Тамара Андреевна сидела на моем круглом табурете у подоконника, поджав ноги в войлочных тапках, и пила облепиховый чай из моей любимой глиняной кружки.
— Сахару мало положила, — сказала она, даже не поворачивая головы на стук входной двери. — В следующий раз нормальный бери, а не этот мелкий. Он совсем не сладкий.
Я бросила сумку на обувницу. Рядом звякнула тяжелая латунная связка — массивный дедовский брелок в виде корабельного винта, к которому крепились ключи от нижней щеколды. Свекровь покосилась на связку и сморщила губы:
— Вечно у тебя железо на самом проходе валяется. Грязь только собирает.
— Это мои ключи, Тамара Андреевна, — ответила я, стаскивая сапоги. Ноги гудели после девяти часов за сведением полугодового отчета. — А вы почему не у себя? Мы вроде на выходные не договаривались.
Сергей вышел из коридора, старательно разглядывая экран своего телефона. Большой палец методично листал ленту коротких видеороликов.
— Мама приехала по делу, Марин, — буркнул он, глядя куда-то в плинтус. — У неё кран на кухне опять капает. Я сказал, чтоб у нас пересидела.
— Кран капает в пяти кварталах отсюда, — я прошла к мойке, открыла воду и сполоснула ладони. — Сантехника из управляющей компании вызывают по заявке. Номер диспетчерской на квитанции крупно напечатан.
— Вот сразу видно бухгалтера, — усмехнулась Тамара Андреевна, со стуком опустив кружку на стол. — Всё по бумажкам, всё по талончикам. А то, что мать родная в сырости сидит, это тебе до лампочки. Серёжа, ты ей сказал?
Сергей переступил с ноги на ногу. Экран телефона погас, но в глаза мне муж так и не посмотрел.
— Что он должен был сказать? — спросила я.
— Про метраж, — свекровь расправила на коленях трикотажную юбку. — У вас тут пятьдесят шесть квадратов. Две комнаты. Денис всё равно на следующий год в общежитие собирается перебираться, он сам говорил. Зачем вам вдвоем столько места? Пустые углы отапливать?
— Денис поступает в наш технический университет, — я вытерла руки вафельным полотенцем. — И жить он будет в своей комнате. Дома.
— А я говорю — в общежитие, — отрезала Тамара Андреевна, поднимаясь с табурета. В её голосе зазвенела привычная приказная сухость. — Мужик должен самостоятельным расти, а не под бабьим подолом сидеть. А мне в моем бараке жить невыносимо. Там углы промерзают. Мы с Серёжей посоветовались и решили.
— О чем вы посоветовались? — я повернулась к мужу. — Сергей?
Муж кашлянул, убрал телефон в карман трико и подошел к чайнику:
— Ну чего ты заводишься, Марин. Поговорить просто надо. Без криков.
— Вот именно, — свекровь подошла ближе, пахнуло аптечными каплями и мятными леденцами. — Чего на пустом месте скандалить? Квартиру надо переписать. Сделать по-человечески, на двоих с Серёжей. Половину ему, половину тебе. А мою однушку продадим, долг за свет закроем, остаток на вклад положим под процент. И мне спокойнее, и сын не на птичьих правах.
— Эта квартира куплена на мои деньги, — сказала я очень тихо. — За два года до нашей свадьбы.
— Подумаешь, два года, — фыркнула свекровь. — А обои кто клеил? А ламинат кто стелил? Сын тут каждый гвоздь своими руками вбивал. Ты по закону рассуждаешь, а надо по совести.
— По совести вы сейчас вызовете такси и поедете к себе, — ответила я.
— Не поеду, — улыбнулась Тамара Андреевна, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Я здесь останусь. Посмотрим, кто кого выставит.
Чужой чемодан
В четверг в коридоре стоял серый чемодан с оторванной боковой ручкой. Рядом пристроились две картонные коробки, перевязанные бельевой веревкой.
— Это что? — спросила я, замирая в дверях.
Сергей чинил розетку у зеркала. Отвертка в его пальцах мелко подрагивала, но взгляд был упрямо направлен в стену.
