что молодые решили по-современному. Кое-кому — что невестка зазналась. — Марина помолчала. — Папина двоюродная сестра ей ответила: ты ж сама её уборщицей звала. Мама неделю с ней не разговаривает.
— А Виталий Семёнович?
— Папа сказал: «Двадцать пять тысяч — это дёшево, Римма. Могло обойтись дороже». И ушёл в гараж.
Марина хмыкнула, и я впервые услышала, как она смеётся.
— Приходите двенадцатого, — сказала я. — С мальчишками.
— Придём. Только посуду мыть не заставляй.
Первого декабря на счёт пришла вся отсрочка по складу в Литейном, до копейки. Ярослава сказала об этом мимоходом, и я не стала переспрашивать.
Двенадцатого с утра шёл мокрый снег. Мама надела новое синее платье, которое мы выбирали вдвоём, и всю дорогу до ЗАГСа держала меня за руку, как в первом классе. Виталий Семёнович приехал с хризантемами. Марина с мужем и мальчишками стояли у окна, мальчишки толкали друг друга локтями.
Римма Андреевна вошла, когда женщина в бордовом костюме уже говорила свои слова. Встала у двери, не раздеваясь, в бежевом клетчатом плаще, с маленьким букетом в целлофане. Потом подошла, отдала букет Саше, мне кивнула. Маме протянула руку:
— Римма.
— Александра, — сказала мама.
Ужинали у нас, вдевятером, за раздвинутым столом. Римма Андреевна сидела очень прямо, хвалила салат, к которому не притрагивалась, и разговаривала в основном с Мариниными мальчишками. Когда доели горячее, мама по привычке сорока лет поднялась собирать тарелки. Римма Андреевна посмотрела на неё тем самым взглядом, каким смотрела когда-то на ведро в холле.
— Мам, сядь, — сказала я. — Сегодня Саша.
Саша закатал рукава и забрал стопку. Виталий Семёнович крякнул, поднялся и пошёл за ним на кухню. Оттуда зашумела вода, и было слышно, как отец объясняет сыну, что соусник надо сначала замочить.
Римма Андреевна осталась сидеть. Она положила руки на скатерть, потом убрала их на колени, потом снова на скатерть, словно не знала, куда их деть. Помолчав, она повернулась к маме:
— А вы в институте… в каком корпусе работали?
— В главном. Тридцать лет.
— Я там у нотариуса была осенью. Лестница у вас крутая.
— Крутая, — согласилась мама. — Её сверху моют.
С кухни донёсся грохот: Саша уронил крышку от кастрюли, и оба засмеялись. Римма Андреевна дёрнулась встать, посмотрела на меня и осталась на месте.
Раньше я бы встала и пошла помогать. А тут осталась сидеть.
— Мне плевать кто твой папочка, Вадим! Я сказала, что я за тебя замуж не выйду и не надо мне тут угрожать по этому поводу своим богатым папой!