Но один вопрос невестки быстро сбил с неё спесь.
Телефон Тимофея зазвонил, когда Алёна разливала по тарелкам суп.
Он посмотрел на экран и сразу встал из-за стола.
— Мама, — сказал он, хотя Алёна и так поняла.
Он ушёл в коридор. Алёна села, взяла ложку и стала ждать. Суп был куриный, с домашней лапшой, которую она раскатывала вчера вечером после работы. Тимофей любил именно такой.
Из коридора доносился его голос, тихий и виноватый.
— Да, мама. Сколько? Ну, поищу. Нет, не переживай. Сегодня переведу.
Он вернулся, сел и взял ложку. Суп уже остыл.
— Стиральная машина у неё сломалась, — сказал он, не глядя на жену. — Совсем. Мастер сказал, чинить нет смысла. Новая нужна.
— Сколько?
— Двадцать пять. Там с установкой.
— Тимофей, ты же в прошлом месяце ей тридцать перевёл. На санаторий.
— Ну это же разное. Санаторий для здоровья, а машинка для быта. Без стиральной машины как? Руками стирать в шестьдесят два года?
Алёна ничего не ответила. Тимофей доел суп, взял телефон и ушёл в комнату. Через минуту Алёна услышала, как пискнуло уведомление о переводе.
Они были женаты шесть лет. Поженились, когда Алёне было двадцать семь, а Тимофею тридцать. Снимали двушку в спальном районе, на седьмом этаже, с видом на школьный стадион. Мечтали о своей квартире.
Тимофей работал инженером-проектировщиком в нефтегазовой компании и получал хорошо, около ста сорока тысяч. Алёна была логопедом в детском развивающем центре и получала пятьдесят. По вечерам и в субботу она брала частных учеников, ещё тысяч пятнадцать сверху.
Валентина Петровна, мать Тимофея, жила одна в однушке на другом конце города. Отец Тимофея ушёл из семьи, когда тому было семь, и с тех пор мать растила сына одна. Тимофей об этом всегда помнил.
Когда Алёна только познакомилась со свекровью, Валентина Петровна показалась ей приятной женщиной. Аккуратная, разговорчивая, всегда с пирогами. Иногда она просила у сына денег. На лекарства, на новый чайник, на подарок подруге. Пять тысяч, семь. Тимофей переводил без споров. Алёна считала это нормальным. Мать одна, пенсия маленькая. Сын помогает.
Но со временем суммы росли. Сначала пятнадцать в месяц. Потом двадцать пять. Потом Валентина Петровна захотела поменять окна, потом новую кухню, потом ей понадобился зубной протез, потом путёвка в санаторий. Тимофей переводил, не спрашивая. Иногда в месяц уходило сорок, пятьдесят, шестьдесят тысяч. Почти половина его зарплаты.
Алёна начала это замечать. Не по переводам, переводы она не видела. По тому, как менялся их собственный бюджет.
Квартиру они хотели купить уже четвёртый год. Договорились копить каждый на свой счёт, а потом сложить. Алёна старалась откладывать по десять-пятнадцать тысяч в месяц, а с частных учеников добавляла, когда получалось. У неё на счёте за четыре года собралось шестьсот двадцать тысяч. Тимофей говорил, что откладывает по тридцать, иногда больше.
— У меня там уже почти девятьсот, — говорил он, когда Алёна спрашивала. — Ещё немного, и на взнос хватит.
Но обещанный год всё тянулся. Прошло несколько месяцев, потом ещё несколько, а денег по-прежнему не хватало. Каждый раз оказывалось, что пока не хватает. То премию не дали, то пришлось помочь маме, то сломалась машина.
В позапрошлом году они собирались в отпуск в Калининград. Алёна полгода выбирала маршрут, читала про Куршскую косу, нашла недорогой гостевой дом в Зеленоградске. За неделю до вылета Тимофей сказал, что придётся отменить.
— Тимофей, почему?
— Денег сейчас нет свободных. Маме кухню делаем. Ну правда, Алёна. Потом съездим.