— Мамины вещи зимние, — сказал он хрипло. — У неё балкон течет. Сырость пойдет — шуба испортится.
— В картонных коробках? — я подошла к вешалке.
Тамара Андреевна вышла из спальни Дениса, держа в руках стопку его старых учебников:
— Это на помойку надо. Макулатуру только копите. Я шкаф освободила, пальто свое повесила.
— Вы не имеете права трогать вещи моего сына, — я сделала шаг вперед.
— Я в этом доме порядок навожу! — повысила голос свекровь. — Пока ты на своей стройке сидишь и циферки перебираешь, парень сухомятку ест. Я ему суп сварила. Нормальный, домашний. А ты только полуфабрикаты из морозилки в микроволновку суешь.
— Денису семнадцать лет, — я забрала у неё учебники и положила обратно на тумбу. — И он не просил вас освобождать шкаф.
— А Серёжа просил! — она ткнула пальцем в сторону мужа. — Серёжа пять лет твой ремонт делал, плитку в ванной клал, горбатился по выходным! Он в эту квартиру здоровье вложил, спину сорвал на мешках с ротбандом, а случись что — ты его с одним чемоданом на улицу выставишь? Без копейки?
Я посмотрела на Сергея. Он не бросил отвертку, не обернулся. Только шея у него пошла красными пятнами.
— Сергей, — позвала я. — Ты действительно считаешь, что за уложенную плитку тебе полагается доля в моей квартире?
Он промолчал. Три секунды тишины показались бесконечными. Потом он выдавил:
— Мама просто хочет гарантий. Марин, ну что тебе стоит? Мы же семья. Ты же не собираешься со мной разводиться?
— Не собиралась, — сказала я.
— Ну вот! — всплеснула руками свекровь. — Сама говорит — не собирается! А бумажку подписать жалеет. Значит, врешь. Значит, держишь про запас план, как мужика обчистить. Я таких на складе сотнями видела. Гладенькие, вежливые, а сами копейку чужую зубами выгрызут.
Я вспомнила, как позавчера случайно увидела в её расстегнутой тканевой сумке типовой бланк договора дарения доли недвижимости. Три листа с синими печатями нотариальной конторы у метро. Я тогда не сказала ни слова. Подумала: перебесится, уедет, забудет. Пожалела свои нервы. Надо было в тот же вечер выставить её за порог вместе с этим бланком, но я просто закрыла сумку и пошла варить кофе. Это была моя ошибка.
— Вы ничего не получите, — сказала я свекрови в лицо. — Ни метра. Ни доли. Ни по доверенности, ни по суду.
— Посмотрим, — прищурилась Тамара Андреевна. — У меня брат двоюродный в прокуратуре до пенсии сидел. Мы еще проверим, на какие такие деньги честная бухгалтерша в тридцать лет двушку без кредитов купила. Откуда излишки взялись, а?
— Проверяйте, — я шагнула в свою комнату и захлопнула дверь перед её носом.
Лишняя связка
В субботу около полудня в дверь позвонили. Звонок был короткий, деловитый.
Я вышла в прихожую. Сергей сидел на пуфе, завязывая шнурки на кроссовках. Тамара Андреевна стояла рядом в пальто, с победным выражением лица.
— Открой, хозяйка, — усмехнулась она. — К тебе гости.
На пороге стоял плотный мужчина в засаленной спецовке, с лазерной рулеткой на поясе и блокнотом в руках.
— Добрый день, — сказал он, вытирая ботинки о коврик. — ИП Соколов, замер проемов. Вы Тамара Андреевна?
— Нет, — ответила я. — Я Марина. А вы по какому вопросу?
— Так сносить перегородку между кухней и залом будем, — он сверился с записями в блокноте. — Заказчица сказала, со следующей недели старые жильцы съезжают, можно начинать демонтаж. Я приехал балки посмотреть, несущие или нет.
Воздух в коридоре будто застыл. Я медленно перевела взгляд на свекровь.
— Кто съезжает? — переспросила я мастера.
