– Пусти меня, Оксана. Я от них ушла.
Свекровь стояла на коврике у моей двери с чемоданом на колёсиках и пластиковой переноской, в которой глухо возмущался кот. Пальто застёгнуто не на ту пуговицу, на голове бордовый берет, который Даша когда-то связала на уроке труда и подарила бабушке на Новый год.
– Валентина Егоровна, десятый час. Что случилось?
– Ничего не случилось. Стасик внизу, в машине. Привёз, а подниматься не стал.
Три недели назад муж собрал две спортивные сумки и ушёл к Жанне, администратору из автосалона, где сам работал мастером приёмки. Объявил честно, без вранья, даже чай допил. Двадцать три года брака уместились в один вечер и две сумки. С тех пор мы ни разу не разговаривали дольше минуты.
– Проходите на кухню, – забрала у неё переноску. – Чайник горячий. Но ночевать вы у меня не останетесь, пока я с ним не поговорю. Так не делают, без звонка, на ночь глядя.
Свекровь ничего не ответила. Кивнула и начала расстёгивать пальто с той самой неправильной пуговицы.
Спустилась как была, в домашних брюках, набросив куртку на плечи. Во дворе под фонарём стоял серый «Логан» с мигающей аварийкой.
Стас открыл пассажирскую дверь изнутри, не выходя. В салоне пахло чужим ванильным освежителем, на зеркале болталась плюшевая собачка. Раньше там ничего не висело: он терпеть не мог, когда что-то качается перед глазами.
– Садись. Двор слышит.
– Пусть слышит. Ты зачем мать привёз?
– Оксан, сядь, а. Одну минуту.
Села. Смотрел не на меня, а на руль, будто там было что-то написано мелким шрифтом.
– У нас сейчас тесно. Хозяйка Жанниной однушки продаёт квартиру, попросила съехать к концу месяца. Пока ищем, живём у мамы. А Жанна на пятом месяце, её от кошачьего запаха выворачивает, врач прямо сказал – никаких котов. Мама сама предложила к тебе.
– Сама. С чемоданом. В десятом часу.
– К тебе, – наконец повернулся. – А к кому ещё? Ты ей двадцать три года невестка.
– Была. Ты это закончил три недели назад, вместе с чаем.
Потёр переносицу, как всегда, когда не знал, что ответить. Этот жест я помнила с первого свидания, с кафе у Сусанинской площади, где он опрокинул на меня компот и потом весь вечер тёр переносицу и извинялся.
– Вот и живите вместе с мамой. Квартира её, не твоя.
– Да они там съедят друг друга! Мама с утра до ночи учит Жанну, как сидеть и что есть. Жанна плачет в ванной. Я между ними как дурак.
– А я, значит, не съем.
– Ты не такая.
Сказал так, будто это комплимент. Потом голос стал жёстче.
– И давай честно. Квартира на Профсоюзной общая. Я двенадцать лет ипотеку за неё платил наравне с тобой. Имею право, чтобы моя мать там пожила.
– Право ты имеешь подать на развод и на раздел. А не привозить мне мать, как коробку с зимней резиной.
Он дёрнул щекой, но промолчал.
– А Даше ты сказал? Что бабушку ко мне сдал, как в камеру хранения?
– Даше я сам скажу. Не лезь.
– Я и не лезу. Это ты ко мне лезешь, с чемоданом и котом.
– Неделя, – сказала я. – До следующей субботы. Потом забираешь её сам, и мне всё равно, кто там кого съест.
– Посмотрим, – буркнул и выключил аварийку.
Поднималась пешком на четвёртый этаж, хотя лифт работал. Хотелось лишнюю минуту побыть одной.
Свекровь уже сидела за кухонным столом. Миска стояла под батареей, а сам кот, рыжий и толстый, как диванная подушка, обнюхивал мои тапки. На столе, на развёрнутом вафельном полотенце, лежала старая электровафельница с облезлой чёрной ручкой.
– Это я у них забрала, – свекровь погладила крышку. – Жанна сказала, хлам. А я на ней Стасику трубочки пекла, когда он ещё в садик ходил. Больше ничего не взяла. Только Тимофея и вот её.
Кота звали Тимофей. Девять лет мы звали его Тимошей и ни разу не брали к себе дольше чем на выходные.
– Одна неделя, Валентина Егоровна. В субботу Стас вас заберёт.
– Конечно, Ксюша. Конечно, неделя.
Ксюшей она не называла меня лет пятнадцать.
Постелила ей в Дашиной комнате, на узком раскладном диване, под плакатом с какой-то корейской группой, который дочь так и не сняла, уехав учиться. Свекровь долго разглаживала ладонью простыню, будто проверяла, не мнётся ли.
А в коридоре на моей вешалке уже висело её пальто. На том самом крючке, где три недели назад висела куртка Стаса.