Не съездили. Ни в позапрошлом году, ни в прошлом.
Ремонт в съёмной квартире, который они хотели сделать хотя бы косметический, тоже отложили. Хозяйка разрешала переклеить обои и поменять линолеум за свой счёт. Тимофей сказал, что смысла нет вкладываться в чужое. Алёна согласилась, но обои в спальне так и висели с пятном от потёкшего когда-то потолка.
А в последний год Тимофей начал говорить о её расходах.
— Алёна, ты на маникюр сколько тратишь?
— Две с половиной.
— В месяц?
— Раз в три недели.
— Ну вот, это же лишние деньги. Можно самой красить. И кофе ты на работе покупаешь каждый день. Это тоже тысячи три в месяц выходит. Давай экономить, а? Мы же на квартиру копим.
Алёна перестала ходить на маникюр. Перестала покупать кофе. Новую куртку на осень не купила, ходила в старой. Взяла ещё двух учеников по субботам, теперь работала шесть дней в неделю. Считала каждую тысячу. Ей казалось, что если она будет экономить ещё сильнее, квартира станет ближе.
Квартира не становилась ближе.
В конце октября Тимофей пришёл домой поздно. Сел на кухне, долго молчал, крутил в руках вилку.
— Алёна. Мне надо с тобой поговорить.
— Говори.
— Я тут посчитал. Нам на взнос не хватает. Тысяч четыреста. Я нашёл вариант. Ну, чтобы быстрее. Давай возьмём кредит. Потребительский, на четыреста. Добавим к взносу, купим квартиру уже этой весной. А потом я быстро закрою, у меня зарплата хорошая.
Алёна отложила чашку.
— Кредит? Тим, а твои девятьсот? Ты же говорил, у тебя на счету девятьсот тысяч. С моими шестьсот двадцать это полтора миллиона. На взнос за двушку хватает.
Тимофей смутился.
— Ну… Там не совсем девятьсот. Там меньше. Я маме кое-что давал.
— Сколько меньше?
— Ну… Это не важно. Давай кредит возьмём, и всё.
— Хорошо. Возьми.
— Вот в том-то и дело. — Тимофей отвёл глаза. — Мне банк не одобряет. Я подавал заявку. Три банка. Все отказали. Я не знаю почему. Наверное, у них там какие-то глюки. Может, из-за компании, у нас сейчас проверки. Давай ты оформишь. На себя. А платить буду я.
Алёна смотрела на мужа.
Человеку, который получает сто сорок тысяч, официально, по трудовому договору, в крупной нефтегазовой компании, три банка отказали в кредите на четыреста тысяч. Почему-то.
Она вспомнила, как полгода назад ему звонили с незнакомых номеров, и он сбрасывал. Как он теперь никогда не оставлял телефон на столе. Как каждый раз, когда приходило уведомление из банка, он быстро его смахивал.
— Тимофей, — сказала она медленно. — Куда делись твои накопления?
— Алёна, ну я же говорю, маме давал.
— Сколько?
— Ну я не помню точно.
— А почему тебе банки отказывают?
— Я не знаю. Говорю же, глюк какой-то.
— Тимофей. У тебя есть другие кредиты?
Тимофей молчал.
— Тим. Покажи мне свои счета. Все. И все долги, если они есть. Прежде чем я подпишу хоть что-нибудь.
Он встал из-за стола.
— Ты мне не доверяешь, что ли? Я твой муж! Ты хочешь, чтобы я перед тобой отчитывался?
— Я хочу знать, на что я буду брать кредит на своё имя. Это нормально.
— Нет, это ненормально! — Тимофей повысил голос. — Нормальные жёны мужьям доверяют! А ты как прокурор!
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью. Алёна осталась сидеть на кухне. Ей было не страшно. Ей было очень тревожно. Как бывает, когда понимаешь, что на самом деле всё гораздо хуже, чем ты думала, но ещё не знаешь насколько.
Через полчаса в дверь позвонили.