Мужчина замялся, чувствуя неладное, и посмотрел поверх моего плеча на Тамару Андреевну:
— Ну… гражданка вот эта звонила. Сказала, квартира её сына, оформляют перепланировку под студию.
— Мужчина, вы подождите на площадке пять минут, — приторным голосом протянула свекровь, пытаясь оттеснить меня плечом. — Мы сейчас тут семейный вопрос уладим и вас позовем.
— Он никуда не пойдет, — сказала я так громко, что мужчина инстинктивно отступил на ступеньку назад. — И никакой перепланировки здесь не будет. Уходите, пока я не вызвала полицию за проникновение на частную территорию.
Мастер спрятал блокнот в карман куртки:
— Вы между собой разберитесь сначала. Ложный вызов — полторы тысячи рублей, между прочим.
Он повернулся и быстро зашагал вниз по лестнице. Я захлопнула дверь, повернула нижний замок и вынула ключ.
— Ты что творишь, дура? — зашипела Тамара Андреевна, сбрасывая маску благодушия. Лицо её перекосилось, под глазами залегли темные тяжелые складки. — Я задаток человеку отдала! Из своих похоронных денег!
— Зачем вы это делаете? — спросила я, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна перед обрывом. — Зачем вы лезете в мою жизнь?
Свекровь вдруг осеклась. Плечи её опустились, дыхание стало частым, с хрипом.
— А куда мне лезть? — выкрикнула она, и в этом крике впервые прорвалась неприкрытая бабья тоска. — У меня в квартире потолок на кухне осыпается! Трубы гнилые, слесаря за вызов двести рублей дерут и ничего не делают! Пенсия — двадцать две тысячи, из них восемь за отопление отдай! Дочь младшая в Тюмень укатила, раз в полгода открытку пришлет — и вся забота! Серёжка — единственный, кто остался! Я сдохну там одна в углу, и никто не вспомнит! А у вас тут хоромы! Вы жируете, в отпуска летаете, а мать родная по помойкам акции выискивает! Он мой сын! Он должен со мной жить, а не тебе в рот заглядывать!
Она стояла, тяжело дыша, сжимая в кармане пальто сложенные листы. Это была чистая правда. Страшная, убогая, но человеческая правда её одиночества и нищеты.
— Сергей, — я повернулась к мужу. — Ты знал про мастера?
Сергей смотрел на дверной глазок. Руки его были глубоко засунуты в карманы куртки.
— Ну… мама говорила, что так просторнее будет, — пробормотал он. — Чего ты опять скандал раздуваешь? Ну ошиблась она со сроками, бывает.
— Она не ошиблась, — сказала я. — Она уже продала мою квартиру в своей голове. И ты вместе с ней.
Десять минут
— Ничего я не продала! — взвизгнула Тамара Андреевна, шагнув ко мне вплотную. Она выхватила из кармана сложенные листы нотариального бланка и синюю шариковую ручку. — Подписывай! Прямо здесь, на тумбочке! Доверенность на Серёжу подписывай, дрянь!
— Отойдите от меня, — я попыталась сделать шаг назад, к вешалке.
— Не отойду! — она наступала, брызжа слюной. Глаза её горели безумной, исступленной злобой человека, у которого рушится последний расчет. — Ты никуда отсюда не выйдешь, пока подпись не поставишь! Серёжа, держи её!
Сергей отступил к стене, вжав голову в плечи, и просто закрыл глаза:
— Мам, перестань… Марин, ну подпиши ты, потом разберемся…
— Уйдите! — я потянулась к тумбочке, схватила телефон и нажала кнопку быстрого вызова экстренных служб. Палец попал на громкую связь.
— Ах ты милицию мне вздумала?! — взревела свекровь.
Она бросилась на меня всем корпусом. Тяжелая, грузная, пахнущая нафталином и яростью. Её пальцы вцепились мне в правое запястье, выкручивая руку назад, пытаясь выбить мобильник. Я попыталась вырваться, дернулась в сторону двери.
