Маме исполнялось семьдесят пять, и праздновали у Жени. У сестры трёшка, и стол там раздвигается на всю большую комнату, а у мамы в однушке гостей сажать некуда. Я пришла к двум с тортом и халатом в пакете. Халат искала почти месяц: нужен был на молнии, а не на пуговицах. Пальцы у мамы в последний год стали непослушными, а просить, чтобы её застегнули, она не любит.
Нас было человек двенадцать: двоюродные с мужьями, мамина соседка по площадке, Женя, её Катя и Катин жених Илья. Свадьбу назначили на середину ноября, и разговор, едва выпили за маму, свернул туда. Катя пустила по кругу телефон с фотографиями: белые скатерти, люстры в три яруса, арка из живых цветов.
— «Империал», большой зал, на шестьдесят человек, — сказала она. — Предоплату уже внесли.
Соседка спросила, почём там на человека. Женя назвала цифру таким тоном, будто платила сама и ей это ничего не стоило. Илья в это время резал маме мясо, она попросила помельче, и в разговор не вступал.
Мама долго держала телефон у самых глаз и разглядывала люстры, потом повернулась ко мне:
— Лен, а ты молодым что подаришь? Ты ж у нас тётка единственная.
Ответить я не успела. Катя засмеялась легко, даже без злости. Так смеются над старой кошкой, которая опять не допрыгнула до подоконника.
— Бабуль, ну что с тёти Лены взять? Старая дева без копейки. Полотенца подарит. Из своего супермаркета, по акции, два по цене одного.
Засмеялись почти все. Чей-то муж хмыкнул в рюмку. Женя сказала: «Катя!» — но тоже улыбалась, и вышло у неё не «как тебе не стыдно», а «ну не при людях же». Мама растерянно посмотрела на меня, потом на внучку и, видно, решила, что раз смеются, значит, это шутка.
Не смеялся один Илья. Он положил нож, вытер пальцы салфеткой и стал смотреть в свою тарелку.
— Полотенца — вещь нужная, — сказала я и подлила маме морсу.
Больше я ничего не сказала. Маме семьдесят пять, она весь день держала спину и надела бусы, которых не надевала с папиных похорон. Скажи я сейчас Кате хоть слово всерьёз, праздник кончился бы тут же. Женя встала бы за дочь, мама расплакалась бы, а двоюродные полгода пересказывали бы друг другу, кто кому что ответил. Я посидела до чая, разрезала свой торт, помогла маме надеть халат поверх платья, ей хотелось показать его соседке, и в седьмом часу ушла, сказав, что устала.
Это была правда. Я устала.
В трамвае я думала не о Кате. Катю я помнила с пелёнок. С шести до одиннадцати лет она после продлёнки каждый вечер сидела у меня: Женя тогда работала до восьми, а у меня была утренняя смена, и считалось, что вечером мне всё равно делать нечего. Я учила с ней таблицу умножения, пекла ей сырники, зашивала колготки. Старая дева — ну да, замуж я так и не вышла, это правда, а обижаться на правду глупо. А вот «без копейки» меня задело. Не обидой даже, а неточностью. Как будто кто-то пересчитал мою кассу и ошибся.
Двенадцатый год я работаю старшей смены в супермаркете на нашей улице. Двенадцать лет выплачивала ипотеку за свою однокомнатную. Ходила в одном пальто шесть зим, брала переработки, обедала на работе тем, что списывали по сроку годности. Два года назад закрыла ипотеку и с тех пор откладывала уже для себя. К октябрю на счёте лежало семьсот с небольшим, и лежали они не просто так. В садовом товариществе за городом продавала свой участок Раиса Михайловна, восьмидесятилетняя старушка: домик с зелёными ставнями, печка, шесть кустов смородины. Ей надо было перебираться к дочери, и она отдавала недорого. Я договорилась с ней на весну, хотела подкопить ещё одну зиму на крышу.
Знала об этом только Женя. В августе я возила её туда посмотреть. Мы сидели на крылечке, и я назвала ей сумму и сказала про весну. Женя тогда покивала и сказала, что я ненормальная: в моём возрасте землю копать.
Илья пришёл на следующий день, в воскресенье, ближе к обеду.
