— Твои коробки с книгами и тряпками мы в темную кладовку сгрузим, Оксана, всё равно там только моль разводить.
Лидия Андреевна даже не повернулась ко мне. Она стояла посреди самой большой комнаты у раскрытого окна и водила рулеткой по светлому дубовому плинтусу. Металлическая лента звонко щелкнула, свернувшись обратно в круглый пластиковый корпус.
— Почему в кладовку? — я поставила на подоконник тяжелый латунный ключ с деревянной биркой. — Мы договаривались, что здесь будет наша спальня. Мы обои под нее выбирали три недели.
— Мало ли что вы выбирали, — свекровь смахнула пальцем невидимую пыль с подоконника. — Паша, подержи край. От угла до стояка ровно три метра сорок сантиметров. Мой румынский гарнитур встанет как влитой. И зеркало от платяного шкафа аккурат напротив двери получится.
Павел перехватил черную скобу рулетки и прижал ее кроссовком к полу. На нем была старая растянутая футболка с логотипом автосервиса, серые тренировочные штаны и мои хозяйственные перчатки с резиновыми пупырышками на ладонях.
— Мам, зеркало лучше к окну, — бросил он, даже не взглянув в мою сторону. — Свет падать будет.
— Паша, — я сделала шаг вперед. — Мы за эти итальянские флизелиновые обои отдали сорок восемь тысяч. С моих ночных смен в лечебнице. Мы клеили их вдвоем, чтобы спать на нормальном матрасе, а не на бабушкином продавленном диване.
— Оксана, не начинай с порога, — муж дернул рулетку на себя. — Мама всю жизнь в однушке на Машмете задыхалась. Там потолки два сорок, окна во двор, сырость вечная. Ей воздух нужен. А нам с тобой и шестнадцатиметровой за глаза хватит. Мы молодые, нам только переночевать.
— Семнадцать метров там, а не шестнадцать, — Лидия Андреевна вынула из сумочки блокнот в коленкоровом переплете и химический карандаш. — И балкон там есть. Вещи сушить самое то. А здесь три окна на сквер. Я уже тюль присмотрела в магазине у вокзала. Бежевый, с тяжелой каймой.
Из прихожей послышался глухой стук. В дверном проеме показалась Марина. Моя золовка держала в охапке три пустые картонные коробки из-под плитки, на которых черным маркером было выведено слово «Керамогранит». Руки у нее мелко подрагивали.
— Мама, а куда эти складывать? — спросила она еле слышно. — Дядя Витя снизу звонил, говорит, на лестнице прохода нет из-за мешков со старой шпаклевкой.
— На балкон тащи, — отрезала Лидия Андреевна. — И не мямли. Витя перетопчется, не барин. Паша, ты грузовую газель на субботу заказал? Диван мой угловой в пассажирский лифт не влезет, придется грузчикам по сотне за этаж накинуть.
— Заказал, — буркнул Павел. — К двенадцати подъедут.
— Подождите, — я подошла к столу, на котором лежала стопка чеков из строительного гипермаркета. — Какая газель? Какая мебель? Мы же договаривались сначала закончить кухню, оформить лицевые счета, дождаться юриста…
Лидия Андреевна медленно спрятала карандаш в сумку и впервые посмотрела мне прямо в лицо. Глаза у нее были светлые, сухие, без единого признака усталости.
— Какого еще юриста, милая моя? — тихо протянула она. — Юрист свое получил. Шестьдесят тысяч за составление иска Паша ему еще в марте отдал. Теперь мы дома. Бабушка Варвара сорок лет этой семье отдала. Паша на этих половицах ходить учился. Кто тут, по-твоему, хозяин? Чужие люди, что ли?
— Бабушка Варвара Дмитриевна составила другое распоряжение, — напомнила я. Мой голос звучал глухо, будто я говорила сквозь плотную ткань марлевой повязки после шестичасовой операции. — И вы об этом прекрасно знаете.
— Бумага всё стерпит, — свекровь брезгливо поджала губы. — Мало ли что старуха в девяносто лет нацарапала под таблетками. Суд разберется и вернет родному внуку. А жить надо сейчас. В субботу новоселье. Родня со стороны покойного свекра приедет, тетя Тамара из Боброва обещала быть, соседи придут. Стол накроем в большой комнате. Паша, бери коробки Оксаны. Выноси в коридор. Нечего тут склад устраивать.