Тамара Андреевна навалилась на меня, с силой заломила мою правую руку за спину и с глухим остервенением толкнула меня локтем в косяк, наваливаясь всем своим семидесятикилограммовым весом.
Раздался сухой, короткий треск. Будто переломили сухую сосновую ветку.
Острая, ослепляющая вспышка боли ударила от предплечья в шею. Я вскрикнула, ноги подогнулись, и я осела на пол возле обувницы, прижимая правую руку к животу. Кисть неестественно съехала вбок, повиснув под странным, уродливым углом.
— Это моя теперь квартира, ты должна её переписать! — прохрипела Тамара Андреевна прямо мне в макушку, тяжело переводя дух и тряся перед моим лицом измятыми листами. — Слышишь меня?! Моя! Мы тебя изведем, ты сама отсюда сбежишь!
Из динамика телефона, валявшегося на линолеуме, отчетливо и громко донесся металлический женский голос оператора службы спасения:
— Служба сто двенадцать, оператор сорок шесть. Ваш адрес зафиксирован: улица Маяковского, дом сорок, квартира шестьдесят три. Нападение? Назовите имя нападавшего! Бригада полиции и скорой помощи направлена по адресу.
В коридоре наступила мертвая тишина.
Тамара Андреевна замерла с поднятой рукой. Бумаги выпали из её ослабевших пальцев и спланировали на грязный коврик. Она перевела взгляд с черного экрана телефона на мою неестественно вывернутую руку, потом на побелевшее лицо сына.
— Что… — прошептала она, и спесь сползла с неё, как старая штукатурка. Лицо посерело, губы задрожали мелкой дрожью. — Что это такое? Серёжа? Она же сама упала… Она сама поскользнулась!
Сергей открыл глаза. Он посмотрел на мою руку, из которой уже начинал наливаться синевой багровый отек, потом на мать. Его затрясло:
— Мама… Ты ей руку сломала.
— Я не ломала! — взвизгнула свекровь, пятясь к вешалке. — Она сама дернулась! Ты же видел, Серёженька, ты же свидетель! Скажи, что она сама напала на меня! Скажи!
Муж молчал. Он смотрел на сломанную руку жены, и в глазах его плескался первобытный, животный ужас.
Прошло ровно десять минут.
Секундная стрелка на настенных часах в прихожей отсчитала шестьсот ударов. Никто не пошевелился. Я сидела на полу, закусив губу до крови, чтобы не закричать от пульсирующего жара в переломанных костях. Свекровь топталась у зеркала, то поправляя берет, то хватаясь за сердце, бормоча под нос:
— Ничего не будет… Мы скажем, что несчастный случай… Серёжа подтвердит…
В дверь с грохотом ударили кулаком:
— Откройте! Полиция!
Сергей дернулся, будто от удара током, и на негнущихся ногах повернул защелку.
На пороге стояли двое сотрудников патрульно-постовой службы в бронежилетах и женщина-фельдшер в синей куртке с оранжевым чемоданом. За их спинами испуганно выглядывала соседка снизу, Лидия Васильевна, кутаясь в цветастый халат:
— Я же говорила, тут душегубство! Грохот такой стоял, будто шкафы крушат!
— Кто вызывал? — старший наряда, сержант с усталым лицом, перешагнул порог и сразу опустил взгляд на меня. — Так. Скорая, проходите к пострадавшей.
Фельдшер опустилась передо мной на колени, быстро разрезала ножницами рукав кофты:
— Закрытый перелом обеих костей предплечья со смещением. Обезболивающее сейчас сделаем. Женщина, держитесь.
— Товарищ сержант! — заголосила Тамара Андреевна, бросаясь к полицейскому и пытаясь всучить ему свои измятые бумажки. — Это недоразумение! Семейная ссора! Невестка неуравновешенная, оступилась на ровном месте, сама руку вывихнула! Мой сын подтвердит, он всё видел от начала до конца! Серёжа, скажи товарищу милиционеру!
Сержант повернулся к Сергею:
— Гражданин, вы свидетель? Что произошло?