Он позвонил снизу в домофон и представился полностью, как будто я могла его не узнать. Поднялся с картонной коробкой.
— Это пирожки, — сказал он в прихожей. — С капустой и с ливером. У нас в столовой тесто своё, я вчера после вас напёк.
Илья работал поваром в заводской столовой. Это я знала от Жени, которая говорила об этом немного свысока: «повар, ну что, зато руки на месте».
Я поставила чайник. Он сел на краешек табуретки, большой, в куртке, которую так и не снял, и сначала долго молчал.
— Елена Александровна, вчера нехорошо вышло, — сказал он наконец. — Катя извиняться не придёт, я её знаю. Поэтому пришёл я.
— Ты-то тут при чём?
— Я жених, — ответил он так, будто это всё объясняло.
Мне стало тепло, и я этого не стыжусь. Из двенадцати человек за тем столом не засмеялся только он.
Потом он сказал:
— И ещё. Мне неудобно, но больше не к кому. Мне надо занять сто восемьдесят тысяч. До среды. То есть нужны они до среды, а отдам до весны.
Вот тут во мне шевельнулось нехорошее. Я не про жалость. Мне вдруг очень захотелось сказать «да». Открыть приложение и перевести ему прямо сейчас, при нём, и пусть он вечером расскажет Кате, у кого взял. Без копейки, значит. Я поймала это желание за хвост и испугалась его больше, чем самой просьбы. Сто восемьдесят тысяч — это полгода моей жизни. Потратить их на то, чтобы утереть нос двадцатичетырёхлетней девчонке, было бы уже не моей глупостью, а её победой.
Я достала из сумки чек из нашего магазина, перевернула его и взяла ручку. Это у меня с работы: любую цифру, которую мне называют, я записываю. За смену через меня проходит столько накладных, пересортов и возвратов, что в голове не удержишь, а на бумаге сразу видно, сходится или не сходится.
— Сколько получаешь? — спросила я.
Он не обиделся.
— Пятьдесят две. С переработками до шестидесяти.
— Снимаете?
— Однушку, с Катей. Двадцать две плюс свет.
Я записала. До весны пять месяцев, ну шесть. Сто восемьдесят на шесть — тридцать в месяц. Из шестидесяти, когда двадцать пять уходит за квартиру, а впереди свадьба, а потом надо как-то жить.
— Из чего отдавать будешь, Илья?
Он покраснел, но взгляда не отвёл.
— Евгения Александровна сказала, что поможет. И сказала, что вам до весны не к спеху. Что вы на дачу копите, а участки зимой всё равно не покупают.
Я положила ручку.
Про дачу знала одна Женя. И про весну знала одна Женя. Значит, вчера, когда за столом смеялись над тёткой без копейки, хозяйка стола точно знала, сколько у этой тётки на счёте и до какого месяца эти деньги «лежат без дела».
— А почему именно сто восемьдесят? — спросила я. Голос у меня был ровный, я слышала его как будто со стороны.
Илья объяснил. Банкет в «Империале» стоит триста шестьдесят. В сентябре, когда знакомились родители, договорились пополам: половина с его стороны, половина с Катиной. Его родители внесли сто тысяч предоплаты, ещё восемьдесят у них готовы. Евгения Александровна свою половину обещала, но весной она взяла машину в кредит, и сейчас у неё не получается. А ресторан требует всю оставшуюся сумму до среды, иначе дату отдадут другой паре, на неё очередь, а из предоплаты вернут только половину.
— Значит, это Женина половина, — сказала я.
— Ну… Катина сторона. — Он помялся. — Евгения Александровна сказала: займи у Лены, тебе она не откажет, а потом я помогу рассчитаться.
— Тебе не откажет, — повторила я.
— Так она сказала.
— А Катя знает, что ты ко мне пошёл?
— Нет. Катя думает, что мама найдёт. Я вас прошу, не говорите ей. Мне и так… — Он не договорил и наконец снял куртку, как будто ему стало жарко.
Я смотрела на свой чек. Наверху мелко было пробито: «Полотенце махровое, 2 шт., акция». Брала себе на прошлой неделе. Совпадение глупое, но оно мне запомнилось.