Павел шагнул к моим коробкам с медицинской литературой и зимними вещами.
— Не трогай, — сказала я.
Муж остановился на полпути, перевел взгляд с меня на мать и криво усмехнулся.
— Ты чего взъелась-то, Ксюх? Мы же для всех стараемся. Места всем хватит.
— Не трогай мои коробки, — повторила я, глядя ему прямо в переносицу.
Лидия Андреевна вздохнула, достала из кармана мятную карамельку и не спеша развернула шуршащий фантик.
— Вот так всегда. Слова доброго не дождешься. Только счет выставлять умеет.
Четыреста восемьдесят тысяч
— Дай сюда квитанцию за сантехнику, — Павел протянул руку над обеденным столом.
Мы сидели на кухне. Из стены торчали новые пластиковые трубы, пахло свежей грунтовкой и дешевым чаем в пакетиках. Газовая плита стояла без верхней решетки — решетку я замочила в тазу с кальцинированной содой еще вчера вечером.
— Зачем она тебе? — я не убрала руку с клеенчатой папки.
— В суд приобщить, — он шумно втянул носом пар из кружки. — Адвокат сказал, любые подтверждения неотделимых улучшений пойдут в зачет. Мы докажем, что фактически приняли наследство и содержим имущество за свой счет. Поняла теперь?
— Мы содержим? — я открыла папку и выложила на клеенку длинную ленту кассовых чеков. — Вот наливной пол. Семнадцать мешков. Оплачено с моей зарплатной карты двадцать четвертого апреля. Вот радиаторы биметаллические. Три штуки по восемь тысяч четыреста рублей. Списано со сбера, с моего счета, куда пришла премия за ночные дежурства в праздники. Где здесь хоть один твой перевод?
Павел поморщился, отодвинул чашку и нервно потер щеку.
— Ты опять за свое? Мы семья или кто? Какая разница, с чьей карты списали, если бюджет общий? Я бензин оплачивал, когда мы эту плитку чертову из промзоны таскали. Я ребятам-штукатурам наличкой перехватывал, когда им на сигареты не хватало.
— Две тысячи рублей ты им дал, — сказала я ровно. — А за работу отдала сто двадцать тысяч я. Всю заначку, которую три года собирала на стажировку по ортопедии в Москве.
В кухню неслышно вошла Лидия Андреевна. На ней был домашний махровый халат цвета увядшей розы, а на ногах — старые войлочные тапки, которые раньше носила покойная Варвара Дмитриевна.
— Стыдно слушать, — свекровь оперлась плечом о дверной косяк. — Мужу копейки попрекать. Паша ради этой квартиры три месяца на двух работах без выходных крутился, спину сорвал.
— На каких двух работах? — я повернулась к ней. — Он с четырех часов дня на диване в танчики играет.
— Он логистику просчитывает на удаленке! — голос свекрови внезапно налился металлом. — Ты думаешь, если ты собакам хвосты крутишь, так одна в доме работаешь? Паша мужчина. Ему статус нужен. Ему жилье подобающее требуется, а не конура на окраине. И вообще, Оксана, ты бы помолчала. Ты в эту семью пришла с одной спортивной сумкой и феном в коробке. А тут три комнаты в центре, лепнина, потолки три двадцать. Радоваться должна, что свекровь пустила хозяйничать.
Марина, мывшая в раковине стеклянные банки для компота, уронила металлическую крышку. Крышка покатилась по кафелю с резким жестяным звоном. Золовка торопливо нагнулась, подняла ее и замерла, вжав голову в плечи.
— Марина, не греми, — цыкнула мать. — Иди в ванную, там кран подкапывает, подставь ведро.
Девушка молча выскользнула из кухни, даже не подняв глаз.
— Я отдала четыреста восемьдесят тысяч, — произнесла я, глядя на ровные стопки чеков под пальцами. — За эти деньги можно было купить подержанную машину. Или внести первый взнос за нашу собственную студию в ипотеку. Мы могли взять свое жилье.
— Свое? — Павел усмехнулся и криво натянул уголок рта. — И кормить банк тридцать лет? По сорок тысяч в месяц отдавать дяде? Когда вот она, родовая квартира, стоит готовая! Бабка просто на старости лет с катушек съехала, чужим людям доверилась. Адвокат сказал, дело плевое. Судья посмотрит на родство первой очереди и всё перепишет на меня.