Алёна открыла. На пороге стояла Валентина Петровна в пальто и с сумкой.
— Здравствуй, Алёна. Тимоша позвонил. Сказал, у вас тут скандал. Я приехала разобраться.
Она прошла в прихожую, не дожидаясь приглашения. Тимофей вышел из комнаты и обнял мать.
— Мама, спасибо, что приехала.
Они ушли на кухню. Алёна задержалась в коридоре, снимая с вешалки полотенце, и услышала, как муж говорит матери вполголоса:
— Мама, это всё из-за неё. Денег нет, потому что она тратит много. А теперь кредит не хочет брать. Я ей объясняю, что так быстрее, а она упёрлась.
Алёна замерла с полотенцем в руках. «Тратит много». Она, которая полгода не ходила на маникюр. Которая работала шесть дней в неделю. Которая ходила в старой куртке.
— Ох, Тимоша, — вздохнула Валентина Петровна. — Я же тебе говорила. С такой женой каши не сваришь.
Алёна повесила полотенце на место и прошла в спальню. Достала из комода свою папку с документами. Выписку со своего накопительного счёта она заказала в банке ещё в сентябре, чтобы понимать, сколько у них на взнос. Хотела показать Тимофею. Не успела.
Дверь в спальню открылась. На пороге стояла Валентина Петровна. Она прошла внутрь, не спрашивая, остановилась посреди комнаты, возле кровати. Оглядела спальню: пятно на обоях, открытый шкаф, Алёну с папкой в руках.
— Ну что, Алёна. Давай поговорим как женщины.
— Давайте.
— Тимоша мне всё рассказал. Ты мужа своего в чём-то подозреваешь. Требуешь от него отчёты. Счета ему показывай, долги ему показывай. Это что такое? Ты кто такая, чтобы мужа контролировать? Он мужчина, он сам решает, что ему с деньгами делать.
Тимофей стоял в дверях спальни за спиной матери и молчал.
— Валентина Петровна, — сказала Алёна. — Тимофей просит меня взять кредит на четыреста тысяч на своё имя. Я хочу понять, зачем.
— А тебе какая разница? Он сказал, на квартиру. Значит, на квартиру. Не веришь мужу, что ли?
— Я хочу увидеть его счета.
Валентина Петровна сложила руки на груди. Подбородок у неё поднялся.
— Чего ты вечно лезешь туда, куда тебя не просят? Деньги сына — не твоё дело! — свекровь стояла посреди спальни, как хозяйка.
Алёна не стала спорить. Она посмотрела на свекровь. Долго, внимательно. Потом перевела взгляд на мужа, который стоял в дверях и смотрел в пол.
Потом снова на свекровь.
— Хорошо, Валентина Петровна, — сказала она спокойно. — Деньги вашего сына не моё дело. Я согласна. Тогда объясните мне, пожалуйста, одну вещь. Почему кредит, который нужен вашему сыну, должна оформлять на себя я? Если его деньги меня не касаются, почему его долги должны стать моими?
Валентина Петровна открыла рот. И закрыла.
В спальне стало тихо. Было слышно, как за окном на стадионе кто-то стучит мячом о стену.
Свекровь медленно повернулась к сыну.
— Тимоша. Какие долги?
Тимофей не ответил. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и лицо у него было серое.
— Тимоша, — повторила Валентина Петровна уже совсем другим голосом. — Какие долги? О чём она говорит?
Тимофей прошёл в спальню и сел на край кровати. Закрыл лицо руками.
— Мама. Алёна. Я… — Он долго молчал. Потом достал из кармана телефон, разблокировал и протянул Алёне. — Вот. Смотри.
Алёна взяла телефон. На экране было открыто банковское приложение. Потом другое. Потом третье. Четыре потребительских кредита в трёх разных банках. Две кредитные карты с лимитом по двести тысяч, обе выбраны почти до нуля. Микрозаём на пятьдесят тысяч, взятый в августе. В одном из банков висела просрочка в два месяца.
