Двадцать два года я была идеальной женой, и у меня есть тому железобетонное доказательство: муж ни разу не видел, как я плачу.
Я гордилась этим так, как другие гордятся ухоженной дачей или красным дипломом.
Знаешь, есть женщины, которые приходят домой и сразу вываливают на мужа весь свой нелегкий день. Начальница, давление, соседка сверху, цены на гречку. Я никогда такой не была.
Я приходила, снимала туфли и спрашивала: «Ну, как там твои железяки?» И Слава рассказывал про свои станки, а я исправно смеялась в нужных местах.
Мою подругу Фаину я знаю с института. Мы вместе сдавали сопромат, вместе рыдали из-за одного и того же красавца-аспиранта, вместе красили волосы хной прямо над общежитской раковине. И она вот уже лет десять звонит мне по вечерам и жалуется на своего Лёву.
«Он меня игнорирует, Вер»,— сказала она однажды, и голос у неё был такой жалобный, словно ее неделю не кормили.— «Я ему говорю, что у меня на работе сокращения, что мне страшно, а он кивает и смотрит свой футбол».
«А ты не говори»,— ответила я.
«Как это не говори? Он же мой муж!»
«Вот именно. Муж, а не жилетка для жалоб. Фая, ну сама подумай, кому нужна женщина, которая приносит в дом каждую свою неприятность?»
Она замолчала. Я слышала, как у неё на кухне свистит чайник, и почему-то подумала, что она сейчас обидится и бросит трубку. Но Фаина только вздохнула и сказала: «Тебе легко говорить. У тебя Слава золотой».
И правда золотой. Я в это верила.
Представь себе нашу квартиру. Пятый этаж, окна с видом на высоченные тополя, в прихожей висит мой вязаный шарф, который Слава называет «цветным удавом». В шкафу его рубашки развешаны по цветам, потому что так ему нравится. На подоконнике любимый фикус
В этом доме никогда не было скандалов.
Мы не ругались даже во время ремонта, а это, между прочим, почти подвиг. Когда плиточник положил кафель в ванной криво, я просто рассмеялась и сказала: «Зато теперь у нас здесь авангардная авторская работа». Слава хохотнул, обнял меня, и мы пошли ужинать.
Я давно вывела для себя правило, и оно казалось мне мудрым. Мужчина не должен становиться для тебя всем на свете. Он не психолог, не мама, не подушка для слёз. Хочешь, чтобы тебя любили? Будь ему в радость. Будь лёгкой.
Слабых никто не любит.
Это красивая легенда, что сила женщины в слабости. Я видела, чем эта легенда заканчивается. У Фаины в прихожей стоит чемодан Лёвы, который он периодически собирает, а потом разбирает.
«Ты слишком многого от него ждёшь», — говорила я ей за кофе в маленькой кондитерской у рынка, где подают эклеры гигантских размеров. — «Ты хочешь, чтобы он вникал во всё. Чтобы сочувствовал каждой твоей мигрени. Это нереально, Фая».
«А чего тогда ждать?»— Она ковыряла эклер ложкой и крем лез наружу, как зубная паста.— «Зачем тогда вообще нужен муж?»
«Чтобы было весело. Чтобы было с кем в кино пойти. Чтобы кто-то держал тебя за руку в самолёте».
«А если мне не весело?»
«Тогда сделай так, чтобы ему было весело. А все невеселое неси подругам».
И Фаина несла. Мне. Я слушала, кивала, говорила правильные вещи и чувствовала себя очень взрослой.
Первую странность я заметила весной. Слава стал задерживаться по средам.
Ничего страшного, правда. Он приходил часов в восемь вместо шести, пах улицей и чуть-чуть мятой, как пахнут дешёвые мятные леденцы. На вопрос отвечал коротко: «Совещание у главного. Опять про поставки».
Я не спрашивала больше. Лёгкая женщина не допрашивает.
Лёгкая женщина ставит на стол запечённую рыбу с лимоном и рассказывает, как соседский мальчишка учит попугая говорить «мама».
А у меня в ту же весну случилась своя история, про которую Слава так и не узнал. На плановом осмотре врач долго водил датчиком по моей груди, потом ещё дольше молчал, потом сказал слово «образование».
Я вышла из кабинета, купила в ларьке мороженое и съела его на лавке, хотя был апрель и дул северный ветер, и над горами клубились снеговые облака.
Почему я ему не сказала?
Потому что это была бы туча. Огромная, чёрная, на весь потолок. Я представила его лицо, его растерянность, эти беспомощные мужские вопросы: «А что теперь? А сколько? А это лечится?» И решила, что сначала всё выясню сама. А потом уже расскажу.
Легко, с улыбкой, в прошедшем времени: «Представляешь, у меня тут была маленькая неприятность».
