Смс пришло в 6:47 утра. Я ещё спала, точнее, делала вид, что сплю, потому что Дима вставал в половине шестого, собирался на цыпочках, гремел ложкой о чашку, потом хлопал дверью, и после этого я обычно лежала с закрытыми глазами минут двадцать, уговаривая себя, что ещё есть время. Телефон дёрнулся на тумбочке. Я не сразу открыла глаза. Думала, может, это Дима написал, что доехал. Он всегда писал «доехал» сухо, без смайликов, как будто отчитывался.
Но сообщение было не от Димы. На экране светилось: «Мама Дима». Я знала, что там внутри, но всё равно открыла. Руки почему-то заледенели, хотя в комнате было тепло.
«Димка, я всё сделала, как ты просил. Документы у меня. Она ничего не узнает. Но ты должен приехать на этой неделе, пока она не начала копать. Я не смогу долго молчать. Это грех».
Я прочитала. Потом ещё раз. Потом ещё. Слова были простые, знакомые, каждое по отдельности я понимала, но вместе они не складывались. Как будто кто-то взял пазл и перепутал все кусочки, а картинку на коробке спрятал.
Я села на кровати. В горле стало сухо. Меня мутило, но я списала это на то, что вчера поздно ела. Сейчас, когда я пишу это, я понимаю, что мутило меня уже недели три, и я просто не хотела думать о том, что это значит.
Я набрала Диму. Абонент недоступен. Набрала ещё раз. То же самое. Написала: «Перезвони срочно». Отправила. Поставила телефон на зарядку, хотя он был заряжен. Прошла на кухню.
На столе стояла его чашка. Недопитая. На дне — чаинки, прилипли к стенке, как маленькие чёрные точки. Я взяла чашку, помыла, вытерла полотенцем, поставила в шкаф. И только потом подумала: почему я мою чашку человека, который, кажется, меня предал? Ответа не было. Руки делали, голова молчала.
Я открыла WhatsApp. У меня с Валентиной Петровной был отдельный чат. Мы редко писали, в основном она присылала открытки с цветами по праздникам, а я отвечала «спасибо, взаимно». Последнее сообщение от неё было вчера в 23:47. Я тогда уже спала. Текст: «Она ничего не заподозрила. Всё идёт по плану».
Я смотрела на эти слова. Всё идёт по плану. Какому плану? Кто «она»? Я? Я — это «она»? И что именно я не заподозрила?
Дима в это время был на встрече с клиентом. Так он сказал. Встреча с клиентом в одиннадцать вечера. Я тогда не спросила, почему так поздно. Он сказал, что клиент из другого часового пояса, что это важно, что от этого зависит контракт. Я кивнула и легла спать. А он, значит, писал маме, что всё идёт по плану.
Я налила себе воды. Выпила залпом. Потом оделась. Джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собрала в хвост, не глядя в зеркало. Взяла сумку. Телефон. Ключи. И вышла из дома.
Я не знала, куда еду. Просто села в машину и поехала. Сначала прямо, потом налево, потом ещё раз налево, и только через двадцать минут поняла, что еду к свекрови. На автопилоте. Потому что куда ещё ехать, если не к ней? Она знает. Она всегда всё знает.
Валентина Петровна жила в старой пятиэтажке на окраине. Дом был серый, с облупившейся краской, но в подъезде пахло свежей побелкой. Она всегда следила за этим. Говорила, что чистота — это лицо человека. Я поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открылась почти сразу. Она стояла в халате, с приклеенной улыбкой, как будто ждала гостей.
— Анечка! — сказала она. — А что случилось? Что-то с Димой?
Я молчала. Протянула ей телефон. Она взяла, посмотрела на экран. Улыбка не исчезла, но что-то в лице изменилось. Как будто свет внутри погас. Она вернула мне телефон.
— Ой, это я не тебе, — сказала она быстро. — Это я Диме писала. Про документы на дачу. Ты не так поняла.
— Какие документы? — спросила я. — Дача оформлена на меня.
Она молчала. Смотрела в сторону. Потом сказала:
— Аня, не лезь. Это семейное.