Алёна считала молча. Общий долг выходил около миллиона трёхсот двадцати тысяч. Ежемесячные платежи почти восемьдесят тысяч.
— Тимофей, — сказала она тихо. — А накопления? Твои девятьсот?
— Их нет, Алёна. И никогда не было. Я… Я начал откладывать в первый год. Тысяч сто собрал. А потом маме понадобились окна. Потом кухня. Потом зубы. Потом санаторий. Я отдавал, отдавал. А потом зарплаты перестало хватать. Мама просила, а у меня не было. Я взял первый кредит. Маме на кухню. Потом не смог его платить и взял второй, чтобы закрыть первый. А маме всё равно надо было. Я ей не мог сказать, что денег нет.
Валентина Петровна стояла посреди спальни и смотрела на сына. Лицо у неё стало растерянным.
— Тимоша. Ты кредиты брал? На мою кухню?
— Да, мама. На кухню. На окна. На санаторий. На машинку, которую ты сегодня попросила. Я её с кредитки оплатил.
— Я же не знала…
— Ты не спрашивала, мама. Ты просто звонила и говорила сколько.
Алёна сидела на кровати с его телефоном в руках.
— А сейчас? — спросила она. — Зачем тебе четыреста?
Тимофей долго молчал.
— Просрочку закрыть. Там два месяца. Они уже коллекторам передать грозятся. Мне банки больше не дают. У меня кредитная история испорчена. Я подумал, ты возьмёшь на себя. Тебе одобрят, у тебя история чистая. Я закрою просрочку, перекредитуюсь. А маме… Маме дальше буду как-нибудь. Я думал, никто не узнает.
Алёна положила телефон на покрывало.
Значит, вот так. Четыре года она экономила. Перестала ходить на маникюр, перестала покупать кофе, работала по субботам. Отказалась от Калининграда. Ходила в старой куртке. А он последнее время уверял её, что на его счёте почти девятьсот тысяч. Говорил, что не хватает, потому что премию не дали. А последние полгода вообще говорил, что денег мало, потому что она много тратит. Своей матери он сказал это полчаса назад. На её кухне. Пока она стояла в коридоре с полотенцем.
Ей стало не так обидно из-за долгов. Долги можно было закрыть. Обидно было из-за другого. Он четыре года смотрел, как она урезает себе всё. И молчал. Ему было проще, чтобы виноватой считала себя она, чем сказать матери «нет». Ему было проще сделать кредит на жену, чем один раз расстроить маму.
— Тимофей, — сказала Алёна. — Я не буду брать никакой кредит на своё имя.
— Алёна…
— Нет. Ни на четыреста, ни на сто. Ни на что.
Она встала.
— А теперь ты скажешь маме правду. Сейчас. При мне. Что денег больше нет. И что больше ты ей давать не будешь.
Тимофей поднял голову и посмотрел на мать. Валентина Петровна стояла у шкафа и держалась рукой за дверцу.
— Мама, — сказал он хрипло. — Я больше не смогу тебе давать деньги. Совсем. У меня долгов на миллион триста двадцать. Я не знаю, как их закрыть. Я тебе больше ничего не дам. Прости.
Валентина Петровна смотрела на сына. Лицо у неё сначала было растерянное, потом начало меняться.
— То есть как это не дашь? — спросила она. — Тимоша, а я как жить буду? У меня пенсия шестнадцать тысяч!
— Мама, ты жила на неё до того, как я начал тебе давать. Ты справлялась.
— Это она тебя настроила! — свекровь повернулась к Алёне. — Это ты! Ты его против матери науськала! Я его одна растила! Ночами не спала! А теперь мне кусок хлеба пожалели! Неблагодарные!
— Мама, это не Алёна, — Тимофей встал. — Это я. Я врал тебе, что у меня есть деньги. И ей врал. Я сам во всём виноват.
— Тимоша, ты же не серьёзно. Ну хоть пять тысяч в месяц…
— Нет, мама. Ни пяти. Пока я не закрою кредиты.