============================
В субботу Стас не приехал. На три моих сообщения ответил одним словом: «Занят». В воскресенье я поехала за Волгу сама.
Ключей от свекровиной квартиры у меня никогда не было, да я и не просила. Позвонила в дверь, как чужая.
Открыла Жанна. Невысокая, круглолицая, моложе меня лет на двенадцать, в мужской клетчатой рубашке поверх живота. Рубашку эту я покупала Стасу на пятидесятилетие, синюю в зелёную клетку, с отложным воротником.
– Вы Оксана, – сказала не вопросом. – Проходите. Стас в душе.
– Я на пороге постою.
Из прихожей была видна маленькая комната. Там, где у свекрови стояли кровать и швейная машинка, теперь лежала плёнка на полу, а у стены высилась плоская коробка с нарисованной детской кроваткой. Пахло свежей краской. Сервант с хрусталём выдвинули на застеклённый балкон и накрыли старой простынёй.
– Я понимаю, как это выглядит, – Жанна заметила, куда я смотрю. – Но я её не выгоняла. Она сама собралась. Сказала: не буду вам мешать.
– А вы сказали: оставайтесь?
Жанна помолчала. Положила ладонь на живот, будто проверяла, на месте ли.
– Я сказала: как хотите.
Честно. Почему-то от этого стало хуже, чем если бы соврала.
Стас вышел в коридор с полотенцем на шее, увидел меня и остановился.
– Неделя прошла, – сказала я. – Забирай маму.
– Куда? Сюда? Ты видишь, что тут.
– Вижу. Вы в её комнате детскую красите. Это и называется «ищем квартиру»?
– Это временно. Жанне надо где-то спать, у неё спина. А маме у тебя лучше, сама знаешь. Тепло, пироги, лифт.
Жанна ушла на кухню и прикрыла за собой дверь. Стас понизил голос и вдруг перестал смотреть на меня, уставился на сервант под простынёй.
– Ксюш. Мне пятьдесят один. Я думал, всё, детей больше не будет. Дашку я проморгал: работа, смены, приду – она спит, уйду – спит. Выросла, а я и не заметил. Дай мне один раз сделать по-человечески.
Голос у него сел на последнем слове. Не от злости. Двадцать три года я слышала его злым, весёлым, пьяным на свадьбе у кума. Таким, испуганным, не слышала ни разу.
– Месяц, – сказала я. – До конца месяца. И десять тысяч маме на продукты и лекарства, к пятнадцатому числу, мне на карту.
– Переведу. Слово.
Помолчал и добавил тихо, почти в пол:
– Спасибо.
***
Свекровь вставала в шесть, раньше меня. К моему подъёму на плите стояла овсянка, а Тимофей был накормлен и лежал на подоконнике, как рыжая грелка.
Днём я работала в кондитерском цеху при кафе «Ватрушка», вечерами брала заказы на дом. Раньше свекровь мои торты называла «химией» и пробовала из вежливости, по ложечке. Теперь садилась рядом на табуретку и смотрела, как я выравниваю крем на коржах.
– Ровно, как по линейке, – сказала однажды. – А я всё на глаз.
В середине недели позвонила заказчица: детский праздник, пятнадцать детей, торт уже заказан, но хочется «что-нибудь домашнее, не из магазина». Свекровь услышала, ушла в комнату и вернулась с вафельницей.
Пекли до полуночи. Она заливала тесто, считала про себя до сорока и открывала крышку ровно в тот момент, когда край становился золотым. Я сворачивала горячие пластинки на деревянной палочке, обжигая пальцы. Крем из варёной сгущёнки сделала по её рецепту, с ложкой сливочного масла и щепоткой соли.
– Стасик маленький весь крем из миски выедал, – свекровь улыбалась, глядя на трубочки. – Я ему: «Оставь хоть на одну». А он: «Мам, я последнюю».
Заказчица потом прислала голосовое: дети смели трубочки раньше торта.
Пятнадцатое число прошло. Перевода не было. Позвонила Стасу, он ответил на бегу: зарплату задержали, на следующей неделе. В пятницу под сахарницей нашлись пять тысяч, сложенные вчетверо.
– Это от пенсии, – сказала свекровь, не поднимая глаз. – Я же у тебя ем.
– Уберите. Это не ваша обязанность, а его.
– Он не обязан, Ксюша. У него ребёнок будет.
– А вы у него уже есть.
Промолчала, а деньги так и остались под сахарницей. Я написала Стасу: «Пятнадцатое прошло. Жду до понедельника». Сообщение он прочитал. Ответа не было.
В воскресенье вечером я поднимала её пальто, упавшее с крючка, и из кармана выскользнул сложенный листок. Бланк нотариальной конторы на улице Советской. Запись на четверг, на одиннадцать тридцать. Ниже, в графе «Вид действия», от руки: «Договор дарения квартиры. Явка обеих сторон. При себе паспорта и документы на квартиру».