Я стояла в дверях. В квартире пахло валерьянкой и пирогами. На столе лежала скатерть с вышивкой, которую она сама вышивала, я помню, она хвасталась этой скатертью на Новый год. На стене висели фотографии. Дима в школе. Дима в институте. Дима на свадьбе. И ещё одна, маленькая, в рамке, стояла на полке у телевизора. Я раньше не обращала на неё внимания. А сейчас почему-то посмотрела.
Мальчик. Лет четырнадцати. Похож на Диму, но не Дима. Другие глаза. Другой подбородок. Я показала на фото.
— Кто это?
Валентина Петровна резко шагнула к полке, взяла рамку и перевернула её лицом к стене.
— Никто, — сказала она. — Дальний родственник.
Я не стала спрашивать. Просто вышла. Спустилась по лестнице, вышла на улицу, села в машину. И тут меня окликнули.
— Анечка!
Я обернулась. Тётя Люба, соседка с первого этажа. Она всегда сидела на лавочке у подъезда, когда не было дождя. И сейчас сидела, хотя было холодно. Наверное, ждала меня.
— Анечка, — сказала она тихо, оглядываясь на окна. — Ты бы поосторожнее с Валентиной. Она женщина… сложная. У неё уже одна невестка была. Катя. Хорошая девочка. Уехала куда-то. Никто не знает куда.
Я смотрела на неё.
— Катя?
— Ну да. Жена Димкина. Первая. — Тётя Люба вздохнула. — Ты не думай, я не сплетница. Просто предупредить хочу. Валентина Петровна — она добрая, но… как бы это сказать… Она любит, чтобы всё было по её. А если не по её, то она… — Она замолчала. — В общем, ты аккуратнее.
Я кивнула. Села в машину. Поехала домой.
Весь день я ходила по квартире и не знала, куда себя деть. Дима не звонил. Я проверяла телефон каждые пять минут. Ничего. Вечером я не выдержала. Дождалась, пока он ляжет спать, хотя он вернулся только в одиннадцать, усталый, с сумкой, поцеловал меня в щёку, сказал, что завтрак был ужасный, что клиент попался нервный. Я кивала. Улыбалась. Говорила: «Бедный ты мой». А потом он уснул. А я встала.
Я знала, где он держит ключ. Он всегда клал его на полку в прихожей, под шапкой. Я никогда не лазила в его ящик. Никогда. Но сейчас я взяла ключ. Открыла ящик в его кабинете. Там лежали бумаги. Много бумаг. Я рылась в них минут десять. И нашла.
Папка. Обычная, картонная, с завязками. Внутри — договор купли-продажи. Нашей квартиры. Дата — три месяца назад. Продавец — Дима. Покупатель — Валентина Петровна. Сумма — пятьсот тысяч рублей. Я перечитала три раза. Пятьсот тысяч. Наша квартира стоит шесть миллионов. Я знаю, потому что мы её покупали, и я помню каждую цифру. Шесть миллионов двести тысяч. А он продал её за пятьсот.
И ещё. Доверенность. От моего имени. Подпись — почти как моя. Но не моя. Я смотрела на неё и вспоминала. Три месяца назад. Свекровь приехала в гости. Пили чай. Она рассказывала про какую-то страховку, про то, что всем надо обновить документы, что это новая программа, что она поможет. И она пролила на меня чай. Горячий. Я побежала переодеваться. А когда вернулась, она протянула мне бумажку. «Подпиши, Анечка, тут просто подтверждение, что ты в курсе». Я подписала. Не читая. Потому что доверяла. Потому что она — мама Димы. Потому что я устала.
Я сидела на полу. Документы лежали на коленях. Меня трясло. Я не плакала. Просто трясло, как будто внутри включили вибрацию и не могли выключить.
Я живу в квартире, которая мне не принадлежит. Я живу с человеком, который меня продал. За пятьсот тысяч. Дешевле машины.
Телефон зазвонил. Дима. Я посмотрела на экран. Потом взяла. Голос у него был спокойный, ровный. Как будто ничего не произошло.
— Аня, привет. Ты мне звонила? Что-то случилось?
Я смотрела на документы. На подпись. На дату.
— Нет, — сказала я. — Всё нормально. Приезжай скорее.
Он сказал, что приедет послезавтра. Что соскучился. Я сказала, что тоже. Потом положила трубку. И сидела ещё час, пока не стало светать.