Валентина Петровна долго смотрела на сына. Потом прошла мимо него в коридор. Надела пальто, не застёгивая. У двери обернулась.
— Вот как вы со мной. Я запомню. Оба запомню.
Дверь хлопнула. В спальне снова стало тихо.
Тимофей сел обратно на кровать.
— Алёна. Ты уйдёшь?
Алёна посмотрела на него. На пятно на обоях за его спиной. На свою папку с выпиской на покрывале.
— Не знаю, Тимофей. Пока не знаю.
Она не ушла. Но в ту ночь легла спать на диване в гостиной.
Утром они долго говорили на кухне. Алёна сказала, что не уйдёт, если он сделает три вещи. Пойдёт в банк и попробует реструктуризировать просрочку. Продаст машину и закроет хотя бы часть долга. И перестанет ей врать. Совсем. Ни про деньги, ни про маму, ни про что.
— А как мы будем? — спросил Тимофей. — С квартирой?
— Никак, Тимофей. Квартиры пока не будет. Мои деньги остаются моими. Твои долги твоими. Общих кредитов у нас не будет. Никогда. Пока ты не закроешь всё сам.
— Ты мне больше не доверяешь.
— Нет, Тимофей. Пока не доверяю. Ты сам это сделал.
Он кивнул.
В тот же день Алёна перевела свои шестьсот двадцать тысяч на новый вклад в другом банке. Отдельный, только на своё имя. Пароль поменяла. Тимофею о нём рассказала, но доступа не дала. Он не просил.
Через неделю Тимофей продал свою «Мазду», которую три года назад купили после продажи его старой машины с небольшой доплатой. Выручил девятьсот тысяч. Закрыл микрозаём, обе кредитные карты и самый дорогой из потребительских кредитов. Остались три кредита на четыреста двадцать тысяч. В банке, где была просрочка, ему согласились изменить график платежей. Ежемесячно выходило около тридцати пяти тысяч.
Он стал ездить на работу на метро. Стал брать с собой из дома обеды в контейнерах. Алёна сначала смотрела на эти контейнеры с удивлением, потом привыкла.
Валентина Петровна не звонила сыну три недели. Потом позвонила, коротко, спросила, как дела. Про деньги не говорила. Через месяц позвонила Алёне.
— Алёна, это ты во всём виновата. Он без тебя мне никогда бы не отказал.
— Валентина Петровна, — сказала Алёна спокойно. — Без меня он бы сейчас платил коллекторам. Он вам на кухню брал кредит. На санаторий тоже. На вашу стиральную машину тоже. Вы этого просто не знали.
Свекровь помолчала.
— Он мне ничего не говорил.
— Мне тоже, Валентина Петровна.
Свекровь положила трубку. С тех пор она звонила Тимофею раз в неделю, по воскресеньям, и разговаривали они минут пять. Деньги она больше не просила. Как потом рассказал Алёне сам Тимофей, мать устроилась на полставки вахтёром в школу рядом с домом. Говорила, что дома одной сидеть скучно.
Алёна продолжала работать шесть дней в неделю. Частных учеников по субботам она не бросила. Только теперь всё, что приносили эти ученики, шло на её собственный вклад. На маникюр она снова начала ходить. Раз в три недели. И кофе по утрам на работе снова покупала.
Тимофей молча платил свои кредиты. Каждое первое число месяца он без просьбы присылал ей в мессенджер скриншот из банковского приложения. Остаток долга. Четыреста двадцать. Через месяц триста восемьдесят шесть. Ещё через месяц триста пятьдесят один.
Алёна читала эти скриншоты. Ничего не отвечала, ни сердечек, ни слов. Просто ставила отметку «прочитано».
В начале марта пришёл очередной.
«Остаток задолженности: 279 400 ₽».
Алёна посмотрела на цифру, закрыла сообщение и пошла собираться на субботнего ученика. Восьмилетний Гоша, который не выговаривал букву «р», ждал её к десяти.
— Моя сестра ждет ребенка. Выдели ей комнату в квартире! — заявил муж, указывая на мой кабинет