============================
Листок я положила на стол рядом с её тарелкой. В понедельник утром, когда овсянка ещё дымилась.
Свекровь надела очки, посмотрела, сняла. Аккуратно убрала их в футляр, будто от этого что-то менялось.
– Это Стасик для порядка. Ерунда, Ксюша.
– Договор дарения – ерунда?
– Ну что ты сразу, – потянулась к чайнику, хотя чашка была полная.
На подоконнике зазвонил её кнопочный телефон. Громкость у неё всегда стояла на максимуме, и голос Стаса заполнил кухню раньше, чем она успела поднести трубку к уху.
– Мам, привет, я на минуту. В четверг в одиннадцать тридцать, помнишь? Паспорт и документы не забудь, они в серванте, в синей папке. Я сам за тобой заеду, Оксане ничего не говори. После нотариуса поживёшь у неё, она не выгонит, она добрая. А мы к весне детскую в твоей комнате доделаем.
Свекровь нажала отбой. В кухне стало так тихо, что было слышно, как Тимофей хрустит кормом под батареей.
– Я сама так решила, – сказала наконец. – Не он. Я.
– Вы решили подарить квартиру сыну и жить у меня.
– А что такого? Им ребёнок. Комнату надо, коляску ставить, сушилку. А мне много ли надо? Угол да кот. Квартира всё равно ему достанется, так пусть сейчас, пока я живая и вижу, что ему хорошо.
– А жить вы где будете? Через год, через пять?
– У тебя, – подняла глаза, и в них не было ни хитрости, ни стыда. – Ты же меня не выгонишь?
Я села напротив. Хотелось сказать много, а получалось по одной фразе.
– Валентина Егоровна. Вы его мать, не моя. Я к вам хорошо, честно. Но вы отдаёте ему свою квартиру, а заботиться о вас буду я. В квартире, которую он ещё и делить собирается.
– Он не будет делить. Он обещал.
– Он обещал десять тысяч к пятнадцатому.
Свекровь отодвинула тарелку. Встала, взяла с подоконника тряпку и начала протирать и без того чистый стол.
– Ты всё считаешь, Оксана. Тысячи, метры, числа. А я сына не считаю.
Ушла в Дашину комнату и закрыла за собой дверь. До этого она не закрывала её ни разу.
***
Ночью не спалось. Тимофей, как всегда, улёгся мне на ноги, тяжёлый и тёплый, и я лежала, стараясь не шевелиться.
В третьем часу вышла на кухню. На полке между банками с мукой стояла вафельница, отмытая до блеска. Смотрела на неё и думала: а может, пусть. Дочь учится в Ярославле, комната ей нужна два раза в год, на праздники. Свекровь тихая, встаёт в шесть, печёт так, что заказчицы пишут голосовые. Кот уже спит на моих ногах. Что мне, жалко?
И тут же другое. Если пусть, то навсегда. Стас подаст на раздел через месяц или через год, квартиру придётся продавать или выкупать его половину. И куда тогда свекровь? К сыну, где в её бывшей комнате будет детская? Ко мне в однушку, которую я наскребу на свою долю?
Утром не выдержала, позвонила Даше. Та выслушала, не перебивая, а потом сказала то, чего я боялась.
– Мам, ты чего? Бабушку выгнать? Ей семьдесят четыре. Пусть живёт, я летом приеду, буду помогать.
– Летом. А зимой? А через шесть лет, когда ей будет восемьдесят?
– Ты как папа стала, – тихо сказала дочь. – Всё про квадратные метры.
Долго сидела с телефоном в руке. Может, Даша права. Может, я и правда считаю метры там, где надо просто открыть дверь. Свекровь за стеной кашлянула, и я чуть не пошла к ней сказать: живите, ладно, бог с ним.
Не пошла. Вместо этого открыла переписку со Стасом и напечатала, стирая и набирая заново:
«В среду в шесть вечера я привезу твою маму домой. Это её квартира, она там прописана и имеет полное право там жить. Если в четверг она подарит квартиру тебе, значит, жить будет у тебя. У меня она жить не будет».
Он позвонил через минуту.
– Ты что творишь? – орал так, что пришлось отвести трубку от уха. – У нас ремонт, краска, Жанне нельзя нервничать! Ты старуху на улицу выставляешь!
– Не на улицу. Домой.
– Тогда я подаю на раздел. Слышишь? Посмотрим, как ты запоёшь, когда будешь свою половину по углам искать.
– Подавай.
Нажала отбой и положила телефон экраном вниз, рядом с сахарницей, под которой так и лежали её пять тысяч.