Мне назначили анализы. Потом ещё анализы. Потом консультацию в областном центре, в большом сером здании за вокзалом, куда я ездила по понедельникам, говоря Славе, что записалась в бассейн.
«В бассейн?»— Он поднял брови.— «Ты же воду не любишь».
«Вот и научусь любить. Возраст, Слав. Спина».
«Молодец»,— сказал он и поцеловал меня в висок. — «Ты у меня вообще молодец».
И вот я сижу на жёстком стуле в очереди, вокруг люди с папками, женщина напротив вяжет что-то зелёное и считает петли, а мне звонит Фаина.
«Вер, Лёва опять ушёл. С чемоданом. Насовсем, говорит».
«Опять?»— Я прижала телефон к уху и отвернулась к окну.— «Что ты ему сказала?»
«Ничего. В том-то и дело. Я послушалась тебя. Два месяца молчала. Не жаловалась, улыбалась, пекла ему пироги с капустой. А он вчера сел и говорит: я тебя не узнаю, ты как чужая стала. Ты мне больше ничего не рассказываешь».
Я хотела ответить что-то мудрое, но тут медсестра выкрикнула мою фамилию. Я сказала Фаине: «Перезвоню» и пошла в кабинет, где мне сообщили, что образование доброкачественное, но убрать его всё равно надо.
Вечером я перезвонила. Фаина уже не плакала, а только шмыгала носом.
«Он вернётся»,— сказала я.— «Он всегда возвращается».
«Может быть. Вера, а ты ему правда всё-всё не рассказываешь? Слава знает, что у тебя, например, с мамой было, когда она болела?»
Я задумалась. Мама болела три года назад, долго и тяжело. Я ездила к ней в посёлок каждые выходные, меняла простыни, кормила с ложки. Слава знал, что мама «приболела». Он даже передавал ей апельсины.
«В общих чертах»,— сказала я.
«А ты когда-нибудь при нём ревела?»
«Фая, ну зачем ему это?»
Она помолчала, и я опять услышала у неё тот самый свистящий чайник.
«Не знаю, Вер. Может, чтобы он был не гостем в твоей жизни. А ее участником».
Я тогда рассмеялась. Честно. Мне показалось это очень Фаиной фразой: немножко театральной, немножко из сериала.
Операцию мне назначили на июнь. Маленькую, на полдня, с выпиской к вечеру. Я всё рассчитала: Слава как раз собирался на три дня в командировку в Ярославль, на какой-то завод, где у них постоянно ломались станки. Я уеду утром, вернусь вечером, а к его приезду буду свежая, как огурец, и никто ничего не узнает.
В день операции я проснулась в пять утра.
Слава уже ушёл на поезд, на столе лежала его записка: «Не скучай. Позвоню». Почерк у него размашистый, буквы валятся вправо, будто торопятся куда-то. Я сложила записку в карман халата и поехала.
В сером здании за вокзалом меня положили в палату на четверых. На соседней койке лежала старушка с синим платочком и рассказывала всем, что внук у неё программист и зарабатывает больше министра.
У окна дремала девушка с татуировкой ласточки на запястье. Четвёртая койка пустовала, и на ней кто-то забыл журнал про рыбалку.
Забавно, подумала я. Какой-нибудь мужик читал, пока жена лежала.
После наркоза всё было вязко, как в киселе. Я помню потолок с квадратными лампами, помню, что хотела пить, и что медсестра, полная женщина с добрыми руками, сказала: «Спите, милая, спите, всё хорошо».
Когда я очнулась по-настоящему, было уже около трёх.
Меня отпустили погулять по коридору, чтобы я немного расходилась. Я накинула кофту и пошла медленно, держась за стенку, мимо дверей с табличками и стендов с советами про здоровое питание.
И на третьем этаже, у окна, возле автомата с водой, я увидела Славу.
Он стоял ко мне спиной. Та же клетчатая рубашка, в которой он утром уехал в Ярославль. Те же плечи, чуть сутулые, как будто он всю жизнь проходит под низкой притолокой. В руке у него была бумажка, он её читал, шевеля губами, и потом сложил вчетверо и сунул в нагрудный карман.
Я его не окликнула. Во мне будто всё сразу остыло, и одновременно стало горячо в щеках, как в детстве, когда тебя поймали на вранье.
Что я подумала в ту минуту? Не про болезнь. Я подумала: вот оно, среда, совещания, мятные леденцы. У него кто-то здесь лежит. Кто-то, кого он навещает. Кто-то, ради кого он врёт про Ярославль.
Но самое нелепое, что мне не стало обидно за себя, мне стало больно за свою выстроенную систему. Я же всё делала правильно. Я была лёгкой все эти годы.
Он повернулся сам. Наверное, почувствовал мой взгляд. Увидел меня в больничной кофте, с пластырем на груди под расстёгнутым воротом, с растрёпанными волосами.