— А если не перепишет?
— Перепишет, — отрезала Лидия Андреевна. — Куда она денется? Павел тут с пеленок ползал, каждый гвоздь в этих стенах памятью пахнет. А чужой человек сюда ведра клея не принес, окна не мыл, занавески не вешал. Разве честно отдавать чужим то, что дед строил? Дед Пашин этот дом строил, своими руками перекрытия клал после войны!
Она замолчала, тяжело дыша. В этой фразе была странная, почти пугающая убежденность. Я посмотрела на ее лицо — серое, с глубокими складками у рта, с темными кругами под глазами.
— Я тридцать лет прожила на Машмете, — глухо заговорила свекровь, и тон ее вдруг изменился, стал жалобным, почти просящим. — Окна на заводскую трубу. Круглый год серая копоть на подоконниках. Зимой стены промерзают до черноты, отчим пьяный по коридору шастал, потом свекор покойный покоя не давал. Я хоть перед смертью хочу проснуться и увидеть солнце в высоком окне. Чтобы птицы пели, а не маневровый тепловоз гудел в пять утра. Неужели я этого не заслужила? Я мать. Я Пашу одна тянула, когда отец его с концами сгинул.
Павел положил ладонь матери на плечо.
— Всё нормально будет, мам. Завтра заседание последнее. Адвокат сказал, формальность осталась. В субботу въезжаешь.
Я смотрела на них и молчала. Я знала, что должна сказать прямо сейчас: «Остановитесь. Не клейте плитку, не заказывайте мебель, отдайте мне мои чеки». Но я промолчала. Я просто собрала квитанции обратно в прозрачный файл и положила на край стола. Мне казалось, если я промолчу еще один день, этот кошмар как-нибудь рассосется сам собой. Это была моя самая большая глупость.
Синий конверт из Ленинского суда
Запах хлорки и лекарств въелся в кожу так глубоко, что я чувствовала его даже сквозь вонь бензина на остановке. Смена закончилась в восемь вечера: две полостные операции у овчарок, сложный перелом у дворового кота, бесконечные капельницы. Пальцы сводило судорогой.
В прихожей пахло жареной рыбой и дешевым освежителем воздуха с запахом искусственной сирени. На тумбочке для обуви валялись чужие ключи с массивным пластиковым брелоком в виде сердца.
— Паша? — позвала я, стаскивая рабочие кроссовки.
Никто не отозвался. Из гостиной доносился приглушенный бубнеж телевизора — шла какая-то криминальная передача. На полу у вешалки стояла кожаная мужская барсетка мужа. Молния на ней разошлась, и из бокового кармана торчал угол плотного синего конверта с официальным штампом.
Я наклонилась и вытянула бумагу. Штамп гласил: «Ленинский районный суд города Воронежа. Гражданское дело номер два дробь четыреста двенадцать».
— Ты чего в чужих вещах роешься?
Павел стоял в проеме коридора с кружкой растворимого кофе. Волосы у него были всклокочены, глаза мутные, воспаленные.
— Это пришло сегодня? — я развернула сложенный втрое лист белой бумаги с синей гербовой печатью внизу.
— Положи на место, — он попытался перехватить конверт, но я отступила на шаг вглубь прихожей.
— «В удовлетворении исковых требований… отказать в полном объеме», — прочитала я вслух третью строчку снизу. — «Решение вступило в законную силу десятого октября». Десятого октября, Паша. Это было во вторник.
Муж скривился, с грохотом поставил кружку на тумбочку, расплескав коричневую пену по полированной поверхности.
— Ну и что? Адвокат подает апелляцию. Это еще ничего не значит.
— Тут написано: решение вступило в силу, — мой голос стал совсем сухим. — Срок обжалования истек в сентябре. Вы пропустили все сроки. Иск окончательно закрыт. А внизу приписка: «Обязать освободить незаконно занимаемое жилое помещение до двадцать пятого числа текущего месяца».
Из комнаты медленно вышла Лидия Андреевна. Она держала в руках рулон желтого скотча и ножницы.