Утром я позвонила Лене. Лена — моя школьная подруга. Юрист. Она всегда говорит правду, даже когда эту правду не хочется слышать. Я рассказала ей всё. Она молчала долго. Потом сказала:
— Ань, это подсудное дело. Подделка подписи, мошенничество. Но есть проблема. Ты сама подписала доверенность. Пусть и не читая. В суде это будет сложно.
— Что мне делать?
— Для начала понять, зачем им это. Квартира — это не просто деньги. Это контроль. Они хотят, чтобы ты ушла. Без ничего.
Я молчала. Лена тоже. Потом она сказала:
— Слушай. Ты говорила про первую жену. Катю. Найди её. Она может знать больше.
Я нашла Катю через соцсети. Она жила в другом городе. Замужем. Двое детей. Фотографии — счастливые, летние, с моря. Я написала ей. Она ответила не сразу. Через день. Голосовым сообщением. Длинным. Сбивчивым. Я слушала его три раза.
— Аня, — говорила она. — Беги. Просто беги. Она уничтожит тебя. Я думала, что сойду с ума. Она говорила, что я плохая мать. Что я не достойна Димы. Что я… Она подбросила мне наркотики. В сумку. Потом вызвала полицию. Мне повезло — адвокат. Но я уехала. Я не хотела, чтобы мои дети росли в этом аду. И ещё… Аня, послушай. Костя. Первый сын. Он не утонул. Она… Она сама. Она не спасла его. Она смотрела. Ей показалось, что он слишком далеко заплыл, и она… она хотела его проучить. Чтобы он боялся. И он утонул. Ей никто не поверил. Все думали — несчастный случай. Но я знаю. Дима знает. Он был там. Ему было семь. Он видел.
Я выключила телефон. Села на диван. Положила руку на живот. Я знала, что там уже восемь недель. Я узнала месяц назад. Не сказала Диме, потому что он недавно говорил, что двоих не потянем. Что надо подождать. Что сейчас не время. Я боялась. А теперь я сидела и думала: этот ребёнок. Он ведь тоже будет внуком Валентины Петровны. И что она с ним сделает?
Дима приехал через день. Я вела себя как обычно. Готовила ужин. Спрашивала про командировку. Он рассказывал про Казань, про клиента, про пробки. Врал легко, привычно. Я смотрела на него и думала: ты видел, как твоя мать убила твоего брата. И ты молчал. Ты женился на мне. И тоже молчал. Что ты ещё скрываешь?
За ужином он сказал:
— Мам предлагает продать квартиру и купить дом. За городом. Чтобы дети… ну, чтобы было где гулять.
— Какие дети? — спросила я.
— Ну, в будущем.
Я улыбнулась.
— Хорошая идея.
Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он нервничал. Я видела, как он стучит пальцем по столу. Тук. Тук. Тук. Этот жест. Я раньше не замечала. А теперь вспомнила. Валентина Петровна делает так же. Тук. Тук. Тук. Когда волнуется. Когда врёт.
Ночью я встала попить. Дима спал. Его телефон лежал на тумбочке. Пришло смс. От мамы. Я не должна была читать. Но я прочитала.
«Она что-то знает. Я видела, как она смотрела на фото. Надо действовать. Я не переживу, если потеряю тебя. Ты — всё, что у меня осталось».
Я стояла в темноте. Телефон светился в руке. Я смотрела на эти слова. Ты — всё, что у меня осталось. А я? А наш ребёнок? Мы что, не считаемся?
Я вернулась в спальню. Легла. Дима спал. Дышал ровно. Я смотрела в потолок и думала. А потом взяла телефон. Набрала номер участкового. Сергей. Я знала его, он как-то приходил к нам, когда соседи залили. Усталый, циничный. Но когда я рассказала ему всё, он замолчал. Потом сказал:
— Ждите. Я приеду утром.
Утром он приехал. Я показала документы. Он листал, хмурился.
— Подпись поддельная?
— Да.
— А доверенность ваша?
— Моя. Но я не знала, что подписываю.
Он вздохнул.
— Это будет сложно доказать. Но подделка подписи — это уже уголовное дело. Плюс мошенничество. Я вызову их на беседу.