«Вера?»— Он сказал это так тихо, что я скорее прочитала по губам. —«Ты что тут делаешь?»
«А ты?»
Мы стояли метрах в пяти друг от друга, и никто не делал шага вперед. За окном ехал трамвай, и я почему-то запомнила, что он был красно-белый и совсем пустой.
«Я… Меня… Слушай, это ерунда, я потом объясню»,— сказал Слава. И улыбнулся той самой улыбкой, которой я улыбалась ему, когда кафель в ванной лёг криво.
И тут меня осенило.
«Слав, так это ты здесь по средам?»
Он молчал.
«Это не совещание у главного, да?»
Он посмотрел на свою руку, на мой пластырь. Потом полез в нагрудный карман и протянул мне сложенную вчетверо бумажку.
Это было направление. Отделение, фамилия врача, дата. Диагноз я прочитала два раза, потому что буквы у меня прыгали. Серьёзный. Из тех, про которые говорят «будем наблюдать» и «главное, вовремя».
«С марта»,— сказал он. —«Я не хотел тебя грузить. Ты у меня такая… лёгкая. Весёлая. Я подумал, зачем тебе это. Сначала разберусь сам, потом расскажу. Смешно, да?»
Мне не было смешно.
«А Ярославль?»
«Нет никакого Ярославля. Мне сегодня процедуру делали. Я на три дня у Лёвы договорился переночевать, чтобы ты не видела, как меня мутит».
У Лёвы. У того самого Лёвы, который сидел с чемоданом у Фаины в прихожей. Выходит, Лёва знал. Выходит, Фаина, может быть, знала тоже. Выходит, все знали, кроме меня, потому что я очень старалась не знать ничего тяжёлого и ничего тяжелого не говорить.
Мы сели на скамейку у автомата с водой. Он держал меня за руку, неловко, как держат чужого ребёнка на переходе.
Мимо прошла та полная медсестра с добрыми руками, посмотрела на нас и ничего не сказала. Наверное, она видела такие пары. Людей, которые встречаются в коридорах больниц и знакомятся здесь заново.
Вечером того же дня мне позвонила Фаина.
Я лежала дома на диване, Слава на кухне гремел кастрюлями и ругался на сковородку, потому что никогда в жизни не готовил омлет.
«Вер, Лёва вернулся»,— сказала Фаина. —«Пришёл и говорит: рассказывай. Всё рассказывай, я, говорит, соскучился по твоему нытью. Представляешь? Соскучился по нытью!»
«Представляю»,— ответила я.
«А ты чего такая? Голос какой-то не твой».
Я посмотрела на дверь кухни. Оттуда пахло подгоревшим маслом и чем-то очень домашним.
«Фая, помнишь, ты сказала, что без жалоб муж получается гостем?»
«Ну?»
«Ты была права. Только наполовину».
«Это как?»
Я помолчала, подбирая слова. Слава за стенкой уронил крышку, чертыхнулся и крикнул: «Вер, а соль у нас где? Я до сих пор не знаю, где у нас соль!»
«Гостем становится не только он»,— сказала я Фаине.— «Я тоже была гостьей в собственном браке. Такой, знаешь, приятной гостьей, которая всегда приходит с тортиком и никогда не остаётся ночевать».
Фаина не ответила. Я слышала, как у неё на кухне привычно свистит чайник, и Лёва где-то рядом басом спрашивает про сахар.
Сейчас осень. Тополя за нашим окном облетели, фикус на подоконнике выпустил новый лист, огромный и глянцевый. Мой пластырь давно сняли. Славины анализы хорошие, врач говорит «стабильно», и мы теперь ездим в серое здание вместе, по средам, потому что так удобнее.
Я по-прежнему думаю, что мужчина не может стать для женщины всем на свете.
Это и правда нереально.
Но я больше не уверена, что знаю, где именно кончается «грузить» и начинается «жить вместе».
Вчера Слава пришёл с работы, снял ботинки, сел на табурет в прихожей и сказал: «Вер, у меня был ужасный день. Хочешь, расскажу?» И я вдруг поняла, что за двадцать два года он спросил это впервые. А я впервые ответила: «Хочу».
Потом мы долго сидели на кухне, и он жаловался на поставщиков, а я жаловалась на давление, и оба мы были ужасно, невыносимо тяжёлыми. Фаина бы гордилась.
А ночью я достала из кармана старого халата его июньскую записку. «Не скучай. Позвоню». Я перевернула её, чтобы убрать в шкатулку, и увидела на обороте то, чего не заметила тогда, в пять утра, торопясь на свою тайную операцию.
Там было написано мелко, карандашом, почти стёрто: «Вера, мне страшно. Если хочешь, спроси меня, где я на самом деле».
Он всё-таки попробовал сказать.
Отцовские чувства