Тамара Андреевна впилась глазами в сына. В её взгляде смешались мольба, приказ и прежняя властная уверенность, что он прикроет, как прикрывал всегда.
Сергей посмотрел на мать. Потом перевел взгляд на меня — на мои слезы, которые капали на разорванный рукав, на шприц в руках фельдшера, на серый чемодан в углу.
— Мама её толкнула, — сказал Сергей глухим, чужим голосом. — Схватила за руку и выкрутила назад. Требовала переписать квартиру. Я всё видел.
Тамара Андреевна открыла рот, но звука не последовало. Она медленно осела на пуфик, хватая ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. Вся её спесь, весь командный голос старшего кладовщика испарились без следа. Осталась только немощная, перепуганная старуха в помятом берете.
— Так, — сержант достал планшет с протоколом. — Гражданка, встать. Пройдемте в служебную машину для дачи объяснений. Гражданин, вы следуете с нами в отделение как свидетель. Бригада, вы в какую травматологию везете?
— В городскую клиническую, в седьмую, — ответила фельдшер, накладывая шину на мою руку. — Там сразу снимок и репозиция.
Я поднялась с пола с помощью медсестры. Левой, здоровой рукой я нашарила на тумбочке тяжелый латунный брелок с ключами, подошла к Сергею и разжала пальцы. Связка с сухим стуком упала к носкам его кроссовок.
— Забери, — сказала я.
Он не поднял глаз.
Левая рука
Ключ в замке повернулся туго. Пришлось прижимать сумку коленом к двери, чтобы удерживать равновесие.
Гипс был тяжелым, шершавым, пах сырым мелом и тянул плечо вниз. Врач в травматологии сказал: четыре недели в лонгете, потом контрольный рентген, если смещение не пойдет — снимут, если пойдет — спицы.
Квартира встретила меня запахом остывшего облепихового чая.
На полу в прихожей всё еще валялся растоптанный лист с синей нотариальной печатью. Я наступила на него тапком, прошла на кухню и включила свет. На столе стояла недопитая глиняная кружка. Я взяла её левой рукой, донесла до раковины, вылила темные помои и открыла кран. Мыть посуду одной левой оказалось неудобно: губка выскальзывала, пена летела на фартук. Но я отмыла кружку до скрипа и поставила её на сушилку донышком вверх.
Телефон в кармане завибрировал.
Номер Сергея. Я посмотрела на светящиеся цифры. Не стала сбрасывать. Просто нажала боковую клавишу, заглушая звук, и положила аппарат на край стола. Через минуту экран погас.
В комнате Дениса было тихо. Сын остался ночевать у моего брата, вернется только завтра к обеду. В его комнате серый чемодан свекрови так и стоял раскрытым, с сиротливо торчащим рукавом драпового пальто. Завтра брат приедет с машиной, погрузит все её коробки, отвезет к ней в барак и сгрузит под дверь. Разговаривать там больше не о чем. Заявление по статье о причинении вреда здоровью средней тяжести лежало в дежурной части, следователь обещал позвонить в понедельник.
Я подошла к шкафу в коридоре, приоткрыла дверцу и достала с верхней полки то, за чем заходила в магазин у дома прямо перед травмпунктом.
Маленький бумажный сверток.
Я развернула его левой рукой и зубами. Внутри лежали тонкие кожаные перчатки глубокого брусничного цвета с мягкой шерстяной подкладкой. Дорогие, итальянские, на которые мне всегда было жалко потратить деньги из семейного бюджета, потому что «надо было отложить Серёже на новую зимнюю резину».
Правую перчатку надеть было невозможно — поверх белого гипсового панциря она не налезет еще целый месяц.
Я медленно натянула левую перчатку на здоровую руку. Кожа мягко облегла пальцы, даря сухое, плотное тепло. Я сжала ладонь в кулак, чувствуя упругое сопротивление нового шва.
Потом подошла к входной двери, защелкнула верхний замок, на который раньше никогда не закрывала, и повернула ручку щеколды до упора.
— Квартиру переписывай на меня, иначе разводимся, — заявил муж, не зная, что ответит ему жена