В среду я вернулась из цеха в пять. Чемодан на колёсиках уже стоял в прихожей, застёгнутый, с бордовым беретом сверху. Свекровь собрала его сама, пока меня не было.
Вафельницу она в него не положила.
============================
Ехали молча. Свекровь сидела рядом, держала на коленях переноску и смотрела в окно на Волгу, серую, в мелкую рябь. На мосту сказала только одно:
– Ты, наверное, права. Только мне от этого не легче.
Не ответила. Мне от этого тоже не было легче.
Лифта в её доме не было. Чемодан я подняла на третий этаж сама, отдыхая на каждой площадке. Свекровь шла позади с переноской и держалась за перила. У двери достала из сумки свою связку с пластмассовым брелоком-ёлочкой и открыла замок. Замок не поменяли. Почему-то именно этого я боялась больше всего.
В коридоре пахло краской и жареным луком. Жанна вышла из кухни, увидела нас и замерла с половником в руке.
– Валентина Егоровна? А Стас говорил, вы до весны.
Не договорила. Из комнаты вышел Стас в домашней серой футболке и загородил проход.
– Ты совсем? Я же тебя по-человечески просил.
– По-человечески ты обещал десять тысяч и до конца месяца, – поставила чемодан у вешалки. – Твоя мама дома. Это её квартира, она здесь хозяйка. У меня она гостила. Больше гостить не будет.
– Завтра нотариус! Ты это специально подгадала!
– Специально. Завтра твоя мама решит сама. Только теперь она будет знать, где ей жить после.
Жанна смотрела на переноску. Тимофей внутри почуял знакомый дом и заскрёбся о решётку.
– Только не кот, – тихо сказала она. – Пожалуйста. Мне правда нельзя.
Свекровь постояла, посмотрела на неё, на сына, на меня. Потом протянула переноску обратно мне.
– Возьми Тимошу. Пусть у тебя поживёт. Ему там спокойнее.
Сняла берет, повесила на свой старый крючок и ушла в маленькую комнату, где на плёнке стояла коробка с детской кроваткой. Села на табуретку посреди свежей краски, спиной к двери.
Стас догнал меня на лестнице, у окна между вторым и третьим этажом.
– В понедельник подаю на раздел, – сказал уже без крика, устало. – Ты этого хотела?
– Я хотела, чтобы ты забрал свою мать. Ты не забрал. Пришлось мне.
Он постоял, будто хотел сказать что-то ещё, потом развернулся и пошёл наверх, тяжело, держась за перила, как старик.
***
В четверг в одиннадцать тридцать я стояла в цеху над свадебным тортом и выводила кремом розы по третьему ярусу. Через каждую розу смотрела на часы над дверью. Без двадцати двенадцать испортила лепесток, пришлось снимать всю розу шпателем и делать заново.
Вечером пришло сообщение от Стаса. Без приветствия, без подписи:
«Мама к нотариусу не поехала. Довольна? Жанна ревёт, ищем съёмную в Давыдовском».
Перечитала раз пять. Свекровь осталась при своей квартире, дарения нет, Стас со своей Жанной съедет. Наверное, полагалось радоваться. Не получалось.
Свекровь трубку не брала. В воскресенье наконец ответила, и голос у неё был ровный, чужой, как у диспетчера на вокзале.
– Не звони пока, Оксана. Мне надо привыкнуть.
Ксюшей она меня больше не называла.
Даша не звонила неделю. Потом прислала сообщение: «Ты бабушку отвезла, как чемодан. Я пока не знаю, как с тобой разговаривать». Написала ей длинный ответ и стёрла. Написала короткий и тоже стёрла.
В понедельник почтальон принёс заказное письмо. Копия искового заявления о разделе совместно нажитого имущества. Квартира на Профсоюзной, по половине каждому. Отдельным пунктом гараж, про который я и думать забыла. Подписал аккуратно, полностью, как когда-то расписывался в Дашином дневнике.
Тимофей прижился. Спит на подоконнике, там, где по утрам лежали свекровины очки в футляре. Ждёт у плиты овсянку, которую я так и не научилась варить, как она.
Вафельница стоит на полке между банками с мукой. На прошлой неделе я попробовала испечь на ней трубочки. Считала до сорока, как она. Края подгорели, середина не пропеклась. Выбросила всю партию и долго стояла над мусорным ведром с пустой миской в руках.
До сих пор не знаю, забыла она вафельницу или оставила нарочно. И не знаю, кого я тогда защищала, когда везла её через мост: её от сына или себя от неё.
Скажите честно, как бы вы поступили на моём месте: оставили бы у себя свекровь, которая решила подарить свою квартиру сыну и доживать у бывшей невестки, или, как я, отвезли бы её домой за день до нотариуса?
— Уходи от сюда и забери своего сына от прошлого брака. — Заявил муж