— Не кричи на мужа, — бросила она ровно. — У него и так давление сто сорок на девяносто. Всё схвачено. У Пашиного начальника брат работает в городской прокуратуре. Мы через надзорную инстанцию всё отменим. Никакая приживалка сюда не въедет.
— Какая приживалка? — я перевела дыхание. — Вы вообще читали, на кого оформлена собственность? Вот, в решении суда черным по белому: Сомова Надежда Викторовна.
— Тетка седьмая вода на киселе, — презрительно фыркнула свекровь. — Двоюродная племянница или троюродная сестра из Лисок. Мы ее в глаза не видели двадцать лет. Она даже на похороны не приехала, копейки на памятник не дала! Я Варваре лично платки стирала, когда у нее ноги отнялись!
— Вы не стирали ей платки, Лидия Андреевна, — тихо сказала я. — Вы приезжали раз в месяц, забирали ее пенсию на оплату Пашиного автокредита и уезжали через двадцать минут, потому что вам в квартире воняло лекарствами. А Надежда Викторовна два года каждую неделю переводила по пятнадцать тысяч на сиделку и спецпитание. И я эти капельницы ставила бабушке по ночам перед своими сменами.
— Ты попрекаешь? — свекровь шагнула ко мне вплотную, обдав тяжелым запахом мятных леденцов и валокордина. — Ты смеешь мне в лицо тыкать? Да если бы не Паша, ты бы до сих пор по съемным углам в Семилуках клопов кормила! Мы тебя в семью взяли, человека из тебя сделали!
— Мама, перестань, — вяло вставил Павел, но мать даже не посмотрела на него.
— В субботу новоселье, — отчеканила Лидия Андреевна. — Гости приглашены. Мясо на холодец куплено. Пироги заказаны. Мы эту квартиру отремонтировали, мы сюда душу вложили. Никакая городская фифа из Лисок нас отсюда не выставит. Попробует прийти — участкового вызовем. Скажем, рейдерский захват. Паша прописан в городе, ордер на вселение старый у нас на руках.
— Этот ордер недействителен уже тридцать лет, — я посмотрела на мужа. — Паша, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты заставляешь меня врать родне? Ты хочешь, чтобы люди пришли праздновать в чужую квартиру, откуда нас через три дня приставы с полицией выволокут?
Павел отвел глаза, разглядывая мысок своего домашнего тапка.
— Никто никого не выволочет. Адвокат сказал, пока идет проверка по вновь открывшимся, трогать нас не имеют права. Хватит истерить, Оксана. Иди лучше салат нарежь, мать устала.
Я опустила руку с судебным решением. Бумага была плотной, шершавой. Внутри меня что-то окончательно замолчало. Ни злости, ни обиды, ни желания доказывать. Только холодная, прозрачная ясность, какая бывает в операционной, когда монитор выравнивает линию пульса, и ты понимаешь: реанимация окончена.
Эта спальня мамина
Суббота пахла запеченной курицей, чесноком и дешевыми духами тети Тамары. В узком коридоре толпились люди: шесть человек родственников со стороны покойного свекра, соседка по лестничной клетке с коробкой конфет «Птичье молоко» и двое коллег Павла с работы.
— Ой, Лидочка, ну хоромы! — дородная тетя Тамара в люрексовой кофте ощупывала дверной наличник пухлыми пальцами. — Сталинка есть сталинка. Потолки-то какие! А лепнина на розетке под люстру — прямо царские палаты.
— Сами всё восстанавливали, Томочка, — Лидия Андреевна сияла. На ней было новое бордовое платье из плотного трикотажа, волосы уложены волной, на груди поблескивала золотая цепочка с крупным кулоном. — Ночами не спали. Пашенька мой каждую дощечку лично шлифовал. Для семьи старался. Проходите в залу, гости дорогие, проходите! Стол накрыт!
Я стояла у двери спальни. На мне были простые синие джинсы и темная хлопковая водолазка. В руках я держала свой рабочий кожаный саквояж со стетоскопом и хирургическими зажимами.
Павел протиснулся сквозь гостей. Лицо у него было красным от выпитого за встречу коньяка, галстук съехал набок.
— Ты чего здесь встала столбом? — шепнул он мне на ухо с раздражением. — Иди на кухню, там пирожки надо на блюдо переложить. Люди смотрят.
— Я забираю свои вещи, — ответила я спокойно.