Картина складывалась простая, как недостача в смене, когда наконец находишь пересорт. Женя при сватье пообещала половину. Платить ей нечем. Сама она у меня просить не станет: после вчерашнего неловко, да и спрашивать я буду с неё, а не с мальчика. Поэтому ко мне идёт мальчик. Долг будет на нём, деньги будут мои, а Женя перед дочерью и перед сватьей останется матерью, которая всё нашла. А я останусь там, куда меня вчера посадили: старой девой без копейки, у которой почему-то вдруг одолжили. Если вообще кто-нибудь узнает.
— Я тебе вечером позвоню, — сказала я Илье. — Не отказываю и не обещаю. Мне надо поговорить с сестрой.
Он кивнул, допил чай одним глотком и ушёл. Пирожки остались на столе. С капустой были очень хорошие.
К Жене я поехала в шестом часу. Две остановки на трамвае и пешком через двор, тот самый, где Катя когда-то училась кататься на велосипеде, а я бегала сзади и держала её за багажник.
Женя мыла вчерашнюю посуду, гора стояла на всю столешницу. Кати не было: они с Ильёй уже год снимали квартиру на другом конце города. Я не стала садиться.
— Илья ко мне приходил.
— Ну и хорошо. — Женя даже не обернулась. — Дашь?
Вот так просто. Не «прости, что так вышло» и не «я хотела сама тебе сказать». «Дашь?» — так спрашивают, есть ли дома хлеб.
— Это твоя половина, Жень. Ты её обещала.
— Обещала. — Она поставила тарелку в сушилку. — А у меня машина, двадцать тысяч в месяц, ты знаешь. Что мне было делать? Сказать при сватье, что у Катькиной матери денег нет? Ты одна, тебе не горит. Участок твой никуда не денется. Мальчик честный, отдаст.
— Он будет полтора года отдавать за тебя. А Катя будет думать, что мама нашла.
— А тебе обязательно, чтобы она знала? — Женя наконец повернулась, с полотенцем в руках. — Чтобы тебе спасибо сказали? После вчерашнего тем более, Лен, ну ты же умная. Сама подумай, как это будет выглядеть.
Я подумала. Выглядеть это будет так, как есть на самом деле.
— Мне нужно, чтобы своё обещание ты выполняла сама, — сказала я. — Хочешь — займу. Тебе. Под расписку, на твоё имя, с графиком. И Кате скажешь, у кого взяла.
Женя долго вытирала одну и ту же чашку.
— То есть ты хочешь, чтобы я перед дочерью ходила у тебя в должниках? Чтобы она знала, что мать к старой… — Она осеклась.
— Договаривай.
— Не начинай.
— Нет, договаривай, Жень. К старой деве. Без копейки.
— Да не цепляйся ты к словам! — Она бросила полотенце на стол. — У девки раз в жизни свадьба. А ты из-за одного слова… Я думала, ты выше этого.
Вот, значит, как. Вчера я была ниже всех за столом, а сегодня должна быть выше. Удобная высота: та, с которой у меня можно брать и не спрашивать.
— Не из-за слова, — сказала я. — Вчера ты меня при всех не защитила. Ладно, это я переживу. А сегодня ты послала ко мне мальчишку, чтобы взять мои деньги, повесить долг на него и чтобы никто не узнал, что деньги мои. Вот с этим я мириться не стану. Напишешь расписку на себя — дам. На Илью — нет.
— Ничего я тебе писать не буду.
— Тогда и денег нет.
Я ушла, и она за мной не вышла. Это тоже был ответ: расписка младшей сестре пугала её больше, чем сорванный зал у дочери.
Илье я позвонила с остановки. Сказала коротко, что денег не дам, и объяснила почему. Сто восемьдесят — это половина, которую Евгения Александровна обещала его родителям. Взять их у меня значит самому отдавать долг за будущую тёщу, а Катя об этом даже не узнает. Жене я предложила занять ей самой, под её расписку, и она отказалась.
— Как дальше быть, решать тебе, — сказала я. — Но на тебя я не дам. Не потому, что тебе не верю. Как раз потому, что верю: ты будешь отдавать.
Он молчал так долго, что я подумала, будто связь оборвалась.
— Понял, — сказал он потом. — Спасибо, что сказали как есть.