Первой пришла Валентина Петровна. С пирогом. Я не знаю, зачем она принесла пирог. Может, думала, что если с пирогом, то всё не так серьёзно. Она вошла, посмотрела на Сергея, на меня. Улыбнулась.
— Анечка, что случилось? Зачем полиция? Мы же семья.
Сергей сказал:
— Валентина Петровна, у вас есть объяснения по поводу этих документов?
Она взяла бумаги. Посмотрела. Потом посмотрела на меня. И сказала:
— Она сумасшедшая. Она выдумала всё. Она хочет забрать у меня сына. Она…
Голос у неё сорвался. Она заплакала. Настоящими слезами. Я смотрела на неё и не понимала. Это было искренне. Она верила в то, что говорила. Она действительно считала, что я — сумасшедшая, которая хочет забрать у неё сына. Сергей смотрел на неё. На меня. Потом сказал:
— Я вынужден вызвать вас обоих для дачи показаний.
Дима приехал через час. Он вошёл, увидел мать в слезах, увидел меня с документами. И сказал:
— Аня, что ты наделала?
Не «что случилось?». Не «как ты?». А «что ты наделала?». Я смотрела на него. И в этот момент я поняла. Он всё знал. С самого начала. Он знал про документы. Он знал про подпись. Он знал про мать. Он всегда знал. И он выбрал её. Не меня. Её.
Я достала телефон. Включила запись. Голос Кати. «Она смотрела, как он тонет…» Валентина Петровна услышала. Её лицо изменилось. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И сказала:
— Это ложь. Это всё ложь. Она мне мстит. Она…
И упала. Прямо на пол. Сергей бросился к ней. Дима закричал. Я стояла и смотрела. На её лицо. На его руки. На телефон в своей руке. И думала: вот и всё. Вот и всё.
В больнице ей поставили инсульт. Она лежала в реанимации. Дима сидел у её постели. Я стояла в коридоре. Сергей подошёл ко мне.
— Мы проверили доверенность. Подпись подделана. Но есть проблема. Срок давности по этому делу истекает через месяц. Если она не придёт в себя — дело закроют. А если придёт… Она скажет, что ты сама подписала.
Я молчала. Потом спросила:
— А что с Костей?
Сергей посмотрел на меня.
— Мы подняли архив. Дело было закрыто как несчастный случай. Но есть свидетели. Соседи. Они говорили, что Валентина Петровна в тот день была… странная. Кричала на Костю. Но никто не видел, что произошло на реке. Кроме Димы.
Я зашла в палату. Дима сидел на стуле. Смотрел на мать. Я села рядом. И сказала:
— Расскажи мне про Костю.
Он молчал долго. Так долго, что я подумала, что он не ответит. Потом заговорил. Тихо. Как будто сам себе.
— Он не утонул. Он… Он хотел уплыть. Далеко. Чтобы она испугалась. Чтобы она перестала его контролировать. Он сказал мне: «Смотри, как она занервничает». И поплыл. А она… Она стояла. И смотрела. И не звала на помощь. Я кричал. Я хотел прыгнуть. Но она схватила меня за руку. И сказала: «Не смей. Ты — всё, что у меня есть».
Я смотрела на него.
— И ты молчал?
— Я был ребёнком. Я… Я боялся её потерять. Она же… Она же мама.
Я не стала ничего говорить. Просто сидела. Валентина Петровна открыла глаза. Посмотрела на меня. Долго. Потом прошептала:
— Прости… Прости меня…
Я вышла из больницы. На улице шёл снег. Мокрый, тяжёлый. Я достала телефон. Позвонила Лене.
— Я подам заявление. По всей строгости. Но не ради мести. Ради себя. И ради ребёнка.
Лена помолчала.
— Ты беременна?
— Да. И я не хочу, чтобы мой сын рос в семье, где молчат.
Я стояла на крыльце. Смотрела на снег. Потом открыла смс от свекрови. То самое. Первое. Прочитала ещё раз. И удалила. Не потому что простила. А потому что больше не хочу носить это в себе.
Иногда, чтобы начать жить, нужно сначала перестать быть удобной.
Золовка назвала моего сына нахлебником на свадьбе. Утром я отключила 3 автоплатежа её семьи