— Какие еще вещи? Праздник идет, ты с ума сошла?
Лидия Андреевна заметила нашу заминку, подошла ближе, продолжая улыбаться гостям через плечо.
— Что там такое, Пашенька?
— Да Оксана опять сцены устраивает, — громко, на весь коридор объявил муж. Разговоры у стола мгновенно стихли. Тетя Тамара замерла с вилкой в руке. — Не хочет освобождать комнату. Говорит, ее вещи здесь стоять будут.
— Оксана, деточка, — свекровь приторно улыбнулась, глядя на притихших родственников. — Мы же всё решили по-семейному. Большая комната — для старших. Я жизнь прожила, мне покой нужен. А вы молодые, вам отдельный угол выделен. Зачем при людях позориться?
— Вы ничего не решили, — сказала я, глядя прямо на свекровь. — Вы захватили квартиру, которая вам не принадлежит. И врете гостям, что выиграли суд.
Повисла тяжелая, душная пауза. Марина у стены побледнела и судорожно вцепилась пальцами в край сервировочного столика.
— Что она мелет? — подал голос кто-то из мужчин за столом.
Лицо Павла потемнело. Он резко шагнул в спальню, схватил с подоконника две мои картонные коробки с медицинскими справочниками, зимним пальто и сапогами и с силой швырнул их прямо в коридор, под ноги оторопевшей тете Тамаре. Коробка лопнула по шву, на крашеный паркет вывалились книги, стерильные бинты и шерстяной шарф.
— Эта спальня мамина! — рявкнул Павел, тяжело дыша и глядя на меня бешеными глазами. — Я здесь хозяин! Моя фамилия на этой двери висеть будет! А ты, если что-то не устраивает, собирай свои манатки и катись в свои Семилуки к родителям! Без тебя обойдемся!
Лидия Андреевна стояла рядом с сыном. На ее лице играла торжествующая, победная улыбка. Она слегка приподняла подбородок, глядя на меня сверху вниз, как на поверженного врага.
Внизу, у подъезда, глухо взвыла автомобильная сирена. Раздался резкий хлопок захлопнувшейся двери микроавтобуса, затем послышался перестук каблуков по бетонным ступенькам лестницы.
Дверь квартиры была приоткрыта. На пороге появилась высокая сухощавая женщина лет пятидесяти пяти в строгом темно-сером пальто и коротких кожаных перчатках. За ее спиной маячила фигура участкового уполномоченного в форме и двое крепких мужчин в рабочих комбинезонах с надписью «Служба вскрытия замков».
Женщина перешагнула через порог, брезгливо переступила через рассыпавшиеся по полу бинты и остановилась посреди прихожей.
— Добрый день, — произнесла она негромко, но так четко, что в комнате стало слышно, как гудит старый холодильник. — Я смотрю, застолье в разгаре.
Улыбка на лице Лидии Андреевны застыла, дернулась и медленно сползла вниз, оставив перекошенный, обвисший рот. Глаза свекрови расширились от ужаса.
— Ты?.. — выдохнула она, отступая на шаг назад и натыкаясь спиной на косяк. — Ты откуда здесь?..
— Из Лисок, Лидочка, — Надежда Викторовна сняла перчатки и достала из папки пластиковое свидетельство о государственной регистрации права и синий бланк исполнительного листа. — На электричке приехала. Здравствуйте, Оксана Сергеевна.
— Здравствуйте, Надежда Викторовна, — я опустила саквояж на пол.
— Вы позвонили очень вовремя, — женщина повернулась к участковому. — Младший лейтенант, фиксируйте факт незаконного проникновения со взломом и порчи чужого имущества. Вот выписка из Единого государственного реестра недвижимости от вчерашнего числа. Собственник — я. А эти граждане здесь даже не зарегистрированы.
— Какая выписка?! — взвизгнул Павел, делая шаг к участковому. — Я внук! Я ремонт сделал! Мы четыреста тысяч вбухали!
— Вы вбухали чужие деньги, молодой человек, — Надежда Викторовна даже не повысила голос. — Оксана мне все квитанции еще в среду по электронной почте переслала. Каждую вашу копейку и каждую ее смену. Так что за ремонт я рассчитаюсь с Оксаной Сергеевной до копейки по безналичному расчету. А вам даю ровно сорок минут, чтобы собрать свои тарелки, кастрюли и освободить жилое помещение. Мастера уже здесь. Замки меняем прямо сейчас.