В понедельник у меня была смена, с восьми утра до десяти вечера. С утра пришла машина с молочкой, одна кассирша заболела, и до обеда я сама сидела на второй кассе, а в промежутках списывала йогурты, у которых назавтра выходил срок. Телефон лежал в кармане халата и время от времени вздрагивал.
«Не ожидала от тебя». Это в десять.
«Катька ревёт». Это в двенадцать.
«Из-за какой-то шутки ребёнку свадьбу ломаешь. Поздравляю». Это в половине третьего.
Я читала их в подсобке, стоя, пока закипал чайник, и ни на одно не ответила. Отвечать было нечего: всё я сказала вчера, вместе с условием, на котором дам.
Вечером позвонила мама.
— Лена, что у вас там с Женей? Она говорит, ты Катьке свадьбу срываешь.
Я рассказала, как всё было, ничего не прибавляя. Про половину, про Илью, про то, что Женя не захотела брать долг на себя. Мама долго дышала в трубку.
— А правда, что у тебя на дачу отложено? — спросила она наконец.
— Правда, мам.
— А мне не сказала.
— Хотела весной. Чтобы уже ключи показать. Тебя бы туда возила.
— Смородина там есть? — спросила она, помолчав.
— Шесть кустов.
— Ох, Женька, — сказала мама, и не понять было, жалеет она Женю или сердится на неё. — Ну ладно. Разбирайтесь сами. Я старая, мне в это лезть не надо.
В её «не надо» было больше, чем она сказала. В субботу она смеялась вместе со всеми, потому что не поняла. Теперь поняла и встревать не хотела. Это я тоже могла понять.
Во вторник, около восьми вечера, в магазин пришла Катя.
Я стояла в овощном отделе с пачкой новых ценников. Из офиса пришла переоценка, и к утру всё должно было висеть. Цены у нас меняет только офис, я лишь слежу, чтобы на полке было написано то же, что пробьётся на кассе. Катя прошла через рамку без корзинки, увидела меня и пошла прямо между рядами.
— Нам надо поговорить.
— Я на смене до десяти, — сказала я. — Пять минут. Пойдём к складу.
У двери на склад было тесно, там стояли пустые тележки из-под хлеба. Катя встала спиной к ним, руки в карманах куртки.
— Ты зачем Илью против мамы настроила?
— Я ему сказала, чья это половина. Он и сам это знал, только вслух не называл.
— Он в воскресенье приходит и говорит: никаких займов, берём малый зал. Малый! На тридцать пять человек! Я уже всем приглашения раздала! — Голос у неё сорвался, и на секунду она стала похожа на ту девочку, которая ревела у меня над прописями. — Тебе что, жалко? У тебя же, оказывается, есть деньги!
— В субботу у меня копейки не было.
Она покраснела вся, до шеи.
— Да я пошутила!
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я скажу не в шутку. Если тебе нужны деньги, приходи и попроси сама. Ты, а не мама и не Илья. Скажи, на что, и я послушаю.
Катя смотрела на меня секунды три. Мне показалось, что она примеряет это на себя: прийти к тётке, которая шесть зим ходит в одном пальто, и просить. И не может. Наверное, дело было не в гордости: гордые умеют просить, когда очень надо. Просто тогда пришлось бы признать, что в субботу она смеялась над человеком, у которого есть то, чего нет у неё.
— Ещё чего, — сказала она. — Я у тебя просить не буду.
— Тогда и разговаривать не о чем.
Из торгового зала крикнули:
— Елена Александровна, подойдите на третью кассу, там возврат!
Катя развернулась и ушла через рамку, не оглядываясь. Я пошла на третью кассу, где мужчина возвращал неисправный чайник без чека, и следующие двадцать минут объясняла ему, что без чека вернуть можно, но с паспортом. Руки у меня не дрожали. Удивительно, но совсем не дрожали.
В среду у меня был выходной, и в девять утра я позвонила Раисе Михайловне.
— Если вы не передумали, — сказала я, — давайте не весной. Давайте сейчас.
— Леночка, да я-то только рада, — ответила она. — Мне дочка каждую неделю звонит: мама, ну когда уже. А крыша что, крыша ещё зиму простоит, я тебе говорила.
Мы встретились в одиннадцать у МФЦ, пешком дошли до моего банка, и там я перевела ей деньги на счёт. Девушка-операционист два раза переспросила сумму и назначение платежа. Потом мы вернулись в МФЦ, подписали договор и сдали документы на регистрацию. Мне выдали опись и сказали: дней девять, может, и раньше.
— Ключи берите сейчас, — сказала Раиса Михайловна на крыльце и вынула из сумки связку с деревянным брелоком в виде грибка. — Мне туда больше не ездить. Только первый раз печку без меня не топи, там заслонка с характером. Я с тобой съезжу, покажу.
Мы съездили в тот же день, сорок минут на автобусе. Домик выстыл, пахло сухой травой и мышами. Раиса Михайловна показала, как подтолкнуть заслонку плечом, и мы впервые затопили печь. Я сидела на низкой табуретке перед открытой дверцей и смотрела на огонь, а за окном на смородине висели последние сморщенные листья.
Вечером позвонил Илья.
— Елена Александровна, я просто хотел сказать. Евгения Александровна сегодня внесла деньги сама. Сто тысяч, с кредитки. На большой зал всё равно не хватило, взяли малый. Предоплату зачли. — Он помолчал. — Катя полдня список резала. Потом ещё полвечера обзванивала тех, кого вычеркнула.
— А ты как?
— А я никому ничего не должен, — сказал он, и мне показалось, что он улыбается. — Мне так спокойнее. Я им давно говорил, что можно скромнее.
Я не стала спрашивать, остались ли они с Катей после этого в ладу. Это было уже не моё дело.
В следующее воскресенье у меня выпал выходной, и я поехала к маме. Женя была уже там, сидела на кухне и пила чай. Поздоровалась сухо, но поздоровалась. Мама сразу потребовала фотографии.
Я показала ей домик с зелёными ставнями, печку с открытой дверцей, крыльцо, смородину. Мама держала телефон у самых глаз, как тогда, в субботу, когда разглядывала люстры, и про каждую фотографию спрашивала: а это что, а там колодец или колонка, а баня есть?
— Весной свозишь, — сказала она. Не спросила, а сказала.
— Свожу.
Женя заглянула через мамино плечо.
— Крышу перекрывать надо, — сказала она. — Видно же, шифер старый.
— Надо. Весной.
Она отпила чаю и сказала, глядя в окно:
— Мне теперь восемь месяцев платить по кредитке по двенадцать тысяч.
Я ничего не ответила. Раньше я тут же начала бы прикидывать, чем могу помочь, и к вечеру сама предложила бы. Теперь я просто взяла с тарелки сушку. Это были её восемь месяцев. Она их выбрала, когда отказалась от расписки.
Женя достала из сумки плотный конверт с золотыми кольцами на уголке.
— Катя передала.
Внутри было отпечатанное приглашение: «Дорогая…», дата, «Империал», малый зал. Моё имя вписано от руки Катиным почерком, круглым, школьным. Этот почерк я когда-то выправляла в прописях. «Тётя Лена». Больше ничего, ни строчки сверху.
— Приду, — сказала я.
— И ещё, — Женя замялась. — Ты же в магазине работаешь. Нам на выкуп шампанского надо, ящика два. Может, возьмёшь по закупочной?
Раньше это было бы не просьбой, а поручением. «Ленка возьмёт, Ленке нетрудно». И я бы взяла, как-нибудь договорилась бы, а разницу доплатила бы сама, чтобы ничего не объяснять.
— По закупочной не могу, — сказала я. — У нас так нельзя, цены не мои. В четверг на шампанское будет акция, минус тридцать процентов. Могу отложить два ящика. Придёшь и оплатишь на кассе.
Женя посмотрела на меня так, будто впервые увидела, где я работаю.
— Ну отложи, — сказала она.
В четверг я отложила. Она пришла в шестом часу, оплатила картой на третьей кассе и унесла ящики в багажник своей машины. На прощание кивнула мне через зал.
Свадьба была через три недели. В конверт я положила десять тысяч, столько же, сколько клали двоюродные. А в пакет отдельно положила полотенца. Хорошие, тяжёлые, махровые, не по акции. Таких я себе никогда не покупала. Пусть будут. Вещь нужная.
— Освобождай дачу! Твой муж отдал её мне за долги! — заявила золовка