Тетя Тамара за столом шумно сглотнула и медленно положила вилку на тарелку с оливье.
Латунный ключ на подоконнике
В подъезде пахло пылью, осыпавшейся штукатуркой и морозным октябрьским воздухом из распахнутого настежь окна на лестничной площадке.
— Коробку с сервизом придержи, — хрипел Павел на третьем этаже. — Куда ты ее боком ставишь, разобьется же всё к чертям!
— Сам держи, — зло огрызнулась Лидия Андреевна снизу. — Спину он сорвал, поглядите на него! Говорила тебе, дураку, надо было сразу на мировое соглашение идти, хоть часть денег стрясли бы! Нет, он юристу шестьдесят тысяч отвалил! Адвокат у него умный!
— Хватит орать на весь подъезд, мать! Люди смотрят!
Голоса удалялись, спускаясь к выходу во двор, где стояла нанятая грузовая газель. Металлическая дверь хлопнула внизу с тяжелым гулким эхом.
В квартире было пусто и холодно. Слесарь в синей спецовке закончил закручивать винты на новой массивной броненакладке, вытер руки ветошью и протянул Надежде Викторовне запечатанный пластиковый конверт с комплектом новых ключей.
— Пять штук, хозяйка. Два длинных сувальдных, три цилиндровых с лазерной насечкой. Гарантия год.
— Спасибо, Михаил, — Надежда Викторовна расплатилась наличными, проводила мастера до порога и закрыла за ним тяжелую стальную створку. Щелкнул новый, тугой замок.
Она повернулась ко мне. На кухонном столе лежала раскрытая сумка с моими вещами и тот самый прозрачный файл с чеками на строительные материалы.
— Оксана, — Надежда Викторовна подошла ближе. — Деньги за материалы и работу я тебе переведу в понедельник. Все четыреста восемьдесят тысяч. У меня вклад в сбере как раз закрывается. Варвара Дмитриевна перед смертью только об одном просила: чтобы эта квартира Лидке с ее сынком не досталась. Она всё видела. И как они за пенсией являлись, и как Паша орал, когда она стакан с водой на ковер уронила.
— Я знаю, — сказала я.
— Ты можешь остаться здесь, — женщина показала рукой на высокие потолки, на свежие светлые обои. — Снимай у меня. Плати чисто за коммуналку, сколько по квитанции нагорит, и живи. Мне эта квартира в Воронеже без надобности, у меня в Лисках дом, хозяйство, внуки. Живи спокойно.
Я посмотрела на окно. За стеклом ветви старого вяза качались под порывами осеннего ветра, сбрасывая последние желтые листья на асфальт улицы Карла Маркса. Солнце пробивалось сквозь серые тучи, освещая пустую комнату.
— Нет, — ответила я.
— Почему? — удивилась Надежда Викторовна. — Ты же столько сил сюда вложила. Ты же ночами здесь стены ровняла.
— Не хочу.
Я подошла к подоконнику в бывшей спальне. Там, на белом пластике, лежал старый бабушкин ключ — тяжелый, латунный, с потускневшей от времени деревянной биркой, на которой химическим карандашом было выведено: «Спальня. В.Д.».
Я взяла его в руку. Металл был холодным. Я подошла к мусорному ведру, стоявшему у балконной двери, куда Лидия Андреевна перед уходом бросила пустые коробки из-под лекарств и обрывки скотча, и разжала пальцы. Ключ упал на дно с глухим стуком.
— Я сниму однушку рядом с клиникой, — сказала я, застегивая молнию на куртке. — Там до работы пять минут пешком. И никто не будет орать по субботам.
Надежда Викторовна помолчала немного, потом кивнула и протянула мне руку:
— Ну, дело твое. Надумаешь — звони.
Я подхватила свой дорожный саквояж, перекинула ремень через плечо и вышла на лестничную площадку. Новая дверь за мной закрылась мягко, почти неслышно.
Если бы Оксана с самого начала знала, что суд откажет мужу, стоило ли ей вообще вкладывать личные деньги в этот ремонт ради призрачного мира в семье?
— Перед свадьбой переоформляем твоё жильё на Максима. Иначе никакой семьи не будет — сказала будущая свекровь.